Брачный узор на наших руках (гет)

— Тебе не о чем тревожиться, Иандаль. Они вернутся, скоро, я чувствую, пускай моя связь уже давно не так крепка, как твоя. Да и слухи тоже не пусты. Перестань, это может навредить твоему сыну…

— Их нет уже три месяца… — прошептала Иандаль.

Она мягко положила руку себе на живот. Ответ пришел тотчас, отчего Иандаль не удержалась от невольной улыбки, как и стоящая рядом Сонональ, старшая сестра Эгинора, такая же белокурая и голубоглазая. Иандаль посмотрела на нее, обратилась мысленно к сыну, резвящемуся внутри, и почему-то представила, как ждала бы его, уже взрослого, из такого же путешествия — как ждет собственных своих сыновей Сонональ.

На границе в самом деле было неспокойно. Иардеи всегда предпочитали мир и с другими народами жили в ладу; торговля с теми же манушами и яглами длилась не одно тысячелетие. Однако среди людей находилось немало племен, что предпочитали не трудиться сами и не торговать, а отнимать чужое. Особенно таких захватчиков манили леса, покров Виррень Атавэ на теле земли, и они рвали этот покров, уничтожая, а не учась жить по законам лесов.

Именно сейчас нападения участились.

Многие отбыли на границу из Теаилы и других поселений, даже Ианар, не считающийся уже юношей. Был среди них и Антарраин. И был Эгинор.

«Мать же не предсказывала ничего дурного, — утешала себя и сына Иандаль который день. — Ни войны, ни других бедствий, что случаются там, снаружи. И жрецы молчат, хотя Виррень Атавэ непременно предупредила бы их. Тогда отчего мне так тревожно? Или я сама придумала себе эти тревоги?»

Иандаль молча смотрела то на свои руки, перевитые не тускнеющей вязью коилле, то на Сонональ, которая спокойно плела из цветной шерсти и тончайшего древесного лыка не то пояс, не то головную повязку. Пальцы просили работы — Иандаль не терпела безделья, — но смятение в душе не давало покоя и телу. Возьмись она сейчас за шитье или плетенье, нитки у нее непременно спутаются, а иглы — сломаются.

Не все, кто уходил к границе, возвращались живыми.

— Возвращаются!

Легкие шаги снаружи показались Иандаль грохотом грома, что сердится порой в небесах над Арраниа. В палату вбежал один из королевских вестников-скороходов: волосы и подол еще развеваются, глаза горят, на лице — улыбка.

Сонональ вскочила первой, неловко смяла свою работу. Следом поднялась Иандаль, и сын под сердцем отозвался ласковым толчком. Прежде чем вестник ответил, она уже знала.

— Все вернулись?

— Все, король зовет вас. Слышите? — Вестник указал на оплетенное ветвями саиар окно. — Уже встречают.

— Я пойду туда, вниз. — Иандаль поспешила к двери, но Сонональ удержала ее:

— Нас же позвал король! — Она качнула головой, мгновения тревоги растаяли без следа. — Он ждет нас. А Эгинору, — на устах Сонональ расцвела улыбка любящей старшей сестры, — будет полезно подождать чуть подольше, он всегда был нетерпелив. Идем.

Пока они шли по открытым лестницам и мосткам, что опоясывали ствол, вокруг которого был выстроен королевский дом, Иандаль смотрела во все глаза на пеструю толпу, собравшуюся внизу и бурлящую, точно водопад. Сколько ни пыталась она разглядеть родное лицо мужа, все сливалось перед глазами, так, что она едва не споткнулась. Сонональ тотчас подхватила ее под локоть и не выпускала, пока они не вошли вместе в королевскую палату.

Оттуда тоже летел гул, ненамного тише, чем снизу. Иандаль со всех ног бросилась к отцу и брату. Король поднялся с престола, сплетенного из живых цветущих ветвей, и сжал ее руки в своих.

— Когда я уходил раньше к границе, ты так не дрожала, — весело бросил подошедший Миунтир.

— Вспомни, как встречала тебя твоя Гаиэре, и ты поймешь меня, — отозвалась Иандаль.

Ответить Миунтир не успел: шум за распахнутыми дверями сделался громче. Первым вбежал Ианар, словно возмужавший за минувшие месяцы, раскрасневшийся, но улыбался он по-прежнему весело. Следом вошли — почти вместе, как бывало прежде, — Эгинор и Антарраин, тоже веселые, счастливые и по виду невредимые. И все же Иандаль заметила, как муж ее обогнал бывшего соперника прямо в дверях.

«Он так спешит встретиться со мной! — сказала она себе, пока бежала ему навстречу. — И мне есть чем порадовать его: три месяца назад наш сын еще не шевелился, а теперь…»

Словно в ответ, ребенок неистово заиграл, радуясь отцу. А тот уже прижимал Иандаль к груди, высокий, сильный, любимый, покрытый с ног до головы дорожной пылью. Иандаль стиснула его в ответ и замерла, слушая его сердце и шепча бессвязные слова, понятные лишь влюбленным.

— Ты больше не уйдешь? — прошептала она между поцелуями. — Обещай, что не уйдешь… Ты не можешь быть далеко, когда нашему сыну настанет срок родиться.

— Ни за что, — ответил Эгинор, вновь целуя ее. — Мне пока нет нужды возвращаться на границу, там все благополучно — теперь. Хотя… — Он рассмеялся. — Пусть об этом расскажут другие.

Иандаль улыбнулась в ответ и обернулась. Король и Миунтир вовсю расспрашивали Антарраина о делах на границе, а Ианар все пытался тоже вставить слово.

— Рассказывай лучше сам, — сказал ему наконец Антарраин. — Королю радостно будет знать, сколь многому ты научился.

Король кивнул: не так давно именно Антарраин наставлял Ианара в боевом мастерстве, и, судя по всему, ученик оказался достоин учителя. Миунтир кивал с понимающим видом, оставив ненадолго свои насмешки. Миг-другой Иандаль смотрела на них всех — и вдруг поняла, что уже соскучилась по голосу мужа.

Сонональ ушла вместе со своим мужем и обоими сыновьями. Едва взглянув им вслед, Эгинор обнял Иандаль и отошел вместе с нею к одному из увитых золотистыми листьями окон. Она же взяла его руку, положила себе на живот, и ребенок тотчас толкнулся.

Эгинор округлил глаза, словно среди дня вдруг настала тьма или солнце сделалось зеленым. Он коснулся вновь, так легко, будто боялся спугнуть или навредить. Спустя миг он весело рассмеялся.

— Как вырос… — прошептал он. — Не могу поверить, что… О, Иандаль! — Не найдя слов, Эгинор прижал ее к груди. — Как я хочу скорее увидеть нашего сына!

— Тогда не оставляй меня, — ответила она. — Кому, как не отцу, брать первым на руки новорожденное дитя? Первым после меня, конечно.

Эгинор отвел взгляд, губы его чуть сжались, будто его одолевали нелегкие думы.

— Я постараюсь, — медленно произнес он. — Ничего другого я не желаю сильнее. Но… если мне придется отлучиться вновь, вы оба простите меня?

Иандаль невольно отступила, не находя слов.

— Неужели ты…

— Ради вас! — Эгинор прижал к груди стиснутые кулаки. — Ради того, чтобы все мы могли жить, как жили всегда. Чтобы нам ничто не грозило.

— Но что еще может нам грозить? — спросила Иандаль. — Ведь Ианар и Антарраин сказали, что угрозы больше нет.

— Ианар, — усмехнулся Эгинор, — еще неопытен, хотя храбр. Что до Антарраина, то ты знаешь не хуже меня, что он часто видит то, чего нет, и не видит того, что есть.

Иандаль поежилась, будто от внезапного ледяного ветра, хотя ни разу в жизни не знала его касаний. Отвечать она не стала, и Эгинор тотчас ощутил, как всегда, что ей неприятны эти речи. Когда он заговорил, то вновь казался смущенным и задумчивым.

— Скажи… — начал он почти робко. — Ты же помнишь, что напророчила тебе королева в день нашей свадьбы… Что это может означать?

— Это знает только Матерь, открывшая королеве будущее, — ответила Иандаль, не сдержав вздоха облегчения. — А тебе все не дает покоя это пророчество. Не тревожься, я не чувствую никакой беды с ребенком.

— А что ты чувствуешь? — подхватил Эгинор. — Может быть, какую-то силу… незнакомую… Он же говорит с тобой? Что он говорит?

— Говорит, как мечтает скорее увидеть отца и мать, — улыбнулась Иандаль. — Успокойся, милый. Если наш сын правда наделен дарами больше обычного, мы узнаем об этом лишь после его рождения — жрецы Матери увидят при посвящении. Я пока не вижу ничего, еще слишком рано.

— Тогда забудь. — Эгинор вновь сжал Иандаль в объятиях, так порывисто, что она едва не вскрикнула от неожиданности. — Забудь все, что я сейчас говорил, это пустяки. Я просто… просто не могу дождаться… не могу поверить, что были я и ты — а теперь есть еще и он, и он живой, он думает и чувствует, хотя не может пока сказать… Прошу, — он провел губами по виску Иандаль, по волосам, — когда будешь говорить с ним, скажи, как я люблю его, как жду его…

— Так скажи ему сам, не бойся. — Иандаль со смехом прижала обе руки Эгинора к своему животу. — Хотя он и так это знает и чувствует. Он любит, когда с ним говорят, о чем угодно, просто нравятся родные голоса. Тебе скоро придется учить его, так пусть он привыкает слушаться тебя.

И Эгинор говорил — говорил о недавнем своем походе к границе, о трудах, понесенных ради защиты их обоих, о том, как однажды они вместе возьмут в руки копья и побегут по ветвям саиар, и тогда ни один враг не посмеет даже в самых дерзких своих думах потревожить границы Арраниа. И малыш слушал — и отзывался нежными толчками на каждое слово, отчего Эгинор улыбался все шире.

Иандаль не вмешивалась в их беседу. Недавняя ликующая радость, та, что рождает веселые песни и бурлит внутри говорливым ключом, утихла, оставив свою тень — мягкий, спокойный свет, безмолвно шепчущий: «Как он любит тебя… вас обоих, как заботится о вас!»

«Можно ли любить сильнее?» — спросила Иандаль сама себя. И сама ответила, наслаждаясь струящимися по жилам волнами теплого света: «Можно».

* * *

Волосы мальчика были светлы, но глаза — карие. «Жаль, что не голубые, как у отца», — подумала мельком Иандаль, держа сына у груди, и тут же сама упрекнула себя. Разве не совершенно каждое творение Виррень Атавэ? И разве не дарует она каждому живому существу тот облик, какой больше пристал его нраву?

Иандаль полулежала на низком сидении, застеленном мягким покрывалом. Чуть поодаль шелестел листвой мэлуиар, «древо рождения», чьи ветви недавно поддерживали ее и придавали сил, когда она рожала сына. «Невероятно, — думала Иандаль, — всего-то полтора столетия тому назад в этой самой палате явилась в мир я сама. А теперь здесь увидело свет мое дитя… мой сын… наш с Эгинором…»

— Сеанир, — прошептала Иандаль и коснулась губами лба младенца, который тотчас заулыбался — дети иардеи все рождались с улыбками.

Имя сыну они с Эгинором выбрали по обычаю заранее. Иандаль утешала себя воспоминаниями о тех счастливых днях и гнала прочь тоску, как бы упорно та ни цеплялась за ее душу. «Значит, у него были причины уехать… Но разве он не обещал мне, не говорил сотни раз, как счастлив будет взять на руки новорожденное дитя?»

Внезапная отлучка Эгинора который день не давала Иандаль покоя. Она знала от отца, братьев и Антарраина, что с тех самых пор, как мужчины последний раз уходили к границе, там спокойно. И сейчас ни один мужчина не покинул Теаилу, и никто не приносил дурных вестей — ни скороходы, ни жрецы Виррень Атавэ. И если так, куда и зачем мог уйти Эгинор?

Улыбка малыша вдруг померкла, он завозился на руках. Укладывая его удобнее, Иандаль вспомнила, каким беспокойным был он в последний месяц перед рождением — и как сама она беспокоилась неведомо почему. «Грядет беда», — звенело нечто в голове и в сердце, пронизывало до костей и струилось по жилам. Тогда Иандаль не решила поделиться ни с кем, лишь молила Виррень Атавэ уберечь ее мужа и дитя. Но разве может Матерь не услышать и не ответить?

Иандаль не сомневалась: беда стряслась с Эгинором.

Сеанир затих у груди. Иандаль осторожно пошевелила затекшей рукой, невольно залюбовалась яркими переливами коилле. В тот же миг узоры вспыхнули, так, словно на обе руки плеснуло горящим маслом из светильников. Иандаль едва не уронила сына, две прислужницы кинулись было к ней, но замерли на полпути. Дверь в палату мэлуиар распахнулась, чуть не слетев с петель.

— Измена! Король убит!

— Что?

Иандаль попыталась вскочить, но ее удержали подоспевшие прислужницы. Застывший в дверях вестник был бледен, лишь щеки полыхали. В глазах стояли слезы.

— Горькая весть… — продолжил он, словно через силу. — Твой муж, Эгинор, убил его. Он ворвался в королевскую палату… король ни о чем не подозревал, встретил его радушно… И тогда Эгинор напал на него и поразил насмерть. Он пытался убить и твоих братьев, но его схватили…

— Где он? — Иандаль вскочила, отстранив прислужниц. — Где король? Платье мне, я иду к нему. Он… он еще…

— Он умирает… — Вестник поник головой. — Тебе не стоит ходить и видеть…

— Я должна.

Иандаль передала ребенка одной из прислужниц и взяла из рук другой платье — то, в котором пришла сюда недавно, золотисто-зеленое. Стряхнув резким кивком думы о скорбном темно-красном наряде, Иандаль оделась и вновь взяла сына. От робких возражений она отмахнулась.

— Если король умирает, он должен увидеть напоследок внука.

Ноги Иандаль дрожали, голова кружилась: как ни сильны были женщины иардеи, такого бешеного бега в день родов не выдержала бы ни одна. Благо, вестник и прислужницы поддерживали под руки, хотя сына своего Иандаль по-прежнему несла сама. Предплечья горели невыносимо, и еще больнее терзалась душа.

«Эгинор… Отец… Невозможно…»

Толпа в королевской палате вмиг расступилась — будто тонкую ткань рассекли острым ножом. Иандаль едва не споткнулась при виде крови, залившей пол. Кровавый след вел к низкому длинному сидению, где полулежал король, над ним склонились Ианар и Антарраин. Спустя миг в палату вбежал Миунтир.

— Форейо!

Со всех ног Иандаль бросилась к смертному ложу отца. Он еще дышал, но глаза его, всегда ясные и веселые, были мутны, будто затянутые белесым туманом. Рука его слабо шевельнулась, он попытался сказать что-то, и по губам сильнее заструилась кровь. Не успела Иандаль протянуть к нему Сеанира, как король испустил дух.

— Это… это правда, что… — едва смогла выговорить Иандаль, борясь с рыданиями.

— Правда, — сурово ответил Миунтир. — Я сам только что заключил его в погребах. Он хотел убить и нас с Ианаром.

Младший брат хлопнул глазами, рот его кривился.

— Я не понимаю, зачем… — выдавил он. — Ничего не сказал, просто ударил, как будто… я не знаю…

— Не надо, Ианар, — прервал Антарраин. — Пощади сестру и ее дитя.

Иандаль уже не слышала этих слов — она рыдала в голос, пав на труп отца. Сеанир пронзительно кричал, будто оплакивал короля вместе с нею, и кругом сделалось шумно от рыданий. Никто не знал, как быть: такого не случалось никогда прежде среди иардеи. Бывало давным-давно, что короли гибли в приграничных войнах, но не жертвами измены. И не от руки родича.

— Так вот что это означало, — тихо произнес Миунтир, заставив голос не дрожать, хотя ресницы его и щеки блестели от слез. — «Кровь, вошедшая в твой дом…»

— Что?

Иандаль подняла растрепанную голову, женщины забрали наконец кричащего ребенка. Миунтир молча подошел и обнял ее, крепко, по-братски и по-королевски.

— Крепись, сестра, — сказал он спустя несколько долгих, тяжких мгновений. — Я не могу даже вообразить, как больно тебе сейчас… больнее, чем нам всем. Несколько дней назад жрецы Матери прислали королю весть — что кровь, вошедшая в его дом, принесет беду. Мы не поняли, подумали, что речь об угрозе извне… и он, — Миунтир выделил это слово, будто не желая называть имя убийцы, — как раз покинул Теаилу. Он и прежде уходил один на разведку, поэтому… И отец не велел ничего говорить тебе, чтобы ты не…

— Но почему? — вскричала Иандаль. — Почему не сказали? Я же чувствовала беду… Мы могли бы… О Матерь, как ты допустила!

Вновь Иандаль упала на тело отца, вновь Миунтир потянулся к ней, и вновь Антарраин сказал: «Не надо». Голос его тоже дрожал от слез, рядом плакал, как дитя, Ианар, и гладил холодеющую руку короля.

Иандаль не знала, как долго лежала так. Тело ее будто разрывали на части, лишь руки перестали гореть. Чья-то ласковая ладонь коснулась плеча, и пришлось подняться. На сей раз Иандаль позволила обоим братьям обнять себя и усадить, но слез больше не было.

— Что нам делать? — тихо спросила она.

— Исполним все по обычаям, — ответил Миунтир, сделавшийся удивительно похожим на отца, хотя лицом он удался в мать. — Как если бы король пал в битве. И твой сын должен пройти положенный обряд в роще Иандэа. Я велю известить королеву… хотя она, конечно, уже знает…

Иандаль покосилась на воинов, бережно уносящих тело короля.

— Я могу… — Собственные слова царапнули ей гортань. — Могу увидеть его?

— Нет, Иандаль. — Миунтир качнул головой. — Ты только что родила, ты пережила такое горе — тебе не достанет сил. К тому же… — Брат заколебался на миг, словно раздумывал, говорить или нет. — Я не знаю, о чем говорить с ним. Он не раскаивается, он держится так, словно совершил достойное дело, и бранит всех, грозит местью. Мне хотелось бы сказать, что это наваждение, что он не в себе, но он в здравом уме. Боюсь, — прибавил с горечью Миунтир, — он слишком долго пробыл на границе и научился дурному у наших врагов-людей.

Последние слова брата Иандаль едва расслышала: Виррень Атавэ в своем милосердии послала ей забытье, от которого она очнулась лишь наутро.

Наутро же она узнала, что Эгинор бежал из-под стражи.

* * *

Празднества не было: Теаила готовилась к погребению короля. Однако ни одно дитя иардеи не могло прийти в мир без обряда посвящения, какие бы горести ни омрачали его приход. С трудом переставляя отяжелевшие ноги, Иандаль несла сына в рощу Иандэа, думая, что это первый ребенок за много веков, чье рождение было обагрено кровью родича.

«О Матерь, защити его… Пролей под ноги ему солнечный свет, и пусть ничей злой умысел не спутает нить его судьбы. Отец мой убит, муж мой оставил меня, не сказав ни слова, так не отнимай у меня хотя бы сына!»

Рукава скрывали руки Иандаль до самых кистей. Стоило ветру шевельнуть их или Сеаниру заерзать, как она тотчас поправляла их, будто прятала печать позора. Подол скорбного одеяния шелестел по мосткам, и тускло-багряное отражение в выглаженном тысячами ног дереве казалось плохо смытыми следами крови. Родной крови.

Рядом шла только Сонональ, безмолвная, с окаменевшим от горя лицом и покрасневшими глазами. Братьев Иандаль упросила не ходить с нею, хотя они, разумеется, пойдут, только чуть отстав. И Антарраин тоже пойдет.

Думы о нем заставили Иандаль заледенеть, все внутри противилось, пускай ни ее, ни его вины в том не было. Лишь назойливо, будто стая комаров над болотом, зажужжала в глубине души другая мысль, что мучила ее все утро: «Этого бы не случилось, если бы ты выбрала его, а не Эгинора…»

Или случилось бы? И пролилось бы еще больше крови?

Гладкие доски под ногами сменила трава, душистая, пестреющая цветами, над которыми беспечно носились бабочки и стрекозы. Звонко рассмеялся Сеанир, когда одна села ему прямо на нос. Иандаль сморгнула слезы — не подобало молодой матери плакать перед обрядом. Сонональ мягко погладила ее по плечу, шепнула что-то, и они продолжили путь.

Жрец и жрица ждали их в священной роще вдвоем. Едва Иандаль подошла ближе, деревья знакомо шагнули навстречу ей и Сеаниру, и вновь подступили слезы — вместе с воспоминаниями, некогда сладкими, а теперь обжигающе мучительными. Поскольку дитя было мужского пола, его принял на руки жрец, а жрица тихо запела песнь-призыв. Иандаль обратилась было всем существом к Виррень Атавэ, молясь о доброй судьбе сына, когда заметила идущую к ним женщину и не сразу узнала ее.

— Ам’лари…

Волею Матери иардеи не знали старости, в отличие от людей или манушей. Иандаль не могла и помыслить, чтобы кто-то из ее народа мог постареть, но именно это пришло ей в голову при виде королевы: по лицу ее протянулись морщины, точно жилки на осеннем листе, скорбно изогнулись губы, и глаза утратили прежний свой свет. Сожалела она или нет о том, что оставила семью и не была рядом с мужем в последний миг его жизни, знала лишь Виррень Атавэ.

Иандаль не хотела знать.

— Да осияет солнце твой путь, дитя, — прозвучал полный любви голос жреца, окончившего обряд.

Жрица по обычаю приняла у него ребенка и передала Иандаль. Сеанир все так же весело смеялся и потянулся к ней, едва она коснулась его. Бросив быстрый взгляд на безмолвно стоящую поодаль мать, Иандаль остановила жрицу.

— Его дар… — начала она и умолкла. — Он… обычный? Как у всех мальчиков?

— Обычный, — ответил ей певучий голос. — Разве что сам он необычайно весел. Должно быть, Виррень Атавэ сплела ему добрую судьбу.

Иандаль не сразу нашлась с ответом.

— Надеюсь, так будет. — Вспомнив кое-что, она спешно продолжила: — Прошу, ответь мне еще… — Иандаль перехватила сына одной рукой и отбросила с другой рукав: предплечье было чисто, как до замужества. — Мои коилле исчезли… с обеих рук… Когда… пришла весть, мне стало очень больно, словно меня жгли заживо, а потом все прекратилось… и я не сразу заметила, что коилле пропали. Что это может означать?

Жрица переглянулась с супругом.

— Такого не бывало прежде, — медленно ответил он. — Лишь у вдов, чьи мужья гибли в приграничных битвах. Однако твой муж жив… — Жрец задумался на миг, словно обратился мысленно к Матери. — То, что он совершил, разрушило ваш союз, и тот, чью совесть запятнали измена и убийство, больше не муж тебе.

— Как? — ахнула Иандаль. — Но разве такое… такое может быть?

— Злу нет предела, — произнесла жрица, — для тех, кто впустил его в себя. Зло — это гибель и разрушение. Ты первой из женщин иардеи испытала это на себе. Да поможет тебе Виррень Атавэ, и да хранит она тебя и твоего сына.

— Почему? — прошептала Иандаль дрожащими губами, тщетно пытаясь сдержать слезы. — Почему она допустила смерть моего отца? Почему не защитила, как защищала нас долгие века?

Жрецы вновь переглянулись со скорбными улыбками.

— Мы ощутили в Теаиле отзвуки темной магии, которой не бывало здесь прежде. Кто принес ее, Эгинор или некто пришедший с ним, нам неведомо. Дерево растет годами и веками, но довольно нескольких ударов топора, чтобы повалить его. Так и темные силы, негодные для роста, любви и созидания, гораздо могущественнее в разрушении, обмане и убийствах. Однако они появились — и теперь мы будем готовы защищаться.

Иандаль молча склонила голову. Одно она знала твердо: Эгинора больше нет ни в Теаиле, ни в Арраниа. Куда и зачем он ушел, что за союзников он отыскал себе — если отыскал, — было незачем гадать. «Созидание и любовь… Думай о сыне…» — шепнул ласково нежный голос в глубине души.

Деревья расступились, Сеанир задремал на руках. Обернувшись, Иандаль увидела стоящих поодаль Сонональ, обоих братьев и Антарраина: они не спешили подойти к ней — видимо, поняли, что королева покинула Ораиосу не только для того, чтобы оплакать погибшего короля.

— Как же так, ам’лари… — прошептала Иандаль, подойдя к ней.

Королева отыскала лучший ответ: молча обняла ее, бережно, чтобы не потревожить спящего Сеанира. Иандаль плакала на ее плече, слезы их смешались, порой капая на личико ребенка. А он спал по-прежнему и улыбался.

— Значит, ты ошиблась, ам’лари, — сказала наконец Иандаль, отстранившись. — Ты же слышала слово жрецов.

— Слышала, — кивнула мать. — Но я не ошиблась. Я не говорила, что необыкновенное дитя будет непременно первым в вашем союзе. Однако оно родится, такова твоя судьба.

— Родится? Как? — Иандаль дернула свободной рукой, стряхивая широкий рукав. — Коилле нет, и союза больше нет. И… — голос вновь задрожал, как она ни крепилась, — и мужа у меня тоже нет больше… И я ничего не сделала, хотя чувствовала, что с ним беда…

— И с моим мужем, твоим отцом, тоже стряслась беда, — горько произнесла мать. — И я не ощутила угрозы для него, и твоего горя не ощутила. Но рождение одаренного сына я вижу ясно. У вас с Эгинором будет еще одно дитя.

— Прошу, не надо, ам’лари, — сказал подошедший Миунтир. — Ты же видишь, как Иандаль страдает. Если она будет тревожиться, ей не поправиться никогда. Идем, я провожу тебя к форейо.

Миунтир взял королеву под руку, Ианар забежал с другой стороны. Несколько мгновений Иандаль глядела им вслед застывшим взором. «Надо идти…» — сказала она себе. Но думы о словах королевы не оставляли ее.

Как может родиться дитя, если нет супругов? Неужели Эгинор вернется — к ней, к свету, раскается и станет прежним? Или сам увлечет ее за собой во тьму? Но даже если он правда вернется, будет ли он любить ее — и будет ли она его любить?

— Давай я возьму его, — тихо сказала подошедшая Сонональ, сверкая заплаканными глазами.

Невольно Иандаль прижала Сеанира к себе. В душе тотчас засвербело: «Она тоже страдает… Предательство брата столь же горько, как и предательство мужа… Она утешала собственных отца и мать, утешала меня… Отчего же ей самой не утешиться племянником?»

Иандаль заставила себя улыбнуться, бережно передала спящего малыша Сонональ, и та вмиг преобразилась — заулыбалась, прошептала что-то, словно каменная личина скорби наконец спала с ее лица. Глядя на Сонональ, Иандаль ощутила на щеках горячие слезы, но впервые после смерти отца она плакала не от горя.

— Иандаль!

Она не обернулась, но силы вдруг покинули ее, и она позволила Антарраину нагнать себя, лишь поневоле отстранилась, словно боялась, что он возьмет ее за руку. Он не взял, просто пошел рядом, молчаливый, сильный, надежный. И хотя он не произнес ни слова, Иандаль угадала его мысли — их угадала бы и женщина другого народа, лишенная дара иардеи, если бы так же шла обок с мужчиной, пламенно любящим ее, ничего не ждущим в ответ, но готовым отдать себя всего, только бы облегчить ее горе.

— Твой сын так похож на тебя, — сказал он наконец.

Иандаль подняла на него взор, и стена, которую она так усердно строила между ними, рухнула. Пускай любви не было и не могло быть, зато вернулась былая дружба, которую она отвергла с тех пор, как вышла замуж.

— Надеюсь, он будет счастливее своей матери, — сказала она с вымученной улыбкой.

— Будет. — Антарраин улыбнулся, как улыбался прежде. — Виррень Атавэ сохранит его. И… если ты позволишь… — Он умолк на миг. — Я был бы счастлив учить его, как учил когда-то Ианара. Правда, у тебя есть братья, и они могут…

— Им не до того, — прервала Иандаль, чувствуя себя деревом после зимней спячки, какие бывают севернее Арраниа. — Миунтир теперь король, а Ианар еще молод, чтобы воспитывать племянника. Тогда как ты… — Иандаль тоже осеклась, вновь улыбнулась. — Ты уже доказал, что можешь быть добрым учителем и воспитателем.

Антарраин кивнул и, нагнав Сонональ, взял у нее Сеанира: тот уже проснулся и ничуть не возражал, но сам протянул ручки. Иандаль глядела на них, и недавняя тревога покидала ее душу, наполняясь миром и любовью, тем спокойным светом, что сопровождал ее всю жизнь.

«Если Сеанир вырастет хоть немного похожим на него, — думала она, — судьба его в самом деле будет доброй».