Записки юного некроманта (сборник) (джен)

1.

Солнце лениво выползало из-за горизонта, а проснувшиеся птицы вовсю выводили трели на разные лады. Капли росы сверкали на травинках и паутинках россыпью самоцветных камней. Умытые лёгким ночным дождичком листья деревьев поблёскивали не только яркой зеленью, но и золотом, и багрянцем. В воздухе витал запах влажной земли, грибов, ягод и поздних цветов. Любой бы мог оценить очарование этого утра, но не я. После очередной рабочей ночи — близилась праздничная неделя сбора урожая, и токи магии усилились, нужно было приглядывать за кладбищенскими обитателями — я возвращался продрогший, как мокрый цуцик, и голодный, как мой кот. Нынче я посещал кладбище, которое делили покойники Овеута и Овеукука. Оно находилось недалеко от башни, поэтому шёл домой пешком. На середине пути я успел шесть раз проклясть себя вчерашнего за решение оставить Бурака в хлеву.

Ещё издалека, у развилки дороги — правая ветка вела к деревне, а левая уводила путника к башне Янебе, — я заметил Рину, которая кого-то поджидала. Даже не будучи провидцем, я мог уверенно сказать, что этот кто-то — я. Сегодня ведьма была непривычно просто одета: тёмно-коричневая рубашка, жилетка с опушкой из кроличьего меха, вместо пёстрой юбки — чёрные шаровары. Русые косы были уложены вокруг головы и прикрыты скромным платком. У её ног вился Терентий, не забывая при этом делать остановку и вставать на задние лапы, чтобы заглянуть в корзину ведьмы. Подойдя ближе, я услышал, как он напевает:

— Угости меня яичком утиным. Ну-у угости. Я ж хорошенький. Яичком голубиным накорми. Ну-у накорми. Я ж голодненький.

«Вот же стервец, — подумал я не без обиды. — Мне, значит: "Жрать давай, да побыстрей", — а тут чужой женщине песни напевает, что голодненький и хорошенький».

— Мир твоим делам, некромант, — поприветствовала Рина меня.

— Мир твоим делам, ведущая мать, — ответил с лёгким кивком головы.

— Как ночь прошла? — поинтересовалась ведьма. — Всё спокойно?

— Ха, спокойно. Старушку, похожую на печёное яблоко — такая же круглая и морщинистая, — что пару дней назад схоронили, знаешь?

— Да, матушка Фома.

— Ух, и до чего же активная старушка, я тебе скажу. Пять раз приходилось укладывать обратно в могилу. То ей бочки для капусты нужно подготовить, то одеяла к зиме не проверены на наличие дыр, то необходимо срочно проветрить погреб, то с мужем старшей внучки переговорить о годовалом хряке, а под финал ей захотелось дать пару наставлений невестке младшего сына. Под конец мне пришлось сделать магическую привязку.

— Матушка Фома и при жизни была такой, — понимающе улыбнулась Рина, потом серьёзно посмотрела на меня и сказала: — Ты, наверное, голодный, — и достала из корзины крынку.

— Благодарствую от всего сердца, — произнёс я, принимая кувшин.

Несмотря на опасения того, что меня ждёт впереди, всё-таки сделал глоток из него. К сожалению, я недалеко ушёл от своего кота: в споре между желудком и мозгом чаще выигрывал первый. Внутри оказалось молоко, смешанное с душистым мёдом.

— Нужно кое-куда прогуляться, — вручая мне укутанную в белую ткань большую пышку, сказала Рина, когда я закончил глоток.

— Что ж, давай прогуляемся, — без особого воодушевления согласился с ней. — Прогулка, надеюсь, долгой не будет?

— За тем бугром, — ведьма указала рукой, — есть рощица. Вот туда и пойдём.

2.

— Я хотела собрать свежих корней воронелапотника и грибов, — рассказывала Рина, ведя меня по извилистой тропке мимо деревьев, хватающих за одежду кустарников и поваленных стволов. — Здесь моё секретное место ещё с детства. Корни тут очень крупные и сочные, а вокруг обильно растут моховики…

«Эх, сейчас бы жареных грибочков да со сметанкой», — невольно подумал я. Что поделать — пышка и молоко уже провалились.

— …Сегодня пришла впервые за несколько недель и смотрю: на полянке покров из опавших листьев отличается, будто кто-то в нём ворошился. Ну и решила посмотреть. Чисто из любопытства. Понимаешь?

— Угу, — ответил я и едва не грохнулся, запнувшись о коварный корень.

Ведьма резко остановилась и ткнула палкой, которую подобрала, едва мы вошли в рощицу, в сторону свежей ямки.

— Вот тут.

В свежевыкопанной яме на глубине ладони лежала сваленная в кучу одежда.

«А ей любопытства да и упорства не занимать», — невольно оценив проделанную ею работу, подумал я.

Тёмно-бурые пятна различных размеров на ткани наводили на мысль, что их оставили не землёй и не подливкой. Высмотрев рядом с собой палку длиной в руку, раздваивающуюся на конце, взял её в руки и стал ворошить одежду, отметив про себя три немаловажных детали. Первая: одежда была прочной, без следов ветхости. Вторая: имелись разрывы на ткани в основном в местах, где пришивался рукав или сшивались штанины, и они были окаймлены буро-коричневыми подтёками. Третья: полное отсутствие костей или начинающих гнить останков, хотя запах от вещей исходил едва уловимый, но весьма узнаваемый (особенно для меня).

— Дело нечистое, согласен? — сказала Рина, нарушив тишину.

«Ещё бы. Где-то, возможно, бродят парочка-другая голых неуспокоенных мертвецов», — едва не ответил я, но решил умолчать об этом и серьёзным тоном сказал:

— Нужно будет сообщить старостам деревень, а также отправить птицу в город главе стражи.

— И это всё? — испытующе посмотрев на меня, спросила Рина.

— Разумеется, нет, — покачал головой я. — Помимо этого, ещё попробую связаться с хозяевами, если, конечно, они мертвы, а в здешних краях не завёлся оригинал, любящий устраивать похороны своим вещам, — вытащил из ямы при помощи палки пару особо грязных вещей. — И будем надеяться, что пятна на одежде — это то, о чём мы оба думаем, а не соус по рецепту покойной прабабушки или краска для ворот.

Ведьма пристально следила за тем, как я раскладываю выбранные части чужого гардероба в паре шагов от ямы. Когда принялся вытаскивать вещи, необходимые для призыва, из поясных мешочков, она с интонациями, свойственными людям, которые не желают показаться несведущими в какой-либо области, спросила

— А ты точно сможешь с парой свеч, мотком ниток и пучком трав вызвать души?

— Да, — ответил я и подошёл к Рине. — Как я понял, ты хочешь посмотреть, — и, не дожидаясь ответа, концом палки начертил вокруг неё защитный круг. — Когда я начну призывать души и до самого конца, пока не позволю, молчи и не двигайся с места, — дал ей строгий наказ.

— И всё-таки у тебя получится их вызвать? У тебя так мало…

— А тебя интересует результат или зрелищность? — понимая, к чему она клонит, перебил я. — Думал, тебя не нужно отвлекать блестящими и необычными предметами, как обычных людей.

Мой ответ заставил Рину покраснеть. Но в глазах ведьмы вспыхнул огонёк, который можно было истолковать отнюдь не в мою пользу.

«Ведьм лучше не задевать, даже если ты прав, — поучал меня малого дед по батюшке. — Уж очень они чувствительные особы. Может аукнуться чирьем на заднице и самая невинная оплошность перед ней, а затем ударом по кошельку, ведь лечиться придется у неё или её товарки».

Отогнав мысли о предполагаемой расплате (что-что, а чирей с задницы свести смогу), я принялся за работу.

3.

Привязав к одежде белые нити, сбрызнутые моей свежей кровью, держал их в левой руке и принялся бормотать нараспев слова заклинания призыва душ. Сначала нужно было произнести их вперёд, затем наоборот. Заклинание нужно было произносить таким образом четыре раза; если не было ответа, то это означало, что вещи принадлежат либо живым, либо души их хозяев находятся в плену (а в таком случае нужно проводить другой ритуал). Я произносил уже третий раз заклятие в обратную сторону, когда нити в руке дёрнулись и напряглись. Их цвет изменился с белого на чёрный. Над одеждами появилось три призрачные мужские фигуры. Роста и возраста они были разного, и даже их одежда отличалась, но у каждого за плечами были рюкзаки, что наводило на мысль о том, что передо мной странствующие люди. Пешие путешественники или кочующие рассказчики, мастера или торговцы. Поздняя мысль посетила меня, что я упустил эту деталь при осмотре вещей, вызвав острую досаду.

— Ты звал нас, Мрачный Леш, — лишёнными всяких красок голосами произнесли они. — И мы пришли на твой зов.

— Я желаю знать, каким образом вы покинули мир живых, — требовательно сказал я.

— Мы не скажем, а покажем, — ответили призванные души.

Они превратились в дымку, а нити в моей руке завибрировали. Туманное облако втянулось по ним и проникло в моё тело. Поляна и деревья перед глазами исчезли, их сменила извилистая дорога, которая словно находилась в разных временах года, ибо видел на ней и пыль, и снег, и лужи. Вдоль с одной стороны лежали снежные сугробы, а с другой цвели полевые цветы. Солнце в этом видении висело близко к земле, вызывая некоторую тревогу. Вдалеке я заметил крыши домов, точнее на зимней стороне дымок, идущий вверх из труб. За спиной раздался хруст снега, неторопливый топот, скрип телеги и тихий звон колокольчиков. Вскоре я увидел лошадь с повозкой. Коняга была гнедой масти, тёмная грива и хвост были аккуратно подстрижены, на левой передней ноге у неё был белый чулок под самое колено, а на остальных — носки. Упряжь добротная, украшенная маленькими медными колокольчиками.

— Мир твоему пути, путник, — услышал я со спины голос возницы, звучавший словно эхом в пещере.

Последовало ответное приветствие и обмен фразами, откуда странник держит путь. Хозяин лошади был крепкий светловолосый мужичок, одет опрятно, в обычную крестьянскую одежду (характерную для местной провинции), среднего возраста, ничем не примечательной внешности, но что-то вызвало в нём расположение.

— Хочешь, подвезу тебя до деревни? — предложил возница.

Последовало согласие, вслед за которым перед глазами возникла белая пелена. Когда она прояснилась, я уже сидел за столом и ел похлёбку, а рядом хлопотала ладная хозяюшка. Она ласково расспрашивала о странствиях, которые проделал путник, об оставленных родственниках в родных краях. Хозяйка не забывала также подливать напиток в кружку гостя.

Вскоре пелена вернулась. Третье видение началось с покачивающегося мира. Рядом слышались голоса хозяюшки и возницы, который являлся её супругом. Они уверяли своего гостя, что до пристройки, где он может лечь спать, осталось каких-то несколько шагов. Прежде чем впустить его в здание, первой заходила женщина и ласково говорила с каким-то Лавриком. В её речах проскальзывало слово «покушать». Гость, особо не придавая значения, заходил в пристройку с хозяином, падал на лежанку и засыпал. Пелена.

Четвёртое видение. Чувствовалась тяжесть на груди, которая прерывала сон. В приглушённом свете первое, что вижу: детское лицо красно-коричневого цвета, обрамлённое смолянистыми волосами. Ребёнок пару мгновений смотрит изучающе, затем его рот растягивается в широкой улыбке. Меж щелью тонких губ проглядывают острые тёмные зубки. Ужас, шевеля волосы на затылке, сковывает тело железными цепями. Дитя склонилось к моему лицу и, сделав резкое, словно бросок змеи, движение, вцепилось в нос. Откусив его, ребёнок с чавканьем стал жевать.

Острая боль от полученной раны пронзила и меня. Я едва успел произнести слова, завершающие призыв, которые освободили моё сознание от чужих страданий. Увидев над собой чистую голубизну неба и трепещущие на лёгком ветерке листья, облегчённо вздохнул.

— Всё закончилось, — сказал я не только Рине, но также и самому себе.

4.

Когда я сказал, что всё закончилось, то несколько поторопился. Стояла ещё немалая задача: узнать, кем являлись возница и его супруга и где они живут. Потом нужно будет вместе со стражей явиться к ним и ликвидировать опасную тварь.

Пока мы шли из рощи в сторону развилки, на которой меня встретила Рина, я описал своей спутнице не только людей, которых показали мне души убитых, но и лошадь, и увиденную комнату.

— Я знаю эту семью. Они живут на окраине Овеута. Люди хорошие, хотя за последние пять лет стали более замкнутыми, — выслушав меня, сказала она и задумчиво прибавила: — Это у господина Витача и госпожи Одарки. Они годами пытались завести ребёнка, но даже заговоры столичной ведьмы Окхани не помогли им в их беде.

— Сдаётся мне, что какая-то сердобольная особа посоветовала им: «Коль родить не можете, то слепите дитятко себе да шепните над ним магические слова». Цвет кожи, зубы и движения выдают его неестественное происхождение.

— Ребёнок-кукла! — воскликнула Рина. — Надо же! Я слышала о них только в старинных историях, которым больше ста лет.

От её слов я испытал лёгкий укол зависти. У нас в академии по таким созданиям был годовой курс, потому что простых людей, особенно тех, кто в отчаянии, так и тянет воспользоваться старой магией, но терпения и умений не всегда хватает не только, чтобы следовать инструкции, но и чтобы дочитать её до конца. И преподавал нам Тленный Гер, пятисотлетний лич, которого боится даже верховный совет некромантов. Он умел тянуть соки с нас и в прямом, и в переносном смысле.

— Что ж, расскажешь потом своей ученице о своём редком опыте, — сказал я.

* * *

Я бродил по кладбищу, когда услышал тихий жалобный плач, доносившийся из свежей, едва припорошённой снежной крошкой могилы:

— Деточка моя драгоценная… Как же я без тебя буду-у-у…

Он мне напомнил об истории, что приключилась осенью. О том, как бездетная пара создала себе желанное дитя из глины. Вот только материал они использовали с оскверненного места (мне интересно, чем же занимались мои предшественники!). Тёмная сущность возобладала в нём, и единственная пища, которая подходила ему — сырое мясо. Сначала родители, которые уже привязались к долгожданному ребёнку, скормили ему всю живность со двора. Затем стали покупать её у других. Как-то раз, когда госпожа Одарка играла с Лавриком (таким именем они нарекли своего глиняного сына), тот в азарте игры откусил матери две фаланги на мизинце. С того дня драгоценный ребёнок стал требовать человечину. Если он не получал желанное кушанье, то заболевал. Родительская любовь, не знающая ограничений, толкнула хороших людей на преступный путь: они скармливали своему сыну одиноких путешественников.

В тот же день, когда Рина нашла одежду жертв извращённой родительской любви, а я узнал их судьбу, мы обратились к старосте деревни Овеут. Едва мы закончили рассказ, он собрал деревенских дружинников, и вместе мы отправились в дом господина Витача. Хозяин выслушал молча обвинения, не опровергая ни слова, а когда староста объявил, что нужно провести обыск, и уже двинулся во двор, Витач встал в проёме ворот, словно молчаливый истукан, не пуская никого. Случилась небольшая потасовка. Не без труда трое крепких парней скрутили его. Ребёнка из глины нашли в той пристройке, которую мне показали души. Он сидел на лежанке и глодал, словно пёс, человеческую кисть. Увидев чужаков, Лаврик вовсе не испугался, а наоборот, с радостным смехом воскликнул:

— Лаврик будет кушать! — и кинулся на ближайшего к нему человека.

Этим человеком, по иронии, характерной лишь богам, оказался я. На какое-то мгновение я снова оказался в ужасном видении, что пережил в роще, но мои инстинкты, подкреплённые годами обучения в академии, спасли меня. Поймав желающую укусить тварь в полёте за шкирку, я вышвырнул её на улицу. Силы моего броска хватило, чтобы запустить её в ближайшую стену. Голова существа издала треск, словно разбитый кувшин. Я произнёс забирающее жизнь у оживлённых кукол заклинание (тут нужно сказать спасибо старому хрычу Тленному Геру за муштру), и тело Лаврика обмякло, словно груда черепков. В этот самый момент к нам выбежала женщина с безумным воплем:

— Деточка моя драгоценная, — и кинулась к останкам своего «ребёнка». Прижав их к груди, она протянула: — Как же я жить без тебя буду-у-у…

От её полного разрывающей сердце боли возгласа у меня в тот день волосы на затылке встали дыбом.

Господина Витача и госпожу Одарку отправили в столицу провинции, где они должны были предстать перед судом за свои жестокие преступления, которые не имели оправдания. Где-то через месяц я узнал от Рины, что супругов приговорили к публичной казни с двухнедельной демонстрацией голов на крючьях городских ворот. И вот прошло ещё полтора месяца, и тот случай получил свой конец.

«Даже мертвым нужна надежда на лучшее», — уже не в первый раз вспомнились мне слова, которым нас учили на основах этики.

Я присел у могилы, положил руку на холодную землю и мягким, успокаивающим голосом сказал:

— Тише, госпожа Одарка. Не убивайся так. Пройди свой путь очищения за грехи нынешней жизни в подземных царствах. И, может быть, в следующей жизни боги Плодородия будут к тебе более благосклонны, и ты получишь то, что так страстно желала. Тогда будешь качать на своих руках родную плоть и кровь, а не оживлённую глину.