Миссис Малфой по-маггловски (гет)

Гермиона резко вскочила с кровати, словно та внезапно превратилась в раскалённую сковороду. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все прочие звуки, а мысли — обрывочные, панические, острые — метались в голове, точно стая перепуганных птиц. Она босиком, путаясь в подоле шёлковой сорочки, бросилась в уборную — ту самую, мраморную, холодную, отделанную тёмным камнем и серебром, — и, не глядя на себя в огромное, в полный рост, зеркало, склонилась над раковиной.

Ледяная вода обожгла лицо, потекла по шее, по ключицам, затекла за ворот сорочки, но Гермиона почти не чувствовала холода. Её тело горело — то ли от остатков вчерашнего алкоголя, всё ещё блуждающего в крови, то ли от стыда, что разъедал её изнутри, словно кислота. Она зачерпывала воду пригоршнями, плескала в лицо, на шею, на плечи, надеясь, что это поможет ей проснуться, прийти в себя, смыть с себя липкий, отвратительный осадок вчерашнего вечера.

Она вышла из уборной, оставляя на мраморном полу мокрые следы, и, поёживаясь — то ли от холода, то ли от нервов, — подошла к шкафу. Огромному, резному, из того же тёмного, почти чёрного дерева, что и кровать. Гермиона потянула за бронзовую ручку, створки распахнулись с тихим, мелодичным скрипом, — и она застыла. Обомлела. Просто стояла, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как внутри всё обрывается и падает куда-то глубоко-глубоко вниз.

В шкафу не было ничего.

Совершенно ничего. Голые деревянные полки, пустые, сиротливые вешалки, слабый запах лаванды и старого кедра — и всё. Ни её мантий, которые она аккуратно развесила здесь накануне, ни её строгих министерских платьев, ни её маггловских джинсов и блузок, ни даже домашнего халата. Ни единой нитки. Только на огромной, ещё хранящей тепло её тела кровати, точно насмешливое напоминание, лежало аккуратно расправленное вчерашнее платье — чёрное, атласное, с открытой спиной и тонкими, ничего не скрывающими бретельками, — а рядом, на полу, выстроившись, как солдаты на параде, стояли те самые туфли. Чёрные, лакированные, на пятнадцатисантиметровом каблуке и платформе, с серебряными ремешками, поблёскивающими в утреннем свете.

Вот и первое наказание, — подумала Гермиона, и мысль эта была на удивление спокойной, почти философской. Хотя внутри у неё всё дрожало.

Она глубоко вздохнула — так глубоко, насколько позволяли сжавшиеся от напряжения лёгкие, — и начала натягивать платье. Атлас, ещё хранящий отголоски вчерашнего клуба — запах сигаретного дыма, духов Эммы, чего-то сладкого, алкогольного, — скользнул по телу, как змеиная кожа. Холодный. Чужой. Неприятный. Гермиона поправила бретельки, одёрнула подол и перевела взгляд на туфли.

Нет. Нет-нет-нет. Она не сможет. Явиться на завтрак — на семейный завтрак с Нарциссой и Драко — в этих орудиях пытки, которые и в клубе-то, под градусом, держались на ногах исключительно чудом, было выше её сил. Но заменить их было нечем. Абсолютно нечем. Её балетки, её удобные лоферы, её спасительные маггловские кроссовки — всё исчезло, растворилось, словно их никогда и не было. Идти босиком? По ледяному каменному полу Малфой-мэнора, где каждый коридор продувался сквозняками, а каждый поворот вёл в новую анфиладу неотапливаемых, мрачных залов? Это было немыслимо.

Она зажмурилась, на мгновение представив себе эту картину, — и, застонав сквозь зубы, покорилась неизбежному. Она вдела ноги в туфли, застегнула серебряные ремешки на щиколотках и встала. Каблуки тут же впились в ступни, заставляя её балансировать, словно цирковую артистку на канате. Она сделала первый шаг к двери — и холод каменного пола просочился даже сквозь толстую платформу, обжигая пальцы ног ледяным дыханием поместья. Каждый шаг отдавался в позвоночнике, каждый шаг был маленьким испытанием — болью, унижением, напоминанием. Идти босиком по Малфой-мэнору было пыткой. В своём вечернем наряде, растрёпанная, с остатками вчерашнего макияжа под глазами, Гермиона сделала последний, глубокий, почти молитвенный выдох и, расправив плечи, пошла к завтраку.

Малая столовая встретила её тишиной — густой, вязкой, такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. За длинным, полированным столом из красного дерева, сервированным тончайшим фарфором и серебром, сидели двое.

Нарцисса — безупречная, как всегда, в домашней мантии нежно-голубого цвета, с идеально уложенными платиновыми волосами, — сидела по правую руку от сына. Её лицо, прекрасное и непроницаемое, было обращено к Драко, но взгляд — рассеянный, отсутствующий — говорил о том, что мысли её витают где-то далеко. Рядом с её тарелкой стояла крошечная, почти игрушечная чашечка с чёрным кофе, к которому она, казалось, не притронулась.

Драко сидел во главе стола, отгородившись от мира огромной, хрустящей газетой «Ежедневный пророк». Его длинные, аристократические пальцы — те самые пальцы, что так нежно касались её кожи всего несколько дней назад, — сжимали края газетных листов с почти агрессивной сосредоточенностью. Он не посмотрел на неё. Даже не шевельнулся. Даже не дрогнул мускул на его лице — она знала это, хотя видела лишь его руки и край газеты. Он был в чёрных, безупречно отглаженных брюках, в начищенных до зеркального блеска ботинках, а его дорогая чёрная рубашка — та самая, что стоила больше, чем иной волшебник зарабатывал за месяц, — была немного расстёгнута у ворота, обнажая бледную шею и тени под ключицами, а рукава закатаны по локоть, открывая сильные предплечья.

Гермиона начала спускаться по лестнице — и каждое её движение сопровождалось оглушительным, как ей казалось, цоканьем каблуков по мраморным ступеням. Цок. Цок. Цок. Звук разлетался по безмолвному холлу, отражался от высоких сводов, умножался эхом и бил по ушам, точно барабанная дробь, возвещающая о прибытии осуждённой на эшафот.

Нарцисса подняла взгляд — и её безупречно очерченные брови поползли вверх. Она окинула взглядом фигуру невестки — снизу вверх, от туфель к волосам, — и на её губах заиграла странная, почти сочувственная улыбка.

— Ой, дорогая, — произнесла она своим мелодичным, хорошо поставленным голосом, в котором, однако, слышались нотки искреннего изумления, — я, кажется, видела в маггловском журнале такую одежду. Но там было написано, что это для сна. Пеньюар, если я правильно запомнила слово. А твои туфли... — она на мгновение запнулась, разглядывая чудовищные каблуки, и вдруг коротко, мелодично рассмеялась, — Боже, Гермиона, как ты ходишь на этом? Это что, новое изобретение для пытки женщин? Уверена, в Средневековье такое оценили бы по достоинству.

— Нет, мама, — раздался из-за газеты ледяной, как арктический ветер, голос Драко. Он не опустил газету. Даже не шевельнулся. Только пальцы, сжимающие листы, побелели на костяшках. — Это не одежда для сна. Это вполне полный наряд Гермионы на её вчерашнюю вечеринку. На ту самую «встречу с подругами», о которой она мне так любезно сообщила.

— Вечеринку? — переспросила Нарцисса, и в её голосе прозвучало неподдельное любопытство, смешанное с лёгким недоумением. Она перевела взгляд с сына на Гермиону и обратно.

— Да, мама, — всё тем же тоном, от которого у Гермионы кровь стыла в жилах, продолжил Драко, — это как бал. Только без мантий, без chaperon, без правил приличия. С коктейлями и... дружками.

— О, — только и смогла произнести Нарцисса. Её рот приоткрылся, но больше она не сказала ни слова. Она просто смотрела на Гермиону — на её неестественно бледное лицо, на её дрожащие руки, на её худые ноги, которые тащили эти чудовищные каблуки, словно кандалы. В голубых глазах Нарциссы читалось странное выражение — смесь жалости, удивления и какого-то древнего, женского понимания.

Гермиона, чувствуя, как горят щёки, а ноги подкашиваются, просеменила — прохромала — к столу и опустилась на стул напротив Нарциссы. Она не поднимала глаз. Не могла. Ей казалось, что стоит ей встретиться взглядом с Драко, — и она рассыплется в прах, исчезнет, провалится сквозь каменный пол этого проклятого поместья. Она уставилась на свою пустую тарелку, на безупречный фарфор с гербом Малфоев, на серебряные приборы, разложенные в строгом, аристократическом порядке, и мечтала только о том, чтобы всё это поскорее закончилось.

Возникло молчание. Оно было не просто тишиной — оно было чем-то большим. Оно разъедало воздух, словно кислота, делая каждый вдох мучительным, каждую секунду — вечностью. Слышно было только, как потрескивает камин, как тикают старинные напольные часы где-то в холле, да как перелистывает страницы Драко — медленно, методично, с убийственным спокойствием.

И тогда Гермиона, собрав остатки мужества, хриплым, срывающимся голосом произнесла — нет, скорее выдохнула — нечто, отдалённо напоминающее извинение.

— Прошу прощения, что заставила вас ждать... и что я в таком виде... — слова царапали горло, точно битое стекло. — Я не хотела... я...

— Очень странно, — перебил её Драко, и его голос, холодный, как лезвие клинка, рассёк воздух, заставив её вздрогнуть, — что в обществе своих новых подруг и их дружков ты ни на секунду не задумалась о своём наряде. Там он тебя, по-видимому, вполне устраивал. Там ты не извинялась.

Гермиона застыла, пригвождённая к стулу этими словами. Нарцисса, почувствовав, что атмосфера накалилась до предела, поспешила вмешаться.

— Прекрати, Драко, — произнесла она мягко, но с твёрдостью, свойственной женщинам её положения. — Ты несправедлив. Если бы мне было двадцать пять и у меня были такие длинные, красивые ноги... — она сделала многозначительную паузу и улыбнулась — той самой заговорщической, почти девчачьей улыбкой, которую Гермиона никогда прежде не видела на её лице, — возможно, я тоже...

Договорить она не успела.

Драко опустил газету.

Медленно, почти театрально, он сложил листы, положил их рядом с тарелкой и поднял глаза. Его взгляд — ледяной, серый, как грозовое небо над Северным морем, — встретился с глазами матери. Ни один мускул не дрогнул на его лице — красивом, аристократичном, сейчас похожем на маску, вырезанную из мрамора. Нарцисса осеклась на полуслове, и улыбка её увяла.

— Спасибо за компанию, мама, — произнёс Драко ровным, бесцветным голосом, в котором, однако, звенел металл. — Твой кофе, должно быть, уже остыл.

Он встал из-за стола — плавно, грациозно, как всегда, — склонился к матери, взял её тонкую, унизанную кольцами руку и церемонно, почти благоговейно поцеловал. Затем выпрямился, одёрнул манжеты рубашки и пошёл к выходу. Он прошёл мимо Гермионы — так близко, что она почувствовала запах его одеколона, сандалового дерева и чего-то терпкого, мужского, — но не удостоил её даже мимолётным взглядом. Даже поворотом головы. Словно её не существовало. Словно она была пустым местом, предметом мебели, тенью на стене. Его шаги — размеренные, чеканные, — стихли на лестнице, ведущей в спальню, и только тогда Гермиона позволила себе выдохнуть.

Тишина, воцарившаяся после его ухода, была иной. Не напряжённой, но какой-то... надтреснутой. Как если бы воздух в столовой был стеклянным, и по нему только что прошла трещина.

Нарцисса медленно, задумчиво помешала ложечкой в своей чашке и подняла глаза на Гермиону. В её взгляде больше не было ни любопытства, ни иронии — только глубокая, всепонимающая печаль.

— Гермиона, — тихо, почти интимно начала она, и от звука собственного имени, произнесённого так мягко, у Гермионы защипало в глазах, — у вас всё хорошо? Я не спрашиваю про вчера. Я спрашиваю про... последние полгода. Что у вас происходит? — Она помолчала, подбирая слова, и её тонкие пальцы нервно поглаживали край скатерти. — За ваши пять лет брака многое произошло. Слишком многое. На вашу долю выпало столько испытаний — сплетни, упрёки, косые взгляды... Всё это общество, которое никак не может простить ему его прошлое, а тебе — твоё происхождение. Это утомляет. Это изматывает. Вы просто устали, дорогая. Вы оба.

Гермиона слушала, не поднимая глаз, и чувствовала, как что-то внутри неё — туго натянутая струна, которую она держала последние месяцы, — начинает ослабевать.

— Я читала в маггловских журналах, — продолжала Нарцисса, и в её голосе появились почти извиняющиеся нотки, — что есть такие целители... Психологи, кажется, их называют. Они лечат не тело, а душу. Разговаривают. Помогают разобраться в себе. Может быть, вам стоит сходить к нему? Вдвоём?

Гермиона резко вскинула голову и посмотрела на свекровь так, словно та только что предложила ей призвать Тёмного Лорда обратно из небытия. В её карих глазах читалось искреннее, почти комическое изумление.

— Вы... — она даже задохнулась на мгновение, подбирая слова, — вы предлагаете сводить Драко к психологу? К маггловскому психологу? — Она истерически, коротко рассмеялась, и в этом смехе не было ни капли веселья. — Это очень смешно, Нарцисса. Правда, очень. Учитывая, что из этих пяти лет брака четыре вы в каждом письме — в каждом! — писали Драко, чтобы он одумался, бросил эту грязнокровку и немедленно вернулся в поместье. Вы помните? Я помню. Я читала эти письма. Он оставлял их на столе.

Нарцисса побледнела. Но не отвела глаз. Она смотрела прямо на Гермиону, и в её взгляде была такая глубокая, такая незамутнённая честность, какой Гермиона никогда прежде не видела.

— Да, — произнесла она тихо, почти шёпотом. — Я была против. Я не отрицаю. Я писала ему эти письма. Я умоляла его одуматься. — Она запнулась, и её голос дрогнул, но она продолжила: — Но я была против не тебя, дорогая. Никогда — против тебя. Понимаешь? Против... законов. Против устоев чистокровных семей. Понимаешь, в нашем мире, если пойти против этих законов, они бьют тебя по лицу. Больно. Наотмашь. И я боялась только этого. Не за себя. За него. За вас.

Нарцисса замолчала, и тишина, наступившая после её слов, была тяжёлой, как могильная плита. Гермиона смотрела на неё — и видела не высокомерную аристократку, не бывшую миссис Блэк, не жену Люциуса Малфоя, а просто женщину. Уставшую, много пережившую, пытающуюся защитить то немногое, что у неё осталось.

— И что же изменилось в ваших устоях за этот год? — спросила Гермиона хрипло.

Нарцисса медленно покачала головой. Её губы тронула грустная, едва заметная улыбка.

— В моих — ничего, Гермиона. Ничего не изменилось. Я всё та же Нарцисса Малфой, урождённая Блэк. Я всё так же верю в чистоту крови, в традиции, в фамильную гордость. Но есть то, что выше даже чистокровных законов. Выше традиций. Выше гордости. — Она подняла глаза на Гермиону, и в них блеснули слёзы — непролитые, удерживаемые колоссальным усилием воли. — Это моя любовь к сыну. И к его... выбору. Я сама жила в рамках этих тёмных сил — ты даже не представляешь, каково это. В постоянном страхе. В постоянной боли. В ожидании удара. Я не хочу, чтобы мой единственный сын, который из-за нас, из-за меня, из-за отца потерял своё детство, потерял ещё и молодость. Из-за каких-то там... чистокровных убеждений. Это того не стоит, Гермиона. Он того не стоит.

Она встала — так же величественно, как всегда, но в её движениях появилось что-то новое. Какая-то надломленная, усталая грация. Подойдя к Гермионе, она на мгновение замерла, а затем опустила ладонь на её спину — между лопатками, там, где заканчивался вырез платья и начиналась голая, всё ещё холодная кожа. Её рука была тёплой. Удивительно тёплой для этой женщины, всегда казавшейся Гермионе ледяной статуей. Она погладила невестку по спине — один раз, медленно, почти материнским жестом, — и, не сказав больше ни слова, удалилась. Её шаги, мягкие и бесшумные, стихли в глубине коридора.

Гермиона осталась одна.

Она посидела ещё несколько секунд, глядя в пустоту, чувствуя, как слова Нарциссы всё ещё звучат у неё в ушах, а тепло её ладони всё ещё ощущается на коже. А потом резко вскочила — так резко, что стул покачнулся и едва не упал, — и бросилась вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, путаясь в подоле проклятого платья. Она должна успеть. Должна поймать его. Должна объяснить. Должна попросить прощения — по-настоящему, искренне, глядя в эти серые, ледяные глаза, которые она так любила и которые сейчас смотрели сквозь неё, словно она была пустотой.

Она ворвалась в спальню, тяжело дыша, прижимая ладонь к вздымающейся груди, — и замерла. Спальня была пуста. Та самая огромная, резная, королевская кровать, на которой она проснулась час назад, была заправлена — идеально, безупречно, ни складочки, ни вмятины. Никаких следов его присутствия. Только на покрывале, словно в насмешку над её вчерашним бунтом, лежала её мантия. Аккуратно сложенная, отглаженная, с министерским значком, приколотым к воротнику. Молчаливое послание. Наказание окончено. Приговор приведён в исполнение.

Гермиона медленно, онемевшими пальцами стащила с себя атласное платье — оно упало на пол бесформенной чёрной лужей, — и надела мантию. Знакомая, уютная, простая ткань обняла плечи, и на мгновение ей стало легче. Она подошла к тумбочке и взяла кольцо. То самое. Обручальное. Тяжёлое, холодное, сверкающее бриллиантами и сапфирами. Она надела его на палец — медленно, почти торжественно, — и почувствовала, как тёплая волна знакомой магии пробежала по руке, обнимая, защищая, напоминая. Она здесь. Она его жена. Что бы ни случилось вчера, она — его жена. И она должна всё исправить.

Всё ещё чувствуя, как стыд жжёт щёки, а сердце колотится где-то у горла, она глубоко вздохнула, сосредоточилась — и, не оглядываясь, с тихим хлопком аппарировала в Министерство магии. Туда, где, как она надеялась, её всё ещё ждали. Или, по крайней мере, готовы были выслушать.