Предреченная (гет)

Мари прощалась со своими игрушками: мягкими мишками и зайками, резными фигурками и фарфоровыми куколками. Прощалась с книжками, что маменька читала ей перед сном, и с дамскими романами, которыми Мари сама зачитывалась допоздна. Как и все молодые девушки, она мечтала о большой и светлой любви, о бесстрашном герое и жарких поцелуях под звездным небом. Но ничего этого в ее жизни больше не будет: ни пышных нарядов, ни балов, ни детских игр с сестричками, ни сладких грез перед сном. Она проведет остаток своих дней печальной узницей в доме ужасного графа. И от одной этой мысли сердце разрывалось в груди, а слезы гроздями падали на любимое платье.

— Ах, маменька! Да за что же вы так со мной?! Как же я буду без вас?! Никто не сбережет, никто не пожалеет! Сгину я там! Не от рук графа, так от тоски сгину!

Мари бросилась в объятья матери за лаской и утешением. Та целует, гладит волосы, шепчет нежно на ушко и сама чуть не плачет.

— Такова уж наша женская доля, милая. Пока мы девочки, мы беззаботны и игривы, но потом мы вырастаем, становимся женщинами, и приходит пора покинуть отчий дом. Но это не повод печалиться, родная. У тебя впереди долгая и яркая жизнь. Ты станешь женой, хозяйкой, матерью. У тебя будет новая семья, новый дом. Появятся новые увлечения и новые друзья. Не грусти, золотце. Мсье Моранье тебя не обидит. Лицом и фигурой он, конечно, не вышел, зато умен, начитан, обучен манерам и сведущ в искусстве. О, милая, ты ведь даже не знаешь, как тебе повезло! Тебе в мужья достанется лучший лекарь и богатейший господин во всем королевстве! Живи себе безбедно, поживай, да добра наживай! А как станет скучно, родишь себе ляльку, и про всякую скуку забудешь!

— Маменька, но ведь я его совсем не люблю!

— Любовь, родная, это дело наживное. Свыкнется — да слюбится.

— Но ведь я должна была танцевать на балу с принцем! И он непременно бы в меня влюбился! И сделал бы меня своей принцессой! Ах, маменька, неужто мне теперь никогда не стать принцессой?!

— Ох, золотце… Не всем мужчинам на земле суждено родиться принцами. Ровно как не всем женщинам суждено стать принцессами. Но для каждой женщины Богом уготовано свое счастье… Ах, Мари! Ну, взбодрись же! Нельзя грустить такой красавице! Тем более перед днем собственной свадьбы — лучшего дня в жизни любой женщины! Радость моя, во всем королевстве прекраснее тебя невесты не сыскать! У тебя будет самое лучшее платье, и самые лучше блюда, и самые лучшие музыканты! И мы с твоими сестрами танцевать будем всю ночь и до самой зари! Ну, подотри же слезки. Будь смелой, солнышко, будь мудрой, да ступай с богом. Я помолюсь за тебя Святой Матушке, чтобы дорога твоя была гладкая, а жизнь легкая.

Мари не стала перечить матери. Она смиренно покинула комнату со скарбом в руках, как ее тут же облепили маленькие сестренки, крепко вцепившись ручками в подол ее платья.

— Мари, Мари, не уходи! Останься! Пожалуйста, останься! — рыдали и кричали они вмести.

— Прости, Ани. Прости, Лили. Я не могу остаться...

— Но тебе нельзя к Моранье! Он злодей! Все в округе это знают!

Едва закроешь свои очи,

Как точно в доме быть беде!

Он проберется к тебе ночью -

Кровопийца Моранье!

Всю кровь из тела он возьмет!

На утро будешь ты мертвец!

Или в подвал тебя запрет!

И будет по кусочку есть!

— Я знаю эту страшилку, — вздохнула Мари. -

По пальцу в день — один за раз.

Язык откусит и правый глаз.

И хоть кричи, хоть не кричи,

Тебя зажарит он в печи…

— Он же съест тебя, Мари!

— Не бойтесь, девочки. Не станет он меня есть. Мама сказала, что он хороший. А мама врать не станет, она ведь нас любит.

— Но нам будет без тебя очень грустно!

— И мне будет без вас грустно. Но это же ненадолго. Через месяц мы снова увидимся. И все вместе будем танцевать у меня на свадьбе. Вместе с маменькой и папенькой.

— А на свадьбе будет торт?

— Огроменный! На полстола!

— И пирожные будут?!

— Конечно! Лимонные и шоколадные! Как вы любите!

Глаза девочек загорелись восторгом. А Мари целовала крепко сестренок в их круглые щечки и понимала, что все-то она им врет. Как несколькими минутами ранее ей врала мама. Но это была добрая ложь. Она успокаивала и давала надежду.

У дверей дома Мари уже ожидала карета. Она стояла, сжимая крепко в руках саквояж, и все никак не решала переступить порог, словно то была последняя черта, что отделяла ее светлое и беззаботное детство от мрачного взрослого будущего. Если бы только Мари знала, что взрослеть будет так страшно, то она бы ни за что в жизни не стала бы взрослеть.

Слуга любезно распахнул ей дверцу, и Мари увидела черный силуэт своего будущего мужа. Коленки ее сразу задрожали, и ноги сделались ватными. Каждый шаг давался с трудом: вот-вот она да и врастет в землю, словно дерево.

— Ах, маменька! Не могу! Ножки не слушаются! А сердце из груди птицей вырывается! — жалобно прошептала девица.

— Ничего, милая. Это просто волнение. Идем же. Невежливо заставлять мсье Моранье ждать, — мать подхватила Мари под локоть и повела к карете.

— Маменька, перед глазами темнеет! Вот-вот упаду без чувств!

— Это ты просто устала. Весь день проплясала, вот тебя и клонит в сон.

— Маменька, дышать нечем! Грудь сдавило! Вот-вот задохнусь!

— У мсье Моранье внутри найдется для тебя лекарство. Он же лучший лекарь во всем королевстве!

— Нет, маменька! Не могу! Не хочу! Прости меня! Уж лучше я умру, чем стану женой этого чудовища!

Мари бросила вещи и со всех ног помчалась прочь от кареты. Стыд перед родней был силен, но страх оказался сильней. Она не знала, куда бежит: хоть в поле, хоть в густую чащу. Лишь бы подальше, лишь бы не поймали и силой не забрали. Она была быстрой, как никогда прежде. Но слуга проклятого Моранье оказался быстрее. Мари кричала, пиналась, била его кулачками и пыталась укусить, но тот закинул беглянку к себе на плечо, словно она была легче перышка.

— Мари! Немедля угомонись! Ты нас позоришь! — гневно кричал отец.

А следом вмешался и сам Моранье:

— Густав! Как смеешь ты?! Это дама, а не мешок картошки! — раздался громкий властный голос.

Слуга поставил беглянку на ноги, но Мари и не думала сдаваться. Она глядела на человека в шляпе испуганным ощенившимся котенком и готова была расцарапать ему лицо.

— Впрочем, от мешка картошки хлопот было б меньше, — раздражено добавил граф. — Где ваши манеры?

— К черту вас и ваши манеры! Я не выйду за вас! Никогда! Ни за что! Вы жуткий, мерзкий и безобразный! Я вас ненавижу! Уж лучше жабу взять в мужья, чем вас! — Мари всегда была краткой и послушной, а сейчас сама себя не узнавала, словно кто-то другой говорил ее устами.

— Как можно так, Мари?! — ахнула матушка.

— В самом деле, жаба будет вам лучшей партией, — с презрительной усмешкой ответил Моранье. — Что ж, так тому и быть. Неволить вас я не стану. Раз со мной вы не едете, я заберу одну из ваших сестер. Вот это очаровательное создание с золотыми кудряшками и лазурно-голубыми глазами, кажется, зовут Лили? Она вполне красива для своих лет и, думаю, безупречно будет смотреться в подвенечном платье. Хоть платье и придется изрядно укоротить.

Лили испуганно взвизгнула и прижалась к ноге матери.

— Милорд, прошу вас! Она же еще дитя! — вмешался отец, закрывая ребенка собственным телом.

— Мари, одумайся! — взмолилась мать.

— Вы не посмеете! — воскликнула Мари.

— Я приехал за обещанной мне невестой. И мне совершенно не важно, какая именно из дочерей де Рошан это будет. Так что извольте-с уладить этот вопрос, уважаемый герцог, как можно скорее, — тон графа был холоден и невозмутим, и оттого звучал более зловещим.

— Ах вы мерзавец!

— Неужели! Я человек слова и дела. Но вас мне отдали, как сущую безделицу. Без раздумий и сомнений. От вас избавились за ненадобностью, мадемуазель, и при том мерзавцем вы называете меня? Смех, да и только!

Отец молчал, пряча от стыда лицо.

— Пусть нет у вас ни рогов, ни когтей, ни клыков, но вы сущий монстр, мсье Моранье, — произнесла Мари сквозь зубы. — Мой отец был тяжело болен и в бреду не ведал, что творит. Это вы назначили меня товаром, а не он. И вы воспользовались его слабостью и безволием в своих корыстных целях. Вас не трогают ни наши мольбы, ни наши слезы. И вы готовы обесчестить даже малое дитя. И пусть есть у вас несметные богатства и манеры, но нет главного — нет сердца! Так тому и быть, я стану вам женой, но до конца дней своих я буду испытывать к вам лишь ненависть и презрение. А когда вы сгинете, оплакивать я вас не стану. Ваши останки я сброшу на съедение бродячим псам, ибо даже могилы вы не заслуживаете.

В глазах родителей застыл ужас, а рот графа скривился в яростном оскале. До этого самого мгновения Мари даже не подозревала, что к кому-то может испытывать столько ненависти, и от себя самой она не ожидала, что ей хватит смелости сказать кому-то все это в лицо. Но теперь она чувствовала в себе достаточно сил, чтобы с гордо поднятой головой сесть в карету своего заклятого врага.

Моранье захлопнул дверцу, оставив девушку одну в экипаже, а сам занял место рядом с кучером. Густав хлестнул поводьями, и четверка лучших племенных жеребцов бодро застучала копытами, увозя Мари все дальше и дальше от родного дома в печальную неизвестность. Она не жалела ни о едином сказанном слове, и больше не боялась человека в шляпе, будь он хоть трижды кровопийца и мучитель. Он посмел угрожать маленькой Лили, и хуже этого преступления быть уже не может.

Этот День Рождения Мари не забудет никогда. Лучший день ее жизни вдруг обернулся сущим кошмаром. В одночасье она лишилась всего, что было ей так дорого. По щекам Мари бежали слезы, но она чувствовала, что сегодня она и вправду стала старше.