Сдвиг (джен)

На следующий день трещина всё ещё шла вправо.

Гермиона проверила это как бы случайно.

Она спустилась к завтраку раньше родителей, хотя никакой необходимости в этом не было. Часы на кухне показывали без восьми восемь, чайник ещё не кипел, газета лежала на столе сложенная, а папина кружка стояла на второй полке справа, ручкой к стене.

Гермиона остановилась у шкафчика.

Потом сказала себе, что пришла за стаканом воды.

Потом действительно взяла стакан, налила воды, выпила половину и только после этого открыла шкафчик снова, уже как будто потому, что плохо его закрыла.

Кружка стояла там же.

Коричневая. Ужасная. С выцветшей надписью про стоматологическую конференцию, которую папа любил вспоминать так часто, будто именно там ему открыли смысл жизни. Трещина у ручки, если смотреть сбоку, уходила вниз и вправо.

Гермиона закрыла шкафчик.

Потом открыла.

Трещина не изменилась.

Это было очень глупо.

Она представила, как рассказывает об этом Рону.

Понимаешь, у папиной кружки трещина была влево, а теперь вправо.

Рон, наверное, сначала честно попытался бы понять. Потом сказал бы, что кружки вообще часто трескаются в разные стороны, потому что они круглые. Потом посмотрел бы на Гарри в поисках поддержки. Гарри пожал бы плечами, потому что Гарри в таких случаях обычно не хотел выбирать между Роном и Гермионой, особенно если разговор касался вещей, которые можно было потрогать и которые при этом не пытались никого убить.

Нет.

Никому нельзя рассказывать о кружке.

Кружка была не событием. Не доказательством. Не проблемой.

Кружка была кружкой.

Гермиона закрыла шкафчик во второй раз и поставила стакан в раковину.

Когда мама вошла на кухню, Гермиона уже сидела за столом с книгой.

— Доброе утро, — сказала мама и поцеловала её в макушку. — Ты сегодня рано.

— Проснулась.

— Сама?

Гермиона подняла глаза.

Мама улыбалась. Без подозрения. Просто шутка.

— Сама, — сказала Гермиона.

И это было правдой.

Два дня она не пользовалась маховиком.

Сначала она решила не пользоваться им больше никогда. Но такие решения были слишком громкими, слишком театральными и обычно плохо выдерживали столкновение с реальностью. Гермиона не любила обещаний, которые невозможно сдержать. Поэтому она просто не пользовалась.

Маховик лежал в ящике, завёрнутый в носовой платок. Журнал лежал рядом. Иногда Гермиона открывала ящик, чтобы взять перо или линейку, и видела край золотой цепочки. Иногда ей казалось, что это укор. Иногда — что возможность.

В среду мама предложила съездить в книжный.

Гермиона согласилась сразу, чтобы мама не успела предложить что-нибудь более прогулочное.

Книжный был магловский, маленький, с тесными проходами и полкой “Научно-популярное”, где книги о космосе стояли рядом с книгами о правильном питании и почему-то с мемуарами человека, который переплыл Ла-Манш. В Хогвартсе такое расположение сочли бы либо проклятием, либо недостатком воспитания.

Гермиона почти успокоилась.

Она прошла вдоль полок, провела пальцами по корешкам, нашла новый справочник по латинским корням, который был не совсем нужен, но мог оказаться полезным, и книгу о математических головоломках для папы.

Мама ушла в отдел детективов.

У кассы Гермиона заметила открытку.

На ней была чашка чая, из которой выглядывала акула. Рисунок был глупый, немного злой и почему-то очень роновский. Гермиона представила, как Рон хмыкнет и скажет, что акулы в чае — это, конечно, магловская проблема, у нормальных людей из чашек максимум вылезают лягушки.

Она купила открытку.

— Кому? — спросила мама, когда они вышли на улицу.

— Рону, наверное.

— Наверное?

Гермиона пожала плечами.

— Ему понравится. Он сделает вид, что нет.

Мама улыбнулась так, будто это было не про открытку.

Дома Гермиона положила открытку в верхний ящик стола, рядом с запасными перьями, но не рядом с маховиком. Почему-то ей не хотелось, чтобы они лежали вместе.

Потом проверила кружку.

Вправо.

В четверг она написала письмо Гарри.

Точнее, начала.

Дорогой Гарри,

И остановилась.

Что дальше?

Как дела у Дурслей?

Ужасно, скорее всего. Но он всё равно ответит “нормально”, если вообще ответит, потому что Гарри умел писать письма так, будто каждое слово ему выдавали по талонам.

Ты когда-нибудь был уверен в какой-нибудь мелочи, а потом оказалось, что она не такая?

Нет.

Она зачеркнула строку так резко, что порвала бумагу.

Живоглот, лежавший на подоконнике, открыл один глаз, посмотрел на неё с выражением существа, которое уже давно знало о людях всё неприятное, и снова закрыл.

— Не начинай, — сказала Гермиона.

Живоглот зевнул.

Она взяла новый лист.

Дорогой Гарри, надеюсь, ты держишься. Если станет совсем плохо, напиши. Можно коротко. Я всё равно пойму.

Это было уже лучше.

Она написала ещё несколько строк про лето, про то, что родители пытаются заставить её отдыхать, про то, что она почти не читает сверх программы, если не считать книг, которые не входят в программу, потому что тогда это технически не “сверх”.

Про кружку не написала.

Письмо получилось абсолютно нормальным. Спокойным и каким-то вылизанным.

Она запечатала его, отнесла к почтовому пункту без маховика и вернулась домой ровно через сорок три минуты.

Без маховика.

Это почему-то было важно.

В журнал она ничего не записала.

В пятницу мама разбудила её поздно, в половине девятого. Они собирались ехать за город, к маминым знакомым, у которых был сад, собака и дети, “почти твоего возраста”, что обычно означало либо семилетних, либо студентов университета.

Гермиона не хотела ехать. Сама мысль о чужом доме, чужой собаке, чужих людях, которые спросят “как школа?”, а потом не поймут ни одного честного ответа, делала её усталой заранее.

— Ещё пятнадцать минут, — пробормотала она в подушку.

— У тебя десять, — сказала мама. — И я не шучу.

Дверь закрылась.

Гермиона лежала неподвижно.

Десять минут.

Одеться. Умыться. Сделать вид, что она рада. Не забыть книгу. Не взять слишком много книг. Не огрызнуться. Не испортить день.

Верхний ящик стола был в двух шагах от кровати.

Гермиона повернулась на бок и посмотрела на него.

Нет.

Потом закрыла глаза.

Потом открыла.

Это не было крайней необходимостью.

Разумеется, не было.

Но если она сейчас спустится сонная и раздражённая, всё опять пойдёт не так. Мама расстроится. Папа начнёт шутить, чтобы разрядить обстановку. Гермиона ответит слишком резко. Потом будет весь день сидеть в машине и ненавидеть себя.

Пятнадцать минут могли этого избежать.

Нет.

Один оборот. Один час был надёжнее. Полный оборот, без этих сомнительных половинок и четвертей, которые профессор Макгонагалл особенно не одобряла. В семь тридцать она точно спала. Родители были внизу или ещё у себя. Ванная будет свободна. Она успеет умыться, одеться, привести волосы хотя бы в относительный порядок и выйти в сад до того, как мама поднимется будить её.

Потом останется только подождать.

За год с маховиком Гермиона выучила вещь, которой не было в министерской инструкции: мало знать, когда ты окажешься. Нужно знать, где в это время была ты сама.

Она встала.

В журнале появилась аккуратная запись:

16 августа. 8:32. Один оборот. Причина: восстановление режима сна перед семейной поездкой.

Она посмотрела на фразу “восстановление режима сна” и поморщилась.

Потом не стала исправлять.

Повернула маховик.

Мир дёрнулся.

Она оказалась в своей комнате на час раньше.

На кровати спала Гермиона.

Это всегда было неприятно.

Не страшно, как предупреждали книги. Разум не трескается от невозможности. Просто мерзко, как если бы кто-то вынул твоё отражение из зеркала и положил под одеяло, дышать.

Спящая Гермиона лежала на боку, уткнувшись лицом в подушку. Волосы закрывали половину лица. Одна рука свешивалась с кровати, пальцы почти касались пола.

Гермиона отвернулась.

Смотреть на себя спящую было почему-то хуже, чем видеть себя в коридоре Хогвартса с книгами под мышкой. В Хогвартсе она хотя бы была занята. Здесь она была просто ребёнком, которого не надо было трогать.

Она взяла с кресла джинсы и джемпер, стараясь не смотреть на кровать. Достала из ящика носки. Чуть не уронила щётку, поймала её у самого пола и замерла, пока спящая Гермиона не перевернулась и не затихла снова.

Потом выскользнула в коридор.

Ванная была свободна.

Она умылась холодной водой, почистила зубы, причесалась настолько, насколько это вообще имело смысл, и оделась, стоя босиком на коврике. Внизу звякнула чашка. Папин голос сказал что-то невнятное. Мама ответила: “На крючке у двери”.

Обычное утро.

Украденное обычное утро.

В восемь пятнадцать Гермиона уже была в саду за сараем, с книгой под мышкой и мокрыми от росы кроссовками.

Она присела на перевёрнутый ящик и стала ждать.

В восемь тридцать из открытого окна донёсся мамин голос:

— Гермиона! Вставай, пожалуйста!

Пауза.

Потом её собственное сонное:

— Сейчас!

Гермиона закрыла глаза.

Вот поэтому нельзя было так делать.

Она сидела за сараем, обхватив книгу руками, и думала, что профессор Макгонагалл, если бы увидела это, отняла бы у неё маховик, журнал, перо и, возможно, право на расписания вообще.

Через несколько минут в доме наверху что-то тихо стукнуло.

Наверное, ящик стола.

Потом ничего.

А потом мир не щёлкнул, не вспыхнул и не дрогнул. Просто исчезло то неприятное ощущение, что где-то рядом, за стенами дома, есть ещё одна она. Как и всегда.

Гермиона выждала ещё немного, потому что осторожность не становилась трусостью только оттого, что была неприятной. Потом обошла дом, вошла через заднюю дверь и сказала маме, что проснулась раньше и решила немного подышать воздухом.

— В пижаме? — спросил папа, выглянув из-за газеты.

Гермиона посмотрела на себя.

Джинсы. Джемпер. Кроссовки.

— Нет.

— Тогда это уже подозрительно.

Мама улыбнулась.

Гермиона улыбнулась тоже.

Поездка прошла хорошо.

Именно поэтому она почти простила себе поворот.

Мамины знакомые оказались не такими ужасными. Собака была большая, глупая и пахла травой. Дети “почти её возраста” действительно были почти её возраста, хотя один из них спросил, правда ли в закрытых школах всех заставляют носить одинаковые носки. Гермиона ответила, что носки — меньшая из проблем закрытого образования, и мама потом смеялась слишком долго.

В саду стоял старый деревянный стол. На столе — миска с клубникой. Одна ягода была раздвоенная, почти сердцем. Гермиона заметила её, потому что папа сказал, что это клубничная мутация и её надо срочно показывать студентам-биологам, которых у них, к счастью, не было.

Всё было нормально.

До самого вечера Гермиона не вспоминала о кружке.

Когда они вернулись домой, она первым делом поднялась в комнату, чтобы переодеться.

На столе лежал журнал.

Гермиона открыла его, чтобы поставить отметку о том, что поездка прошла без осложнений. Это было немного смешно: как будто семейная поездка сама по себе была экспериментом. Хотя, если подумать, иногда так и было.

Последняя запись была аккуратная, её собственным почерком:

16 августа. 8:32. Один оборот. Причина: восстановление режима сна перед семейной поездкой.Осложнений нет.

Гермиона нахмурилась.

Она не помнила, чтобы писала “Осложнений нет”.

До поворота она остановилась на причине. Она точно помнила, как смотрела на эту глупую фразу. Как поморщилась. Как решила не исправлять. Потом надела цепочку.

Или нет?

Может быть, написала автоматически. Она часто дописывала “Осложнений нет” автоматически. Это была стандартная часть записи. Неудивительно, что она могла не запомнить.

Гермиона коснулась пальцем последних слов.

Чернила высохли давно. Линия была ровная. Никаких помарок.

Её почерк.

Её журнал.

Её запись.

Она закрыла журнал.

Потом открыла снова.

Осложнений нет.

— И правильно, — сказала Гермиона вслух.

Живоглот, сидевший на кровати, посмотрел на неё.

— Не на что смотреть.

Живоглот продолжил смотреть.

В субботу она решила провести проверку.

Не из-за кружки и не из-за записи в журнале.

Просто если человек устал и начал обращать внимание на глупости, самым разумным было установить, действительно ли это глупости.

Проверки делались не для того, чтобы доказать себе страшное. Они делались для того, чтобы закрыть вопрос.

Она выбрала три предмета.

Папину кружку — потому что всё началось с неё.

Синюю прихватку на крючке у плиты — потому что она была яркая и мама почти всегда вешала её на второй крючок от окна.

Маленькую трещинку на третьей ступеньке снизу — потому что Гермиона помнила, как споткнулась об неё в семь лет и долго доказывала, что виновата ступенька, а не она.

Она взяла обычный блокнот и написала:

Кружка: трещина вправо. Прихватка: второй крючок от окна. Ступенька: трещина у правого края, короткая.

Потом посмотрела на записи и почувствовала себя ужасно.

Не испуганно. Именно ужасно — как человек, который застал себя за чем-то мелочным, некрасивым, почти смешным.

Нормальные люди не записывают трещины на ступеньках.

Нормальные люди видят трещину, думают “надо бы починить”, забывают и идут пить чай.

Гермиона захлопнула блокнот.

Через минуту открыла снова и добавила дату и время.

Потом, после долгого колебания, написала сверху:

Наблюдения. Не выводы.

Это немного помогло.

В тот день она больше маховиком не пользовалась.

Вечером проверила.

Кружка: вправо.

Прихватка: второй крючок.

Ступенька: у правого края.

Блокнот совпадал. Конечно, совпадал.

Гермиона почувствовала себя глупо и счастливо.

В воскресенье утром мама попросила сходить за хлебом.

Обычный магазин был в десяти минутах ходьбы. Гермиона взяла деньги, сумку и решила не брать книгу. Это было почти что подвигом, хотя никто, кроме неё, об этом не знал.

На углу стоял красный почтовый ящик. Он был круглый сверху, с облупленной краской у основания. Гермиона проходила мимо него сотни раз.

На боку у него всегда была царапина в форме крючка. Она помнила её с тех пор, как в восемь лет решила, что царапина похожа на вопросительный знак без точки. Тогда она пыталась придумать, какой вопрос мог бы задать почтовый ящик, если бы умел говорить. Получилось: “Почему люди так плохо заклеивают конверты?”

Гермиона остановилась.

Правая сторона. Чуть ниже щели. Дуга вниз, хвостик влево.

Царапина на месте.

Она чуть не рассмеялась.

Вот. Просто вот. Мир был нормальным. Почтовые ящики не переставляли царапины специально, чтобы свести с ума отличниц на каникулах.

Она купила хлеб, по дороге обратно специально снова посмотрела на ящик и почувствовала себя ещё более глупо и ещё более счастливо.

Дома открыла блокнот и добавила:

Почтовый ящик на углу: царапина на правом боку. Проверено дважды.

Потом подумала и написала:

Хватит.

Эта запись понравилась ей больше всех остальных.

В понедельник она снова использовала маховик.

Не надо было. Она знала, что не надо.

Но день с самого утра пошёл криво. Гермиона проснулась с тяжёлой головой, опоздала к завтраку, забыла, что обещала маме помочь разобрать старые журналы в гостиной, и умудрилась уронить стопку папиных счетов так, что они рассыпались по полу в порядке, который, по словам папы, “и до этого был загадкой, но хотя бы привычной”.

Никто не сердился.

Это было хуже.

Мама просто сказала:

— Не страшно.

Папа просто начал собирать бумаги.

Гермиона почувствовала, что сейчас или расплачется, или скажет что-нибудь такое, за что опять будет себя ненавидеть.

Она поднялась к себе.

Открыла ящик.

Пять минут могли бы…

Нет.

Гермиона даже не успела закончить мысль.

Пять минут не могли. Десять не могли. Час не мог.

Счета уже упали. Мама уже сказала “не страшно”. Папа уже опустился на колено и собирал бумаги. Это было событие. Наблюдённое. Зафиксированное. Не очень важное, не историческое, не достойное строки в учебнике, но случившееся.

Маховик не был ластиком.

Она знала это лучше, чем кто бы то ни было. Весь год знала. Весь год жила по этому правилу: не отменять, не переписывать, не спорить с тем, что уже видел.

Маховик не был ластиком.

Но он мог быть паузой.

Гермиона застыла с рукой на ящике.

Пауза не меняла событие. Если она проведёт час там, где её никто не видел, если не скажет никому ни слова, если не тронет ничего, что уже стало частью утра, то она ничего не изменит. Она просто вернётся спокойнее.

Это было разумно.

Она открыла журнал.

18 августа. 9:14. Один оборот. Причина: восстановление эмоционального равновесия после бытового инцидента.

Гермиона посмотрела на запись.

Это звучало так, будто её писал не человек, а министерский шкаф.

Она зачеркнула “бытового инцидента”.

Написала:

Причина: успокоиться.

Хуже, но значительно честнее.

Она взяла маховик, спустилась не по главной лестнице, а тихо, через заднюю дверь, в сад. Там, за сараем, её час назад точно не было. Час назад она была наверху, спала слишком крепко и не знала, что день уже ждёт её с газетой, счетами и маминым “не страшно”.

Гермиона встала за сараем, где её не было видно из кухни, и повернула маховик.

Мир дёрнулся.

Сад был тем же, только на час моложе.

Роса ещё держалась на траве. В доме наверху, за занавеской её комнаты, спала Гермиона. Настоящая? Прошлая? Та, которой ещё предстояло проснуться с тяжёлой головой, опоздать к завтраку, уронить счета и уйти наверх с горлом, полным злости.

Гермиона не пошла в дом. Она не могла и не имела права.

Она села на перевёрнутый ящик за сараем, обхватила себя руками и стала ждать.

Сначала она злилась. На счета. На папу, который хранил их как археологический слой. На маму, которая сказала “не страшно” так мягко, что от этого стало страшнее. На себя. Особенно на себя.

Потом злость выдохлась, и остался стыд. Потом и стыд устал.

Гермиона сидела за сараем, слушала, как дом просыпается, и старалась дышать ровно. В восемь с чем-то на кухне звякнула чашка. В без четверти девять мама позвала её завтракать. Чуть позже, уже ближе к девяти, где-то внутри дома что-то глухо рассыпалось.

Гермиона зажмурилась.

Событие произошло.

Снова.

Она не стала проверять.

Через час неприятное чувство двойного присутствия исчезло. Дом снова стал домом с одной Гермионой.

Она выждала ещё минуту, потом вошла через заднюю дверь.

В гостиной папины счета уже лежали на столе неровной стопкой. Несколько листов всё ещё торчали из-под кресла.

Папа сидел на полу и щурился на один конверт.

— Я нашёл электричество за март, — сообщил он. — Или, возможно, рецепт лимонного пирога. У них удивительно похожий почерк.

Мама подняла глаза.

— Всё хорошо?

Гермиона открыла рот.

Сказать “да” было бы проще.

— Нет, — сказала она. — Но стало лучше. Прости. Я сейчас помогу.

Мама посмотрела на неё внимательно, но ничего не спросила.

Гермиона опустилась на пол рядом с папой и стала собирать бумаги.

Счета всё равно упали.

Мама всё равно сказала “не страшно”.

Ничего не было исправлено.

И именно поэтому после обеда, когда Гермиона открыла журнал и увидела последнюю строку, ей стало особенно холодно:

18 августа. 9:14. Один оборот. Причина: успокоиться. Осложнений нет.

Она абсолютно точно не писала последние два слова.

Перо было у неё в руке. Она зачеркнула одну фразу, написала другую, закрыла журнал, повернула маховик. Всё. Никакого “Осложнений нет”.

Но запись была полной. Аккуратной. Её почерком.

Гермиона медленно села.

Внутри стало холодно и очень тихо.

Можно было объяснить и это. Она могла дописать автоматически и не заметить. Могла помнить момент закрытия журнала неправильно. Могла быть усталой. Была усталой.

Она открыла обычный блокнот.

Кружка: трещина вправо. Прихватка: второй крючок от окна. Ступенька: трещина у правого края, короткая. Почтовый ящик: царапина на правом боку. Проверено дважды. Хватит.

Всё нормально.

Она спустилась.

Кружка: вправо.

Прихватка: второй крючок.

Ступенька: правый край.

Почтовый ящик она не видела из дома, но не собиралась выходить специально. Это было бы уже слишком.

Блокнот совпадал с миром.

Журнал совпадал с собой.

Только её память не совпадала с журналом.

Гермиона закрыла блокнот и сказала себе, что это как раз самое простое объяснение.

Память ошибается. Даже хорошая. Даже её. Особенно когда устала.

Во вторник пришло короткое письмо от Гарри.

Дорогая Гермиона, Я держусь. Дурсли как Дурсли. Не волнуйся. Спасибо за письмо. Надеюсь, ты правда отдыхаешь. Рон написал, что у них дома опять что-то взорвалось, но, кажется, специально. Напиши, как Живоглот. Гарри.

Гермиона перечитала письмо три раза.

Потом ещё раз.

Дурсли как Дурсли.

Ничего необычного.

Люди пишут “не волнуйся”.

Она села за ответ.

Дорогой Гарри,

Перо остановилось.

Может быть, написать ему?

Не про всё. Не про мир. Не про то, что она сама не знает, про что это.

Просто спросить: замечал ли он что-нибудь странное после той ночи?

Гермиона представила, как письмо попадает к Дурслям. Как тётя Петунья находит его. Как дядя Вернон читает слово “странное” и решает, что это повод запереть Гарри в комнате до сентября.

Нет. Не надо письмом.

Она написала обычный ответ. Про Живоглота. Про родителей. Про то, что почти отдыхает. Про Рона и взрывы.

Потом, в самом конце, добавила:

Если сможешь выбраться на Диагон-аллею в конце августа, напиши. Нужно поговорить.

Она посмотрела на последнюю фразу.

Слишком тревожно.

Зачеркнуть?

Нет.

Пусть будет.

В среду Гермиона решила проверить журнал.

Если она правда дописывала “Осложнений нет” автоматически и потом забывала, надо было исключить такую возможность. Не спорить с собой, не лежать ночами и не гадать, а поставить нормальную проверку.

Она открыла журнал на новой странице и написала:

20 августа. 14:06. Неполный оборот. Пять минут. Причина: контрольная проверка записи.

Ниже она поставила большую точку.

И всё.

Ни “Осложнений нет”, ни пустую строку, ни что-то, что можно было случайно продолжить. Точку.

Живоглот, лежавший на полу, ударил хвостом.

Потом положила перо на другой конец стола, закрыла чернильницу, вышла в другую комнату и только после этого надела маховик.

— Проверка, — сказала она вслух и повернула маховик.

Мир дёрнулся.

Она оказалась в соседней комнате на пять минут раньше. Быстро перебежала и спряталась в ванной.

Её прежняя версия была где-то рядом. Это было ясно по тому, как быстро у Гермионы вспотели ладони.

Она не видела её и не хотела видеть.

В коридоре скрипнула половица.

Снаружи открылась дверь комнаты.

Гермиона перестала дышать.

Шаги.

Через какое-то время шаги прошли к двери соседней спальни.

Дверь закрылась.

Гермиона не вышла.

Она ждала, пока пять минут закончатся. Ей показалось, что если открыть ванную раньше, она увидит не себя даже, а что-то хуже: комнату, где две версии одной девочки сделали всё правильно, и всё равно одна из них лишняя.

Когда ощущение второй Гермионы исчезло, она зашла в свою комнату.

Журнал лежал на столе.

Она открыла его.

20 августа. 14:06. Неполный оборот. Пять минут. Причина: контрольная проверка записи. Осложнений нет.

Точки не было.

Вернее, была. Она стояла после слов “Осложнений нет”.

Гермиона смотрела на строку. Потом на перо. Перо лежало на другом конце стола. Чернильница была закрыта.

Это уже не было похоже на забывчивость.

Можно было бы сказать, что другая Гермиона — та, на пять минут раньше — всё-таки дописала. Но это не имело смысла. Та Гермиона была ею. Она знала, что собиралась сделать. Она знала, зачем поставила точку.

Знала?

Гермиона села.

Потом встала.

Потом снова села, потому что ноги вдруг стали неприятно лёгкими.

Журнал был местом, которому она доверяла, прежде всего потому что он был обычным. Бумага, чернила, почерк, последовательность.

А теперь он утверждал, что она сделала то, чего она не делала.

И делал это её почерком.

Она закрыла журнал.

Потом открыла обычный блокнот.

Там всё было нормально.

Кружка вправо. Прихватка второй крючок. Ступенька правый край. Почтовый ящик правый бок.

Никаких изменений.

Никаких чудес.

Мир не шатался.

Шаталась только Гермиона.

Вечером она попыталась рассказать маме.

Всё рассказывать было нельзя, но можно было попробовать рассказать только про журнал.

Они сидели на кухне. Мама чистила яблоко длинной тонкой спиралью, как умела только она. Папа был в гараже и что-то там переставлял с таким грохотом, будто гараж оказывал сопротивление.

Гермиона принесла обычный блокнот. Журнал показывать было нельзя.

— Мам, можно спросить странное?

Мама посмотрела на неё поверх яблока.

— После твоей школы это опасное начало.

— Если человек написал что-то и потом уверен, что написал иначе…

— Насколько иначе?

— Например, поставил точку. А потом там оказалась фраза.

Мама перестала чистить яблоко.

Гермиона сразу пожалела, что начала.

— Гермиона.

— Это просто пример.

— Хорошо. Как пример: человек мог дописать и забыть.

— А если он точно знает, что не дописывал?

— Точно?

Слово повисло между ними.

Гермиона поняла, что объяснить дальше невозможно. Нельзя сказать: “Я вернулась на пять минут назад и спряталась в шкафу, пока другая я была в комнате”. Нельзя сказать даже половину. Половина будет хуже целого.

— Неважно, — сказала она. — Правда. Просто устала.

Мама положила нож.

— Ты часто это говоришь.

— Потому что это правда.

— Правда может быть не полной.

Гермиона посмотрела на неё. Это было нечестно. Мама не имела права попадать так точно, не зная правил игры.

— Я знаю, — сказала Гермиона.

Мама протянула руку и коснулась её плеча.

— Ты можешь рассказать мне что угодно.

Нет, подумала Гермиона. Не могу.

— Я знаю, — повторила она.

На этот раз это была ложь.

Ночью она не спала.

Сначала лежала в темноте и слушала дом.

Труба тихо щёлкала в стене. В соседней комнате папа один раз кашлянул. Машина проехала по улице, свет фар скользнул по потолку и исчез. Где-то далеко залаяла собака.

Дом был обычным.

Гермиона ненавидела это сильнее всего.

Если бы дом скрипел иначе. Если бы стены стали зелёными. Если бы внизу сама собой разбилась тарелка или на потолке появилось министерское предупреждение, она бы хотя бы знала, что имеет право испугаться.

А так — кружка, журнал, точка, фраза.

Мелочь.

Мелочь.

Мелочь.

Она встала, зажгла лампу и открыла блокнот.

Записала:

Возможные объяснения:

1.Усталость.

2.Ошибка памяти.

3.Неправильное использование маховика.

4.Побочный эффект неполных оборотов.

5.Побочный эффект большого количества оборотов за учебный год.

6.Побочный эффект совместного использования с Гарри.

7.Воздействие дементоров.

8.Воздействие Патронуса.

9.Я всё-таки дописываю фразы и забываю.

10.Журнал меняется после использования маховика.

Десятый пункт она сразу зачеркнула.

Потом написала ниже:

Не журнал меняется. Я вижу не тот журнал.

Рука остановилась.

Гермиона перечитала строку.

Потом медленно зачеркнула и её.

Нет.

Слишком странно.

Слишком похоже на то, что уже нельзя будет развидеть.

Она написала вместо этого:

Проверить с контрольным листком при себе.

Это было хорошо.

Конкретно и почти научно.

Если запись в журнале менялась потому, что она не помнила собственных действий, листок ничего не даст. Если менялся сам журнал, листок, который будет при ней, должен… что?

Остаться прежним?

Измениться вместе с ней?

Гермиона не знала.

От этого проверка становилась ещё нужнее.

Утром она подготовилась тщательно.

Слишком тщательно для пяти минут.

На маленьком листке бумаги Гермиона написала:

Контроль. 21 августа, 10:10.

Ниже:

В журнале оставить только точку после причины. Не писать “Осложнений нет”.

Потом подумала и добавила:

Папина кружка: трещина вправо. Прихватка: второй крючок. Почтовый ящик: царапина на правом боку.

Кружка, конечно, могла быть лишней. Всё это могло быть лишним. Но раз уж она делала контроль, пусть будет контроль.

Она сложила листок вчетверо и положила в карман джинсов.

Потом открыла журнал маховика.

21 августа. 10:10. Неполный оборот. Пять минут. Причина: контрольная проверка с листком при себе.

Она поставила точку.

Убрала перо.

Закрыла чернильницу.

Проверила карман.

Листок был там.

Повернула маховик.

Мир дёрнулся.

Гермиона оказалась в своей комнате на пять минут раньше.

Это было самое неприятное время: когда дом ещё помнил её прежнюю версию.

Снизу донёсся голос мамы:

— Гермиона, ты будешь чай?

И почти сразу — её собственный голос из коридора:

— Через пять минут!

Гермиона прижалась спиной к дверце шкафа и зажала рот ладонью, хотя прекрасно знала, что другая Гермиона её не услышит. По крайней мере, если она сама не сделает ничего глупого.

Шаги прошли мимо двери.

Потом вниз по лестнице.

Потом хлопнула дверца кухонного шкафчика.

Гермиона не двигалась.

Ей не нужно было видеть себя.

Вообще-то именно этого и не нужно было делать никогда.

Она стояла между шкафом и кроватью, считала секунды и думала, что профессор Макгонагалл, наверное, отняла бы у неё не только маховик, но и право пользоваться часами вообще, если бы увидела это.

Через пять минут в доме что-то стало обычным.

Не щёлкнуло. Не вспыхнуло. Просто исчезло то ощущение, что где-то рядом по тем же комнатам ходит ещё одна Гермиона.

Так всегда и происходило.

Гермиона осторожно подошла к столу.

На столе лежал журнал.

Она открыла его.

21 августа. 10:10. Неполный оборот. Пять минут. Причина: контрольная проверка с листком при себе. Осложнений нет.

Фраза снова была там.

Гермиона достала листок из кармана.

Развернула.

Контроль. 21 августа, 10:10.

В журнале оставить только точку после причины. Не писать “Осложнений нет”.

Папина кружка: трещина вправо. Прихватка: второй крючок. Почтовый ящик: царапина на правом боку.

Она смотрела то на листок, то на журнал.

Оба были написаны её почерком.

Оба были аккуратны.

Оба были уверены.

И оба не могли быть правдой одновременно.

Листок был с ней.

Журнал был здесь.

Эта мысль пришла первой. Простая. Почти бессмысленная. Такая, которую легко было бы сказать вслух и не объяснить ничего.

Листок был с ней.

Журнал был здесь.

Гермиона зажала листок в кулаке так сильно, что бумага хрустнула.

Внизу мама снова позвала:

— Гермиона?

— Сейчас! — крикнула она.

Голос сорвался.

Она быстро разгладила листок ладонью и спрятала обратно в карман.

Потом открыла дверь.

Потом закрыла.

Потом снова открыла, вернулась к столу и посмотрела на журнал.

Осложнений нет.

Гермиона нервно рассмеялась.

— Нет, — сказала она тихо. — Есть.

И впервые за всё лето ей стало по-настоящему страшно.