Осада горы Небеспокойсь / The Siege of Mt. Nevermind (джен)

Резкий рывок огромной пращи — и Иннова взмыл в воздух.

Свет, тьма и сверкающие стены неслись ему навстречу, проносились мимо, пока он пытался выкрикнуть молитву Реорксу, но из горла вырвался лишь протяжный, жалобный вопль: «А‑а‑а!». Он услышал, как щёлкнула праща у него за спиной; стены и само дыхание будто растворились, и он пронёсся сквозь узкую расщелину в скалах, а затем, звеня, словно колокол, рухнул грудой металла на порог Зала Трибунала.

Иннова попытался встать, поскользнулся на полированном ониксовом полу и снова с грохотом рухнул. Вся его тревога и предвкушение улетучились — их вытеснила эта внезапная «аэронавтика».

«Где я?» — на секунду подумал он, и его взболтанные мысли будто поднялись к нему снизу, с глубины более сорока футов…

Затем из темноты вылетел Талос, чиркнул по гладкому краю проёма и рухнул прямо на Иннову. Его собственные колокольчики зазвенели, а горсть стальных монет выскользнула из кошелька и рассыпалась по коридору.

Помятые, сверля друг друга взглядами в тусклом свете факелов, два гнома-механика с трудом поднялись на ноги.

Но хаос, как известно, приходит втроём: раздался ещё один крик, а следом — глухой звук, будто окорок уронили с огромной высоты: это Деддало пронёсся мимо товарищей и врезался в дверь зала.

— Входите! — раздался голос изнутри.

— Постучите ещё раз — и входите!

Четверо судей уже восседали высоко над ониксовым полом зала. Тёмные чаши для медитаций, которые непрерывно пополнялись водой из практически неиссякаемого источника горы Небеспокойсь, отражали свет факелов и яркую внутренность весовых чаш, на которых сидели судьи. Трое из них — Харпос, Юлий и Баллиста, если Иннова правильно помнил, — громоздились в одной чаше церемониальных весов. Юлий, древний, почти дряхлый гном-механик, зажимал между коленей наковальню.

Всё сводилось к вопросу равновесия.

Ведь на другой чаше весов, своим невообразимым весом уравновешивая троих гномов и их балласт, восседал Гордусмайор, Верховный судья Гильдии философов.

Медные цепи весов зловеще поскрипывали над ним. Он дремал — огромный, косматый, — и, без сомнения, видел сны про овсяные лепёшки и утреннюю бочку пива.

Хотя закон гласил, что каждый судья обладает равным голосом в ходе разбирательства, каждый гном в горе Небеспокойсь знал, что на практике дело обстоит иначе. Из‑за его габаритов именно мнение Гордусмайора решало исход дела, и толковый обвиняемый делал всё возможное, чтобы склонить чашу весов в сторону массивного Верховного судьи.

Иннова собрал остатки надежды. В конце концов, Талос и Деддало — толковые обвиняемые. И действительно, едва пристав приступил к долгому процессу оглашения имён обвиняемых, Талос приступил к своей защитной стратегии. Он шагнул вперёд, церемонно поклонился тройке судей, затем повернулся к Гордусмайору. Перекрывая монотонные звуки собственного имени, он обратился к скамье судей:

— Да хранит Реоркс Верховного судью Гордусмайора!

— Да хранит его Реоркс, — эхом отозвались Иннова и Деддало, как их научил их защитник, общественный адвокат Скимнидиус, который в этот момент отсыпался, пережидая запланированное похмелье, на Двадцать девятом уровне и ещё три дня назад прислал свои вежливые извинения.

— Да хранит его Реоркс от болезней и безвременной смерти, — продолжал Талос, — от взрывов и пламени, от чрезмерного погружения в масло…

— Да хранит его Реоркс от обезьян и пантер! — добавил Иннова. Скимнидиус хорошо их натаскал, особо подчеркнув страх Верховного судьи перед дикими животными.

— От пороха и запала, — сказал Талос, — от производственных аварий и непредвиденных провалов в земле, от внимания уродливых женщин, от магии и наёмных убийц, от… от…

— От голода и жажды, — подсказал Верховный судья. Его веки дрогнули и приоткрылись, а на покрытых крошками губах расплылась тонкая улыбка.

— От голода и жажды. От хаоса и неудачных лунных слияний, — нараспев произнёс Талос, — от кислого пива и тех маленьких кексов с изюмом, где косточки застревают в зубах, от всех чудовищ, от обманчивых огней и туннелей…

— Великий Реоркс, защити его! — в унисон воскликнули Деддало и Иннова.

Верховный судья закрыл глаза. И захрапел.

— От дурных снов и от музыки, — продолжал Талос, — от блочных систем, не способных выдержать его немалый вес, от Саргоннаса и Хиддукеля и всех прочих богов, которые его не понимают, от вшей и от спазмов кишечника, от абстракций и от поддельных игральных костей…

— От голода и жажды! — снова подсказал Гордусмайор, уже в полудрёме.

— От голода и жажды, — повторил Талос, медленно продвигаясь к Верховному судье. Он возился с поясом, подтягивал штаны и наконец вытащил тяжёлый кошель.

— И от нищеты.

С этими словами Талос швырнул кошель на весы. Харпос, Юлий и Баллиста моргнули, когда их чаша приподнялась, а по залу прокатился звон стали о латунь.

Веки Гордусмайора дрогнули под слоем жира.

— И какие же ложные обвинения, — прогремел он судейским голосом, — были выдвинуты против этих прекрасных юных образцов гномьей породы?

Дальше всё пошло довольно гладко.

Ещё до того, как закончилось произнесение имени Талоса, Иннова уже знал: к полудню они с товарищами будут свободны. Когда пристав добрался до семнадцатого слога в родословной Деддало, судья Баллиста, перекрывая путаный рассказ о мести и потайных люках, задала первый колючий вопрос:

— Если вы трое так невинны, как утверждаете, то как же девушки из семьи Бариум подверглись такой… детонации?

— Всё из‑за неисправной системы отопления, Ваша честь, Верховный судья Гордусмайор, — объяснил Деддало, не сводя глаз с огромного судьи, который тем временем пересчитывал стальные монеты в кошеле, поднесённом Талосом. — Это была невинная забава, клянусь всеми святыми богами — кроме Саргоннаса и Хиддукеля, которые вас не понимают. Невинная забава, которая внезапно обернулась трагедией из‑за негодной инфраструктуры.

— Инфраструктуры? — переспросил судья Харпос, опасно наклоняясь над краем чаши весов. — Будьте добры, объясните, мастер Деддало. И помните, что вы под присягой.

Разумеется, никакой присяги не было. Трибунал давным-давно отказался от неё, предпочтя лесть и подкуп. В конце концов, чересчур совестливый гном мог бы придерживаться правды — и тем самым перестать быть хоть сколько‑нибудь занимательным.

Деддало вовсе не питал любви к правде и с самого начала не стал бы смущаться из‑за какой‑то там присяги. Подбодренный вопросом судьи Харпоса, он пустился в пространный рассказ о катастрофе, из‑за которой все они оказались здесь.

Иннова откинулся на месте и дивился. Редко когда в своём повествовании Деддало сильно отклонялся от фактов. Но эти факты, словно шестерёнки в огромном, барахлящем механизме, цеплялись и скрежетали друг о друга — так что к концу рассказа история одновременно походила и на правду, и на что угодно еще, кроме правды.

Почти сразу Иннова заметил это самое «око».

Среди его друзей детства это было постоянной шуткой. Опущенное левое веко Деддало было его единственной по‑настоящему невыигрышной чертой — небольшим изъяном на в остальном вполне сносном лице.

Будь это всё, веко не имело бы никакого значения — как длинный нос советника Скимнидиуса или необъятная талия Верховного судьи Гордусмайора. Но оно было верным сигналом: стоило Деддало солгать, уклониться от ответа или хотя бы приукрасить правду — и веко резко вздёргивалось. На лице появлялось ошеломлённое, застывшее выражение — словно у оленя, пойманного в луч охотничьего фонаря.

Как бы Деддало ни выстраивал свои истории, друзья всегда понимали, когда за красивыми словами он что‑то скрывает.

— Это была всего лишь шутка над близняшками Бариум, досточтимый Верховный судья, — начал Деддало. — Видите ли, я был влюблён в юную Мерил Бариум…

— Берил, — поправил Талос, шаря в пальто в поисках второго кошеля. — Это я был влюблён в Мерил.

Деддало нахмурился.

— Как её ни назови, она была чудесной девушкой, и даже без всякого имени наша любовь расцвела бы, если бы не шипы, окружавшие розу её сердца.

Трое судей полегче закатили глаза, но Гордусмайор кивнул и улыбнулся, а потом запустил руку под свои непомерно широкие лацканы и извлёк аккуратно сложенную овсяную лепёшку, которую тут же запихнул в свою бездонную пасть, пока рассказ продолжался.

— Двумя из этих шипов были жадность и обжорство, — сказал Деддало, запнулся и осекся. — Два качества, которые… являются достойными чертами характера у мужчин, но сомнительны для женщин.

Верховный судья закашлялся и выплюнул кусочек лепёшки себе в бороду.

— И так было с Берил… с Мерил. Клянусь Реорксом, так было с обеими! Мы с тремя моими товарищами познали это к нашей вечной скорби.

Иннова почесал в затылке. Он никогда не встречал ни одну из близняшек и даже не видел их.

— Довольно вступлений и поэзии! — рявкнул судья Юлий. — Переходите к косвенным доказательствам!

Гордусмайор вдруг пошевелился на своём месте — и троих его коллег подбросило вверх метров на шесть, после чего они с грохотом рухнули обратно в чашу весов, а их мантии сбились и перепутались.

— Продолжайте, мастер Деддало, — пророкотал Верховный судья. — Трое достойных господ на этой скамье мало что знают о любви и разбитом сердце.

Талос метнулся вперёд и высыпал ещё один кошель прямо на колени Гордусмайору.

— Как я уже говорил, — продолжил Деддало, и его левое веко вдруг поднялось, сравнявшись с правым. — Я любил эту девушку той любовью, которую поэты именуют превосходящей все прочие. Я вытапливал для неё смалец на мыло и шампуни. Изобрёл печь, которая могла ощипать, выпотрошить и обжарить голубя для её пикника — чтобы она могла поужинать вместе со своей идентичной, но, как ни странно, куда менее привлекательной сестрой…

— Мерил, — добавил Талос, кивнув.

— Хоть так, хоть эдак. И всё так и шло бы вплоть до дня нашей свадьбы, после которой я поклялся бы быть даже менее небрежным мужем, чем большинство. Потому что я так её любил!

Тут Деддало промокнул слезу, и Иннова вспомнил про луковицу, которую товарищ незаметно сунул себе в платок.

По мере того как Деддало рассказывал, как старик Инклайн Бариум спустил приданое дочери на гномьи крепкие напитки и какое «подлинное чувство предательства» из‑за этого возникло, Иннова дивился всё сильнее.

Дело в том, что Деддало сам уже поверил в свою историю. Слезы капали на ониксовый пол, печально опущенное веко наконец снова повисло, а гном-механик сжимал платок и перечислял собственные выдуманные страдания — на фоне которых прямое убийство девушек показалось бы почти оправданным или даже необходимым.

— Но это была всего лишь невинная шутка! — подчеркнул Деддало, отчаянно размахивая руками в зале, где всё ещё отдавалось эхом перечисление имён обвиняемых: пристав как раз закончил последние слоги имени Талоса и принялся за имя Инновы. — Мы знали, что верх силоса… пористый. Поэтому, когда мы подговорили Фаистоса…

— Да примет Великий Реоркс его душу! — в унисон подхватили Иннова и Талос.

— …занять место на дне силоса, предварительно наевшись бобовых, огурцов и прочих газообразующих овощей, мы предвидели лишь, что газы, просачиваясь сквозь проржавевшую крышу, приобретут ещё более неприятные запахи — спиртного, яри‑медянки и прочих едких веществ. Мы не учли, Ваша честь, Верховный судья Гордусмайор, что отопительный агрегат, чьё космическое предназначение состояло в том, чтобы делать климат винокурен более умеренным и пригодным для жизни, выйдет из строя именно в тот роковой день.

Теперь Деддало был во всей своей красе. Судьи замерли, перегнувшись через шатающиеся края чаш весов: они целиком погрузились в рассказ. И впервые за долгие месяцы Иннова почувствовал, как тревога уходит прочь.

Возможно, всех обвиняемых — включая его самого — действительно вот‑вот отпустят.

Почти в эпических, бардовских интонациях, пока пристав выговаривал середину длинного родового имени Инновы, Деддало поведал трагическую развязку — голосом, который больше подошёл бы для хроник и легенд. О том, как девушкам, должно быть, становилось зябко в сводчатом помещении, которое обогревалось лишь маленькими горелками реторт у основания силосов. Как они, вероятно, кутались в тяжёлые куртки, в стёганые одеяла и льняные покрывала — и всё равно им было холодно.

Так холодно, что одна из них — скорее всего, Мерил, ведь она была старше на несколько минут, — разожгла огонь прямо на ветхой крыше силоса. А потом пары и газы…

— Это было словно праздник! — воскликнул Деддало. На мгновение страсть к взрывам унесла его прочь, и он принялся описывать взрыв в ярких, огненных подробностях. Затем, вспомнив, где он находится и какое дело ведёт, уронил последнюю слезу — ту самую, пропитанную соком лука.

Тем временем Талос ссыпал ещё один кошель, полный монет, в и без того переполненную чашу весов рядом с Верховным судьёй Гордусмайором.

— Ужасно. Клянусь богами, это было ужасно! — величественно заключил Деддало.

Иннова узнал в этой фразе стиль Скимнидиуса — хитрую, сбивающую с толку тактику самого блестящего пьяного адвоката горы Небеспокойсь. Но подача была целиком заслугой Деддало: именно его голос и драматизм могли превратить даже чтение алфавита в высокий театр, а инструкцию по эксплуатации — в священный текст.

Бросив косой взгляд на Гордусмайора, который выудил одну монету из растущей кучи и теперь покусывал её, проверяя на подлинность, Деддало пробормотал последние слова своей заключительной речи:

— Я лишь хотел бы, чтобы наша скромная роль, сколь бы косвенной она ни была, никак не способствовала — пусть и совершенно случайно — безвременной кончине нашего доброго друга Фаистоса…

— Да примет его душу Великий Реоркс! — чётко произнёс Талос, как по сигналу.

— …и трагической, но столь же случайной гибели от несовершенства инфраструктуры моей единственной настоящей любви — Мерил Бариум!

— Берил, — поправил Талос как раз в тот момент, когда зал взорвался аплодисментами.

Когда в грядущие тёмные времена Иннова вспоминал тот день, его неизменно возвращало к одной тихой мысли:

Деддало был надёжным другом.

И мог стать опасным врагом.

Когда в Трибунале философов оглашали приговор, сюрпризов оказалось немало.

Талос и Деддало отделались довольно легко. Единственный голос против подал судья Баллиста — как выяснилось, он приходился дальним родственником старому Инклайну Бариуму, отцу близняшек. Но Верховный судья Гордусмайор отклонил требование о суровом наказании по двум причинам.

— Во‑первых, — провозгласил Верховный судья, и его короткие пальцы, унизанные монетами, блеснули, — это предвзятое мнение. Пусть родство и отдалённое, но связь судьи Баллисты с семьёй Бариум могла поколебать его беспристрастность.

— А во‑вторых, что, пожалуй, ещё важнее, его суждения практически невозможно расслышать.

К тому же аплодисменты остальных судей, гулкое бормотание пристава, дочитывавшего середину бесконечного родового имени Инновы, да и сам факт, что чашу с Баллистой подняло к самому своду зала из‑за веса монет у ног Гордусмайора, — всё это делало любые возражения Баллисты едва слышными, почти растворявшимися под каменным сводом.

Приговор был мягким: «привести всё в порядок» — задача, на которую уйдёт не больше двух месяцев. Талос и Деддало поздравляли друг друга — пожимали руки, хлопали по плечам, обнимались.

Но старый Верховный судья ещё не закончил.

— Остаётся, — провозгласил он, — дело Инновафертанимусмутастасдицереформаса…

Он готов был продолжать, выговаривая родовое имя Инновы до последнего слога, который хранился в его памяти, но его оборвал крик с балок. Судья Баллиста, сильно перегнувшись через край чаши весов, чтобы его лучше было слышно, рухнул на пол зала и потерял сознание. От этого чаша Гордусмайора резко пошла вниз и прижала Харпоса и Юлия к самому потолку.

— Дело Инновы, — пробормотал Гордусмайор, поспешно собирая рассыпавшиеся монеты и пытаясь сохранить остатки достоинства. — Тут особый случай. Поведение, совершенно не подобающее гному. Ведь утверждается, что Иннова знал, к чему всё идёт.

Иннова резко втянул воздух. Он боялся, что и сам уже догадывается, к чему это ведёт. Разве не было в законе чего‑то про умысел? Про «несчастный случай первой степени»?

Перед его мысленным взором промелькнула мрачная картина: принудительные работы в глубинах шахт под горой Небеспокойсь, а единственная его компания — шайка овражных гномов, которые считают, что «умысел» — это то, что делают перед тем, как принять таблетку.

Он отчаянно хотел найти слова, чтобы хоть как‑то себя спасти.

— Некоторые философы говорят, — продолжал Гордусмайор, распластавшись в чаше весов, словно огромный, исполненный праведного гнева паук, — что процесс не имеет значения. Мол, важен лишь конечный результат. Они ссылаются на историю, на вопросы добра и зла.

— Ты один из таких философов, Иннова?

— Я… я…

— Что ж, я — нет! — прогремел Гордусмайор и подпрыгнул на весах от ярости. Харпос и Юлий, зажатые у каменного потолка, жалобно пискнули.

— И я тоже нет, — слабо отозвался Иннова. Ему никто не поверил.

— Поиск причин и следствий, — провозгласил Верховный судья, — это болезнь. Она разъедает разум, как ржавчина разъедает силос винокурни, — это вечное беспокойство о конечном результате и о том, что будет дальше. Боюсь, единственное лекарство от неё — выработать эту хворь из системы.

— Полагаю, весь этот прискорбный инцидент уже излечил меня от подобной болезни, сэр, — отчаянно выпалил Иннова. — Полагаю, взрывы и моё глубочайшее сожаление… сами по себе достаточное наказание?

Гордусмайор расхохотался.

— О, так легко ты не отделаешься, парень! Ничто не станет достаточным наказанием, пока я сам так не решу. Твой приговор — шесть месяцев спекулятивных работ. Наладка гномьих пращей на уровнях с пятого по семнадцатый. Причина — это твоя праща. Следствие — то, куда она тебя забросит. И поскольку я полагаю, что ты всё ещё немного болен этой тягой к результатам, мы вполне можем обратить твою философскую хворь на пользу — ради всех заблудших путников и ради самого сообщества.

— Но всё же вы не плохие ребята. Просто ничем не заняты. — Глаза Верховного судьи сузились.

— Так пора вас занять. После того как отбудете наказание, я хочу, чтобы вы втроём пришли ко мне в судейские покои. Есть одно место в гильдии, которое стоит предложить таким изобретательным парням, как вы.

Он снова поиграл монетами.

— Ради наших дочерей, ради нашей инфраструктуры и запаса гномьих крепких напитков нельзя допускать, чтобы руки наших сыновей оставались праздными.