183 день

На триста шестьдесят второй день своего плена — и сто восемьдесят третий с тех пор, как её допросчиком стал Драко Малфой, — Гермиона Грейнджер его целовала.

Если отбросить детали, звучало именно так: отвратительно, дёшево и до такой степени предсказуемо, что где-нибудь в маггловском кинематографе подобную историю наверняка уже сняли. В ней красивому похитителю достаточно было получить травматичное детство, перестать причинять героине боль лично и пару раз проявить элементарную человеческую порядочность, чтобы происходящее почему-то начали продавать зрителю как любовь.

Гермиона такие фильмы ненавидела. Теперь приходилось с чуть большим пониманием относиться к их героиням и с чуть меньшим — к самой себе. Она ведь не была глупой.

Знала про травматическую привязанность, про зависимость от единственного источника безопасности, про то, с какой лёгкостью человеческий мозг начинает принимать отсутствие боли за доброту, если до этого довольно долго убеждать его в обратном. Могла бы перечислить ещё с десяток терминов, привести исследования, поспорить об их методологии и объяснить, почему происходящее с ней самой прекрасно укладывается в одну из самых банальных психологических схем.

Теория объясняла происходящее безупречно. Практической пользы от этого было до обидного мало. Месяцы в одних и тех же стенах заметно меняли представления о нормальном.

Комната была длиной в четыре шага и шириной в три с половиной. Гермиона измерила её ещё в первую неделю, когда всерьёз думала, что размеры комнаты помогут выбраться: можно будет составить план, найти слабое место в кладке, вычислить толщину перегородок, сопоставить шаги караула с расположением коридоров. Ничего полезного из измерений не вышло, зато со временем она выучила эту комнату до последнего дюйма.

Собственную тюрьму Гермиона помнила в мельчайших подробностях, тогда как спальня детства понемногу расплывалась в памяти. Тюрьма понемногу отвоёвывала себе место даже там, куда её никто не приглашал: в памяти о доме.

Серая штукатурка с разводами, складывавшимися при определённом освещении в карту какой-то несуществующей страны. Стол, прикрученный к полу. Два таких же стула и узкая койка. Ещё более узкая полоска дневного света, проникавшая откуда-то сверху через щель, которую невозможно было увидеть, и медленно переползавшая со стены на пол, будто у часов отняли циферблат и оставили одну-единственную стрелку.

За этот год Гермиона возненавидела здесь всё, кроме одного — и как раз это было главной проблемой.

Потому что последние полгода Драко Малфой оставался единственным человеком, который входил в эту комнату регулярно и не приносил с собой боли. Не единственным лицом, которое она видела: были охранники, люди, менявшие воду, редкие колдомедики, чужие руки на застёжках наручников. Но они не разговаривали с ней как с человеком. Малфой разговаривал.

Он приносил ей чай таким, каким она его пила, а разговоры незаметно перестали всякий раз упираться в войну. Они могли полчаса спорить о совершенно бесполезной ерунде, смеяться над чем-то, что за пределами этой комнаты не показалось бы смешным никому, а иногда просто сидеть рядом и молчать, не испытывая потребности срочно заполнять паузу словами. К этому добавились и поцелуи.

Всё происходило настолько последовательно и психологически объяснимо, что Гермионе оставалось лишь оценить иронию: пытки, Веритасерум и легилименция не справились, зато сюжет дешёвого маггловского фильма оказался куда эффективнее.

И ведь она могла бы хотя бы возмущаться происходящим, если бы оно не доставляло ей столько удовольствия.

За последние недели Малфой успел изучить её губы с тем же вниманием, с каким когда-то изучал ответы на свои вопросы. Гермиона знала, когда он чуть склонит голову, как ладонь переместится с её щеки на шею и где задержится большой палец, поглаживая кожу под ухом. Эти движения не удивляли её. Они вошли в число вещей, которые она знала в этой комнате наизусть: сколько шагов от койки до двери, где на штукатурке проходит тонкая трещина, в какое время полоска света добирается до пола и как звучат его шаги ещё до того, как открывается дверь.

Вчера она этих шагов так и не услышала. Должно быть, поэтому сегодня не отстранилась первой.

Малфой сделал это сам. Отвёл лицо всего на пару дюймов, но руку с её шеи не убрал и вдруг нахмурился, разглядывая её внимательнее, чем Гермионе хотелось бы.

— У тебя глаза красные, — пробормотал он ей в губы.

— Какая наблюдательность.

Его большой палец прошёлся под левым глазом, едва касаясь кожи.

— Ты плакала?

Вот теперь хотелось отодвинуться, но Гермиона осталась на месте. Вчера Малфой не пришёл.

Если быть точной, речь шла даже не о целом дне, а о нескольких часах, которые незаметно вклинились в её распорядок и каким-то образом стали принадлежать ему. Никто не обещал, что он будет появляться ежедневно, никто не заключал с ней подобных соглашений, и уж тем более Гермиона не имела права требовать отчёта. У Малфоя, в отличие от неё, была жизнь за этой дверью: люди, поручения, война, необходимость куда-то уходить и кому-то отвечать. Он мог быть занят, мог уехать, мог получить приказ, а мог решить, что сегодня ему не хочется тратить несколько часов на её общество.

К полудню она перебрала все разумные объяснения. К вечеру начала придумывать неразумные.

Потому что отсутствие человека способно занимать в комнате ничуть не меньше места, чем сам человек. Оно сидело напротив за пустым столом, отзывалось каждым чужим шагом в коридоре, заставляло Гермиону вскидывать голову при малейшем звуке у двери, а с каким-то мелочным удовольствием напоминало, что шаги опять не его.

Самым унизительным было даже не ожидание. К нему ещё можно было подобрать приличное объяснение: привычка, нарушенный распорядок, естественная реакция психики на исчезновение единственного предсказуемого элемента в этих стенах. Гермиона могла разобрать собственное состояние на составляющие, дать каждой правильное название и аккуратно разложить по полкам.

Только к ночи это почему-то не помешало ей плакать. Тихо, зло и без всякой достойной причины, уткнувшись лицом в жёсткую подушку, словно от этого слёзы становились менее позорными.

Наверное, тогда следовало окончательно признать, что с рассудком происходило что-то нехорошее. Гермиона Грейнджер пережила семь лет войны, пытки, месяцы чужих попыток вывернуть её сознание наизнанку и всё-таки дождалась противника, способного нанести сокрушительный удар самым изощрённым способом из возможных: однажды просто не прийти. Отлично. Ещё немного, и она начнёт отмечать его визиты в календаре сердечками.

— Резала лук, — сказала Гермиона. — Тут прекрасная кухня, ты не заметил?

Малфой оглянулся, будто всерьёз проверял, не появилась ли за время его отсутствия плита между койкой и голой стеной.

— Плохая ложь, Грейнджер. Если бы тебе каким-то чудом выдали луковицу, ты бы скорее попыталась сварить из неё что-нибудь ядовитое для своего допросчика. Снейп не зря мучил нас зельями столько лет.

— Хорошая мысль. В следующий раз обязательно попрошу лук.

— Обязательно уточни, что для меня. Может, выдадут два.

Гермиона рассмеялась с той лёгкостью, которая всё чаще появлялась рядом с ним в последние недели. Малфой улыбнулся в ответ, но ненадолго. Его взгляд остановился на припухших веках, и пальцы, до этого лежавшие у неё на шее, поднялись к щеке.

— Я опоздал всего на тридцать четыре часа.

Улыбка быстро стёрлась с её лица. Не неопределённое «вчера» и даже не удобные «полтора дня», которыми обычно пользуются люди, не имеющие причин следить за временем.

Первой мыслью, разумеется, было заподозрить очередной расчёт. Гермиона ни на минуту не забывала, зачем Малфой вообще пришёл в эту комнату и какую задачу перед ним поставили. Со временем она убедилась, что он прекрасно умеет подбирать слова, вовремя отступать, оставлять нужные паузы и создавать у неё ощущение, что некоторые вещи вырываются у него случайно. Тридцать четыре часа вполне могли быть ещё одной такой вещью, намеренно брошенной между ними, чтобы она услышала в сухой цифре то, что ей хотелось услышать.

Вот только чем дольше Гермиона об этом думала, тем хуже держалась эта версия. Для красивого психологического жеста хватило бы «я не был вчера» или, на худой конец, «полтора дня». Тридцать четыре часа не звучали красиво. Они вообще ни на что не годились, кроме одного: их действительно считали.

Получалось, пока Гермиона вчера прислушивалась к каждому шагу за дверью и старательно убеждала себя, что не ждёт именно его, Драко где-то по другую сторону занимался примерно тем же. От этого непроговорённого признания стало неловко. Откровенность принадлежала ему, а застигнутой за чем-то слишком личным почему-то чувствовала себя она.

— У тебя, кажется, были дела по ту сторону двери, — сказала она, стараясь вернуть голосу прежнюю сухость. — Понятия не имею, сколько тебя не было. Я не веду счёт.

— Ещё одна плохая ложь.

Гермиона собиралась напомнить, что право на плохие отговорки у неё никто не отнимал, но Малфой коснулся пальцами серебряного браслета на своём запястье.

— Расслабься. Эта не считается. Мы ещё не начали.

Вот и хорошо. Гермиона отошла к койке и села, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Привычка сворачиваться в себя осталась с первых месяцев плена, когда тело довольно быстро усвоило простую арифметику: чем меньше места ты занимаешь, тем меньше тебя остаётся для чужих рук, чужой палочки и боли. Пытки прекратились, появился Малфой, многое изменилось, а привычка осталась. Некоторые вещи тело запоминало куда добросовестнее головы. Она опустила подбородок на колени и посмотрела на него.

— Тогда, может, начнём?

Обычно напоминать не приходилось. В первые месяцы Малфой приступал к вопросам едва ли не раньше, чем успевал сесть, позже обязательная пятёрка превратилась в формальность, но порядок оставался неизменным: сначала игра, потом всё остальное. Сегодня они успели выпить чай, поспорить о луке, поцеловаться и обсудить её весьма жалкое эмоциональное состояние, а браслеты всё ещё бездействовали.

Драко с вопросами не спешил.

Он убрал руку с её лица, однако вместо того, чтобы привычно занять место за столом, остался стоять рядом и принялся разглаживать большим пальцем складку на манжете. Движение было настолько бессмысленным, что Гермиона невольно задержала на нём взгляд. Малфой вообще редко делал что-нибудь без причины.

— Что? — спросил он, заметив.

— Пытаюсь понять, с каких пор мне приходится уговаривать собственного допросчика приступить к работе.

Уголок его рта приподнялся, но улыбка вышла усталой. Малфой опустил руку. Ткань рубашки слегка сдвинулась, и Гермиона успела заметить то, чего позавчера там точно не было: желтовато-лиловую полосу синяка, охватывающую запястье прямо над серебряным браслетом.

— Я не люблю эту часть, Грейнджер, — ровно ответил он. — Ты же знаешь.

— А мне казалось, ради неё тебя сюда и пускают.

Гермиона выпрямилась, стряхивая с себя остатки недавней слабости, и шагнула к столу. Она должна была помнить, кто он такой. Если начальство Малфоя начало применять к нему физические методы воздействия из-за сорванных сроков, значит, её собственное время тоже на исходе. Синяк на его запястье отмечал не только чужую жестокость, но и оставшееся ей время.

— Садись, Драко. Моя очередь задавать первый вопрос, забыл? — Она дождалась, пока он опустится на скрипучий стул напротив. — Первый вопрос. Яксли потерял терпение?

Серебро на её руке нагрелось, связывая их обязательством. Малфой посмотрел на своё запястье, затем на неё.

— Да.

Ответ был ожидаемым, но легче от этого не стало.

Следующим спрашивал он, и в любой другой день Гермиона приготовилась бы к чему-нибудь, не имевшему ни малейшего отношения к причине, по которой Драко вообще появился в её жизни. На пятьдесят шестой день он в последний раз спросил о «Кассандре». С тех пор прошло сто двадцать семь дней, и обязательная пятёрка постепенно заполнилась вопросами, которые едва ли могли заинтересовать Яксли: Малфой выяснил, какую книгу она перечитывала чаще остальных, действительно ли ненавидела летать, когда впервые соврала родителям и почему терпеть не может изюм.

Гермиона долго принимала эту перемену за очередную часть его метода. Возможно, принимала до сих пор.

Прямые вопросы не дали ничего, и Малфой сменил способ. Вместо того чтобы ломиться в запертую дверь, он несколько месяцев терпеливо ждал момента, когда хозяйка сама забудет повернуть ключ. Чем меньше их разговоры напоминали допрос, тем легче становилось забыть, что допросом всё это и оставалось.

Но Гермиона никогда не принимала его молчание о «Кассандре» за отказ от цели. Это была передышка, не капитуляция. Рано или поздно Малфой должен был вернуться к тому, ради чего его сюда пускали, и свежий синяк над его браслетом вместе с только что полученным «да» довольно убедительно намекали, что этот день мог наступить. Роскошь тратить вопросы на вкусовые предпочтения могла закончиться раньше, чем им обоим хотелось бы.

Малфой медлил.

— Тебя сегодня кормили?

Гермиона смотрела на него, ожидая, не последует ли нормальный вопрос.

— Ты серьёзно?

— Первый, если ты вдруг сбилась со счёта.

Сбиться она не могла. За это время Малфой спрашивал вещи куда бесполезнее. Сегодня его обычная игра раздражала сильнее прежнего. На его запястье темнел свежий синяк, сам он признал, что Яксли потерял терпение, а с невозмутимым видом интересовался её завтраком, словно у них впереди было ещё сто восемьдесят три дня на всё по-настоящему важное.

Бессмысленный вопрос вдруг вернул её к первому дню Малфоя в этой комнате: тогда он тоже был совсем не тем, к чему она приготовилась.

К моменту, когда Драко Малфой впервые вошёл в эту комнату, Гермиона провела в ней почти полгода и увидела очень много желающих заставить её говорить. Они менялись, приносили с собой новые методы и всякий раз проявляли трогательную веру в то, что предыдущим не хватило усердия. Одни предпочитали Круциатус, другие считали себя тоньше и начинали с холода или лишения сна. Ей давали Веритасерум, пока колдомедик не объяснил настойчивому идиоту, что увеличение дозы не делает пленника более сговорчивым, зато вполне способно сделать его мёртвым.

Хуже всех были легилименты. Они приходили по одному и по двое, сменяли друг друга, спорили о технике и лезли всё глубже, каждый раз возвращаясь с какой-нибудь бессмыслицей, которая не стоила затраченных усилий. Один увидел её первый велосипед. Другой почему-то вынес из головы Гермионы почти весь рождественский ужин на втором курсе. Третий добрался до матери. После него Гермиона два дня не могла вспомнить её голос.

«Кассандру» не получил никто.

Ради неё Гермиону и держали живой.

Всё началось с фальшивых галлеонов Отряда Дамблдора. В пятнадцать лет Гермиона наложила на них Протеевы чары: стоило изменить цифры на одной монете, и остальные повторяли изменение. Тогда этого хватало, чтобы несколько десятков школьников знали, когда идти в Выручай-комнату, а Амбридж узнавала об их встречах последней.

Война обладала неприятной привычкой превращать школьные хитрости во вполне серьёзные вещи. Спустя годы задача осталась той же. Изменился только размер наказания за ошибку.

Название, к слову, Гермиона терпеть не могла. В её записях система первые недели проходила под каким-то длинным обозначением, которое никто, кроме неё, не собирался запоминать. «Кассандрой» её назвал Рон — кажется, после третьего подряд сообщения с дурными новостями. Гермиона тогда сказала, что это банально, неточно и вообще временно.

Временным название оставалось примерно два дня.

Совы перестали быть безопасными в первые же месяцы войны, камины отслеживали, а курьеров ловили, допрашивали и порой отпускали обратно с таким количеством чужих чар в голове, что доверять вернувшемуся человеку бывало страшнее, чем считать его погибшим. Патронусы тоже давно перестали казаться Гермионе надёжными для того, что стоило десятков жизней.

Тогда Гермиона вспомнила про галлеоны. Но на войне связать всех одной цепью было бы безумием. Одно заклинание, объединяющее всех, означало одну ошибку, способную погубить всех разом.

Поэтому лекари получали свои связанные предметы. Разведчики — свои. Люди, занимавшиеся эвакуацией магглорождённых, не видели сообщений тех, кто перевозил зелья; небольшие боевые группы не знали, где расположены убежища, которыми никогда не пользовались. Внутри каждого круга сообщение расходилось между всеми, кто к нему принадлежал, но дальше не проходило.

Всю картину видели только несколько сводных галлеонов, хранившихся у командования.

Гермиона создала их последними и ненавидела больше всего, потому что они были самым опасным местом всей конструкции. Каждый принимал сообщения из всех существующих кругов, а человек, дежуривший при нём, мог передать нужные сведения дальше. Если отряд попадал под обстрел и требовал колдомедика, просьба сначала появлялась на сводном галлеоне, а оттуда уходила лекарям. Если разведчики замечали облаву, командование предупреждало те группы, которых она могла коснуться. Если нужно было срочно сменить убежище, один приказ за несколько минут расходился по нужным людям, не открывая им ничего лишнего.

Сводные галлеоны никогда не покидали защищённых штабов. Их было мало, они находились под отдельными чарами и должны были уничтожиться раньше, чем позволить унести себя чужому человеку.

В этом, собственно, и заключалась вся «Кассандра»: никто, кроме нескольких людей наверху, не видел войны целиком. Пожиратели этого не знали.

Им было известно другое. Они находили у пленников зачарованные монеты, пуговицы, дешёвые кольца, медальоны и прочую мелочь, в которой обнаруживались следы Протеевых чар. Иногда успевали увидеть появившиеся на поверхности знаки, прежде чем те исчезали. Иногда понимали, что перед ними часть системы связи Ордена Феникса. Но заставить захваченный предмет отвечать себе не могли.

И этого хватило, чтобы «Кассандра» стала для них навязчивой идеей.

На войне несколько строк могли сделать больше, чем десяток боевых заклинаний. Узнать, куда завтра переведут раненых. Где прячут детей. Каким маршрутом повезут зелья. Когда отряд покинет укрытие. Ещё лучше — не только прочитать чужой приказ, но и послать свой, заставив людей выйти навстречу засаде в полной уверенности, что их позвали свои.

Пожирателям было мало уничтожить «Кассандру»: они хотели заставить её говорить с ними. И были уверены, что для этого существует один секрет, который Гермиона хранит у себя в голове: главное заклинание, слово, формула — что-нибудь, способное разом распахнуть перед ними всю переписку Ордена.

Защиту «Кассандры» Гермиона продумала особенно тщательно. Имя, которое способно открыть сообщения, нельзя было украсть. Можно было заставить её произнести нужные слова под Веритасерумом. Можно было вытащить их легилименцией или добиться Круциатусом. Человек услышал бы правильные звуки и получил бы ровно ничего. Потому что «Кассандра» различала сказанное и отданное.

Чтобы «Кассандра» признала переданный секрет, Гермиона должна была отдать его сама — осознанно и без принуждения.

Именно этого от Гермионы добивались полгода. Поэтому, когда дверь в очередной раз открылась, она ожидала увидеть ещё одну палочку.

Но вошёл Драко Малфой. И он оказался первым, кто пришёл без палочки. Гермиона заметила это сразу. В те месяцы она вообще первым делом смотрела на руки. Лицо человека могло лгать сколько угодно, руки обычно гораздо быстрее сообщали, собираются ли тебя развязать или ударить.

На нём не было мантии. Только белая рубашка с закатанными до локтей рукавами и тёмные брюки; непривычно простая одежда для того Драко Малфоя, которого Гермиона помнила по школе. Он и сам стал каким-то проще на вид. Исчезла мальчишеская мягкость с лица, скулы стали резче, под глазами залегли тени, а светлые волосы стали короче, чем она помнила. Война вообще дурно обращалась с человеческой внешностью: понемногу стирала всё, предназначенное для мирной жизни, и оставляла только то, без чего человек не мог обойтись.

Серебряный браслет на его запястье Гермиона тогда приняла за часть будущего представления. Дверь за ним закрыл охранник. Сам Малфой к ней не прикоснулся, и эта мелочь тоже отложилась в памяти — одна из множества деталей, которым Гермиона ещё не раз найдёт удобное объяснение.

Он остановился напротив, внимательно её рассмотрел и сел на один из прикрученных к полу стульев.

— Выглядишь ужасно, Грейнджер.

Сильнее всего задел прежний голос.

Гермиона давно старалась не возвращаться мыслями к тому, что было до войны. Особенно здесь. В четырёх стенах прошлое легко переставало быть воспоминанием и превращалось в место, куда хотелось сбежать и задержаться подольше. Стоило позволить себе вспомнить Большой зал, шум библиотеки или какой-нибудь совершенно бессмысленный спор с Роном, как возвращаться становилось тяжелее. Комната после этого выглядела меньше, койка казалась жёстче, а тишина давила сильнее. Поэтому Гермиона научилась обрывать такие мысли прежде, чем они успевали затянуть её. Она и без того проводила довольно много времени в собственной голове, чтобы однажды обнаружить, что там ей лучше, чем снаружи.

Но Малфой принёс прошлое с собой. Оказалось, иногда прошлому достаточно человеческого голоса, чтобы перестать быть прошлым.

Гермиона ожидала, что и он изменится до неузнаваемости. В каком-то смысле так и случилось. И всё же говорил он тем же ленивым, чуть растянутым тоном, которым когда-то комментировал её волосы в коридорах Хогвартса.

— А ты постарел, — отозвалась она.

Драко задумчиво провёл языком по внутренней стороне щеки.

— Полагаю, на этом обмен любезностями можно считать состоявшимся.

— Прекрасно. Тогда можешь уходить.

— Боюсь, ради этого разговора пришлось потревожить слишком много неприятных людей. Они расстроятся, если я вернусь так быстро.

Гермиона сидела на койке, прислонившись плечом к стене, и смотрела на него с ненавистью, на которую не хотелось тратить силы. За месяцы плена она поняла, что ненавидеть каждого нового допросчика как следует утомительно, особенно когда все они рано или поздно начинают задавать одни и те же вопросы.

Её взгляд опустился на его руки.

— Где палочка?

— Сегодня она мне не понадобится.

— Зря. Твои коллеги по цеху, при всех их многочисленных недостатках, хотя бы понимали, что оставаться со мной без палочки — не лучшая идея.

Его взгляд задержался на ней чуть дольше.

— Мои коллеги размахивали палочками перед твоим носом полгода и не добились ровным счётом ничего. Я предпочитаю не повторять чужих ошибок.

Объяснение звучало разумно. Малфой представил отсутствие палочки как осознанный жест: ещё одно доказательство того, что он пришёл не продолжать прежний допрос, а попробовать нечто другое. Возможно, ему удалось убедить Яксли, что вооружённый человек напротив мало способствует доверию.

Она следила за его руками. Проверяла карманы взглядом, искала очертания кобуры под рубашкой, отмечала каждый раз, когда он касался пояса или манжеты, и всерьёз задумалась, не владеет ли Малфой беспалочковой магией лучше, чем позволял им всем думать в школе. Следующей стала версия с охранными чарами: дверь могла сама запираться при угрозе, вызывать стражу, а какая-нибудь неприятная магия наверняка не позволяла Гермионе подойти к нему ближе определённого расстояния.

Ни одна догадка не получила подтверждения. Малфой приходил с пустыми руками, садился напротив, проводил здесь час, два, позже ещё больше — и ни разу не просил вернуть ему палочку.

Со временем вопрос потерял остроту. Его объяснение было самым простым, а простые объяснения иногда бывают правильными: Драко хотел убедить её, что не собирается причинять боль, поэтому отказался от главного предмета, с которым эта боль прочно у неё связалась.

Драко тем временем положил предплечья на стол, и серебряный браслет на его запястье поймал полоску света.

— Я пришёл предложить тебе другой способ провести следующие несколько месяцев.

Гермиона не удержалась и рассмеялась. Смех вышел коротким и злым; разбитая губа тут же отозвалась болью, и пришлось прижать к ней пальцы.

— Прости. Наверное, я должна была выглядеть заинтересованной. За последние полгода мне предлагали удивительно широкий выбор: рассказать всё добровольно, рассказать всё под Веритасерумом, рассказать всё под Круциатусом… — Гермиона загибала пальцы, будто всерьёз боялась упустить один из вариантов. — Рассказать всё после трёх суток без сна. Один человек даже обещал сохранить мне жизнь. Правда, к тому моменту он уже успел сломать два пальца, поэтому презентация вышла не особенно убедительной. — Она подняла на Малфоя взгляд. — Что нового придумал ты?

— Для начала я убедил их перестать присутствовать при наших разговорах. — Он подался вперёд. — Никаких подслушивающих чар и записывающих перьев, никого за стеной, кому потом понадобится подробный отчёт. И никаких легилиментов, которым позволят залезть мне или тебе в голову после встречи.

— Надо же. — Она посмотрела на дверь, затем снова на него. — Я, оказывается, не понимала, насколько важной персоной ты здесь стал. Полгода ко мне приставляли охрану даже во время допросов, а стоило появиться Драко Малфою, и тебе разрешили закрыть дверь, выгнать свидетелей и ещё пообещали не проверять, чем ты здесь занимаешься. Впечатляет.

На лице Драко появилось странное выражение. Он опустил глаза, провёл большим пальцем по серебряному браслету и тихо усмехнулся.

— Да, Грейнджер. Моё влияние в этих стенах трудно переоценить.

Насмешка в голосе была очевидной, только смеялся Малфой, похоже, над собой. Впрочем, разбираться в малфоевских приступах самоиронии у неё не было ни сил, ни желания.

— И сколько стоит такая щедрость?

— Пока ничего.

— Разумеется. Бесплатные подарки от Пожирателей смерти — именно то, чего мне до сих пор не хватало для окончательной веры в человечество. — Она опустила ноги с койки, но вставать не стала. — Дай угадаю. В какой-то момент я должна расчувствоваться, признать, что под всей этой отвратительной внешностью скрывается необыкновенно тонкая душа, и добровольно подарить тебе «Кассандру»?

— Желательно в красивой упаковке.

— А тебя поцеловать в задницу до или после?

Кажется, Малфой впервые с момента, как вошёл, действительно растерялся. Это доставило Гермионе несоразмерно большое удовольствие. Ещё несколько лет назад она сама поморщилась бы от подобной фразы. Война, как выяснилось, меняла не только представления о допустимом количестве боли. После месяцев, проведённых среди людей, способных обсуждать пытки за обедом, слово «задница» утратило значительную часть своей способности оскорблять нравственность.

— Мерлин, какие манеры. И что случилось с той высоконравственной отличницей, которая падала в обморок от дурных слов?

— Грейнджер, которую ты помнишь, спала восемь часов, регулярно ела и не мочилась в ведро в углу комнаты. У неё было значительно больше сил на поддержание общественной морали.

Улыбка у Малфоя стала заметно слабее. Его взгляд на мгновение скользнул в угол комнаты, и Гермиона тут же пожалела, что сказала это вслух.

— Справедливое замечание, — сказал он после короткой паузы. — Тогда вернёмся к делу, пока ты окончательно не решила, что моё появление здесь исключительно развлекательного характера.

Малфой рассказал о своей игре, условия которой оказались простыми. Гермиона выслушала его до конца и снова рассмеялась.

На этот раз остановиться получилось не сразу. Со стороны это, наверное, можно было принять за истерику, и после последних месяцев никто особенно не удивился бы. Но с рассудком у Гермионы всё было в порядке. Поэтому ей и было так смешно.

— Прости, — выговорила она наконец, утирая выступившую от смеха влагу в уголке глаза. — Я понимаю, что ты наверняка долго это придумывал. Наверное, гордился собой. Пытаюсь представить лицо Яксли в тот момент, когда ты сообщил ему, что после шести месяцев пыток вам наконец не хватило одного: правил настольной игры.

Драко переждал ещё один короткий приступ её смеха с терпением, которого школьному Малфою когда-то не хватало даже на десять минут рядом с ней.

— Закончила? — спросил Малфой, хотя ответа явно не ждал. — Тогда попробуй хотя бы оценить достоинства предложения. Впервые за полгода тебе дают право выбора. Небольшое, я не спорю, но настоящее. Ты сама решаешь, какую правду мне не отдавать. А когда вопросы закончатся, можешь вообще больше ни на что не отвечать.

Вот теперь стало не так смешно. Никто, разумеется, не собирался давать ей свободу. Малфой вернул ей крошечную часть того, что последние месяцы у неё отнимали без спроса, и рассчитывал, что после полугода полного бесправия эта разница покажется значительнее, чем была на самом деле. Можно самой выбрать ложь. Для человека снаружи подобная сделка выглядела бы издевательством. После полугода, когда за неё решали всё, даже право самой выбрать, о чём солгать, приобретало вес.

— Знаешь, на что это похоже?

— Боюсь даже предполагать.

— На «Правду или действие».

По выражению его лица сложно было понять, знакомо ли ему название.

— Маггловская игра, — пояснила Гермиона. — По очереди задаёшь человеку вопрос, а если он не хочет отвечать, тот выполняет какое-нибудь задание. Обычно достаточно унизительное, если играют подростки с недостатком воображения. Только вы слегка усовершенствовали концепцию. Действие за меня выбрали заранее, и это боль.

— Будем считать, что мы провели успешный культурный обмен, слегка упростив правила, — невозмутимо отозвался он. — Но суть ты уловила верно.

Гермиона усмехнулась.

— Пытаюсь осознать масштаб произошедшего. Столько лет чистокровные волшебники рассказывали, какие магглы примитивные, а стоило вашим любимым заклинаниям не сработать, как вы полезли за их психологией и детскими играми. Если бы обстоятельства были чуть менее отвратительными, я бы даже насладилась моментом.

На лице Малфоя появилась первая за весь разговор по-настоящему живая улыбка.

— Даже тараканы со временем учатся обходить яд, от которого погибли предыдущие. Не вижу ничего постыдного в том, чтобы позволить Пожирателям смерти хотя бы попытаться эволюционировать.

Гермиона выдержала его взгляд.

— Ты сейчас сравнил ближайших людей Волдеморта с тараканами?

— Нет. Тараканы прекрасно приспосабливаются, пережили несколько массовых вымираний и в целом демонстрируют впечатляющую волю к жизни. Сравнение получилось бы несправедливым.

Вот теперь Гермиона не понимала, в какую игру он играет. Одно дело заявить, что в комнате нет подслушивающих чар. Совсем другое — говорить так свободно, если их действительно никто не слышит. Малфой слишком хорошо знал людей, которым служил, чтобы не понимать цену неосторожных высказываний, а только что позволил себе не просто насмешку, а вполне откровенное презрение.

Вариантов было несколько, и ни один ей не нравился.

Он мог быть настолько уверен в собственной неприкосновенности, что действительно позволял себе подобное. Разговор о полной приватности мог оказаться частью спектакля, а за стеной — сидеть человек, записывающий каждое слово. Или Малфой намеренно подбрасывал ей такие фразы, рассчитывая, что она начнёт видеть в нём не одного из них, а человека, которому они и самому неприятны.

Последнее было удобнее всего. Общий враг сближает быстрее любых чаепитий.

Приём был ей знаком, и не заметить его Гермиона не могла. И всё же приходилось признать: Драко играл убедительно.

— Допустим, — сказала Гермиона после паузы. — И ты считаешь, что одна разрешённая ложь когда-нибудь заставит меня добровольно отдать тебе «Кассандру»?

— Нет.

Гермиона ожидала чего угодно: самоуверенного «да», очередной речи о терпении, возможно, даже честного признания, что в этом и состоит весь расчёт.

— Нет? — переспросила она.

— Нет. Я понятия не имею, отдашь ты мне когда-нибудь «Кассандру» или будешь сидеть здесь до старости исключительно из принципа. С тобой оба варианта выглядят одинаково правдоподобно.

— Тогда в чём смысл?

— В том, что всё остальное уже попробовали. — Драко чуть повёл плечом. — И, как ни прискорбно это признавать, полгода однообразных неудач заставляют задуматься даже самых упрямых людей.

Он постучал ногтём по серебру на запястье.

— Здесь хотя бы есть шанс, что ты когда-нибудь скажешь мне что-нибудь полезное.

Самоуверенность Малфоя её неожиданно позабавила. Впрочем, это качество прекрасно пережило и Хогвартс, и всё, что случилось после. Когда-то он с той же непоколебимой уверенностью сообщал ей, что гриффиндорцы не умеют играть в квиддич, отец непременно обо всём узнает, а её место в магическом мире вообще является досадным недоразумением. Теперь, видимо, к списку добавилось убеждение, что именно Драко Малфой однажды заставит Гермиону Грейнджер добровольно отдать ему «Кассандру».

Что ж. Пусть развлекается.

Если для него возможность задавать пять вопросов в день стоила всех этих переговоров с Яксли, Гермиона не собиралась объяснять, насколько невыгодно он распорядился своим влиянием.

Она всё-таки пересела с койки за стол, и первые же вопросы укрепили её в этом мнении. Ничего изящного в них не было.

Начал Малфой, и первый же вопрос разочаровал её своей предсказуемостью: сколько человек пользуются «Кассандрой»?

Гермиона ответила правду. Она не знала. Число менялось постоянно, часть связанных предметов уничтожали, появлялись новые, люди исчезали, переходили из одной группы в другую. Даже в те месяцы, когда Гермиона сама находилась в центре происходящего, точной цифры не существовало.

Малфой принял ответ без спора. Очередь перешла к ней. Вот это было куда интереснее.

За полгода в этой комнате Гермионе задали сотни вопросов и почти никогда не отвечали на её собственные. Она могла требовать назвать место, где её держат, спрашивать, живы ли Гарри и Рон, что происходит снаружи, сколько времени прошло, — в лучшем случае ей предлагали заткнуться.

По новым правилам всё было наоборот. Пять раз Драко Малфой был обязан ей ответить. Возможность неожиданно ей понравилась. Первый вопрос Гермиона выбрала ещё до того, как успела как следует его обдумать.

— Ты здесь потому, что сам на это согласился?

Драко посмотрел на неё поверх сцепленных рук.

— Да.

Ни голос, ни выражение лица не дали повода сомневаться. Да и сам ответ подходил Малфою очень хорошо. Добровольно взяться за дело, в котором до него провалились другие, придумать собственные правила, выторговать у Яксли особые условия и явиться к Гермионе с уверенностью, что уж его-то способ непременно окажется лучше, — всё это вполне укладывалось в характер человека, которого она знала со школы.

Следующий вопрос Драко снова касался «Кассандры»: получают ли все связанные предметы одинаковые сообщения?

— Нет.

Чистая правда — и пользы от неё никакой. Гермиона начала понимать, что игра может оказаться приятнее, чем представлялось сначала. Своим вторым вопросом она проверила его обещание насчёт приватности. Их действительно никто не слушает?

— Верно, никто.

Малфой захотел узнать, можно ли присоединять к «Кассандре» новые предметы, а Гермиона спросила, обещали ли ему что-нибудь за успех и получила короткое:

— Да.

Так они и двигались: вопрос за вопросом, по очереди.

Его интересовало устройство «Кассандры»: количество связанных предметов, возможность добавлять новые, люди, посвящённые в устройство чар. Ничего, чего Гермиона не слышала прежде. Разница заключалась главным образом в том, что раньше между подобными вопросами обычно находилось место для заклинания.

Она отвечала осторожно и довольно быстро обнаружила, насколько удобно говорить чистую правду, если собеседник задаёт недостаточно точные вопросы.

Но ответы Малфоя оказались сложнее. Браслет не сообщал Гермионе, когда он лжёт.

После каждого его «да» или «нет» она могла следить за глазами, руками, голосом, считать паузы и вспоминать каждую предыдущую фразу, однако никакого магического подтверждения не получала. Если Драко использовал разрешённую ложь, знать об этом мог только он сам.

К концу разговора Гермиона перебирала варианты. Ложью могло быть отсутствие наблюдения — уж слишком удобная основа для всей затеи. Или награда. Или первое «да».

С собственной ложью Гермиона обошлась куда менее бережно. Ей хотелось проверить браслет.

На очередной вопрос Драко она сознательно дала неверный ответ. Выбрала мелочь, которая ничего ему не открывала и никому не могла навредить, а затем стала ждать. Серебро на запястье потеплело. Совсем немного — ровно настолько, чтобы Гермиона не спутала это с теплом собственной кожи. Боли, впрочем, не было. Через несколько секунд металл снова остыл.

Малфой никак не отреагировал. Гермиона внимательно посмотрела на него. Он сидел всё так же спокойно, ожидая её следующего вопроса, и по его лицу невозможно было понять, заметил ли он что-нибудь.

Нет, решила она, понаблюдав за ним ещё немного. Не заметил.

Первая ложь оставалась маленьким секретом между человеком и его браслетом. Сидящий напротив мог лишь гадать, на каком из пяти ответов она была потрачена. Гермионе понравилось это открытие. Одна часть правил работала так, как Малфой обещал. Оставалась вторая. Проверять её необходимости не было. Впрочем, необходимость редко останавливала Гермиону, если можно было проверить гипотезу. К тому моменту, когда Драко задал следующий вопрос, Гермиона решила, что солжёт ещё раз.

Выбирать что-нибудь важное она не стала. В этом не было необходимости. Малфой спросил, сколько времени потребовалось на создание первых связанных предметов, и Гермиона назвала число наугад — спокойно, глядя ему в глаза. С таким же академическим любопытством она добавляла лишнюю каплю ингредиента в пробное зелье и ждала, насколько сильно изменится результат.

Она успела заметить, как Драко нахмурился. А затем серебро сжалось.

Первое мгновение Гермиона решила, что браслет нагрелся сильнее прежнего. Жар обжёг кожу тонким кольцом, и она машинально дёрнула рукой. В следующую секунду боль рванула от запястья к локтю, не оставив ей времени понять, что произошло. Пальцы скрючило, сухожилия натянулись до рези, плечо свело следом; судорога добралась до спины и живота, заставив Гермиону согнуться помимо воли.

Это не было похоже на Круциатус. Он не оставлял человеку тела — только боль, в которой исчезали руки, ноги, комната, время и всякая возможность помнить, что до неё существовало что-то другое. Браслет был скромнее и поэтому ощущался куда телеснее. Гермиона чувствовала каждую мышцу, которая сводилась сильнее, чем могла выдержать, каждый сустав, зажатый между чужой магией и сопротивлением собственного тела. Под кожей медленно затягивалась струна, виток за витком, пока рука не стала чужой, тугой и болезненной от кончиков пальцев до локтя. Гермиона попробовала изменить положение и тут же пожалела: легче не стало, только боль переместилась куда-то глубже, в мышцы.

Когда браслет наконец отпустил, она недолго ещё сидела согнувшись, не решаясь пошевелиться. Пальцы мелко дрожали, предплечье время от времени сводило остаточной судорогой, а под серебром пульсировала кровь. Гермиона смотрела на собственную руку с недоверием: та всё ещё могла в любую секунду снова выйти из-под контроля.

— Ты совсем спятила?

Голос Малфоя прозвучал так близко, что она вздрогнула и только тогда подняла голову.

Он стоял по другую сторону стола, наклонившись к ней. Когда успел вскочить, Гермиона не слышала: ни скрипа ножек по полу, ни шагов. Одна его ладонь упиралась в столешницу рядом с её локтем, вторую он зачем-то протянул к ней и так и оставил между ними, не решившись коснуться.

И был бледнее обычного.

— Я тебе подробно объяснил, что произойдёт после второй лжи, — продолжил он, и в голосе слышалась злость, но какая-то не та, к которой она привыкла в школе. — Не намекнул, не оставил место для трактовок и не предложил выяснить экспериментальным путём. Я буквально сказал тебе не делать этого. Какая именно часть показалась недостаточно убедительной?

— Та, где я должна была поверить тебе на слово.

Малфой выпрямился. К тому времени они успели израсходовать все вопросы, серебро на запястьях остыло, и продолжать первую встречу, видимо, не входило в его планы.

Он ничего больше не сказал. Вскоре вышел, не оглянувшись, а Гермиона осталась одна с ноющей рукой и пятью его ответами, которые ещё несколько часов прокручивала в голове один за другим. Но к вечеру поймала себя на том, что возвращается вовсе не к ответам.

Она вспоминала Малфоя в тот короткий миг, когда браслет уже сработал, а он ещё не успел вернуть лицу привычную невозмутимость: как вскочил так резко, что она не услышала скрипа стула, подался к ней через стол и побледнел настолько заметно, что свалить всё на скверное освещение не получилось бы при всём желании.

За семь лет Гермиона привыкла к вещам, которые когда-то не позволили бы ей уснуть неделю. Вид крови давно перестал быть исключением. Она видела открытые переломы, оторванные пальцы, внутренности там, где им совершенно не полагалось находиться, и людей, продолжавших разговаривать после ранений, при виде которых прежнюю Гермиону вывернуло бы наизнанку. В первые месяцы её тошнило после каждого тяжёлого боя, потом только после особенно плохих, а однажды она с неприятным удивлением обнаружила, что может заканчивать перевязку человеку с распоротым животом и одновременно спорить с Роном о количестве оставшихся зелий.

К некоторым вещам не следовало привыкать, но организм всё равно привыкал. Малфой едва ли был исключением.

Гермиона точно знала, что эти годы он провёл не в безопасности Малфой-мэнора. Несколько раз они сталкивались в бою по разные стороны разрушенных улиц, однажды обменялись заклинаниями с такого расстояния, что она успела разглядеть кровь у него на виске, прежде чем между ними рухнула половина стены. В другой раз он уводил группу Пожирателей из-под огня, пока Гермиона прикрывала отступление своих. Ничего героического или особенно личного в этих встречах не было: два человека, давно переставшие удивляться тому, что школьные знакомые теперь пытаются друг друга убить.

Правда, последний год Малфой попадался ей всё реже.

Тогда Гермиона решила, что причина очевидна. Видимо, его наконец убрали с передовой и подпустили ближе к тем, кто отдавал приказы. Теперь эта догадка казалась ещё убедительнее: рядовому Пожирателю вряд ли позволили бы выставлять Яксли условия, требовать полной приватности и менять порядок допросов пленницы, ради которой полгода не жалели ни людей, ни зелий.

Значит, чужая боль тем более не могла быть для него чем-то новым.

И уж точно не несколько секунд судорог, о которых Малфой сам предупреждал заранее. Он пришёл сюда с этой игрой, носил такой же браслет и объяснял его действие максимально уверенно. Так почему он побледнел?

Ближе к ночи Гермиона нашла целый набор объяснений, каждое разумнее предыдущего. Она была слишком ценной пленницей; если с ней что-нибудь случится в первый же день его блистательного эксперимента, спрашивать будут с него. Малфой мог решить, что чары сработали неправильно или подействовали сильнее, чем предполагалось. Или испугаться не самой боли, а последствий для своей сделки с Яксли.

Эти объяснения хорошо сочетались и с Малфоем, и со всем, что Гермиона знала о людях по другую сторону двери. Оставалось ещё одно. Самое простое и поэтому самое нелепое. На короткий миг Драко Малфой мог испугаться не за свою сделку, не за последствия и не за сохранность ценного источника информации. Он мог испугаться за неё. Гермиона полежала с этой мыслью немного, проверяя её на прочность, а потом отбросила. У всякой гипотезы должен быть предел неправдоподобия.

На тринадцатый день Малфой сделал то, чего Гермиона от него не ожидала.

К тому времени игра обзавелась собственным распорядком. Драко приходил примерно в одно и то же время, садился напротив, они обменивались обязательными вопросами, а после обязательных вопросов ещё какое-то время разговаривали без договора. Иногда двадцать минут, иногда час. Поначалу темы почти не менялись: «Кассандра», Орден, война, люди по обе стороны, последние известные им события. Только теперь Гермиона могла отвечать как угодно — уходить от прямого ответа, говорить половину правды или откровенно лгать, не опасаясь, что серебро немедленно выскажет своё мнение.

Она не возражала против этих разговоров. В конце концов, выбирать собеседников ей всё равно не приходилось, а человеческий голос довольно быстро превращается в ценность, если большую часть суток тебе не с кем разговаривать. Можно было сколько угодно презирать Малфоя, подозревать в каждом вопросе расчёт и мысленно напоминать себе, зачем он вообще сюда приходит, но перспектива провести очередной вечер, разговаривая только с собственными мыслями, нравилась Гермионе ещё меньше. Даже самый нежелательный собеседник начинал казаться приемлемым, когда альтернатив не было.

Наверное, поэтому она довольно быстро перестала считать эти лишние минуты чем-то, что Малфой у неё отнимает.

Гермиона всё ещё ждала подвоха и находила его практически во всём, но вынуждена была признать хотя бы одно: за двенадцать дней никто больше не применил к ней ни одного заклинания.

С браслетом Малфоя всё было сложнее. Она упорно возвращалась к этой теме, причём достаточно назойливо, чтобы на четвёртый или пятый раз он начал закатывать глаза ещё до того, как Гермиона успевала закончить вопрос. Одинаковое серебро ничего не доказывало. То, что его браслет нагревался при лжи, она тоже не могла проверить. Вполне возможно, Яксли дал Драко красивую копию, чтобы спектакль выглядел убедительнее.

Малфой утверждал, что правила для них одинаковы.

Гермиона на это неизменно напоминала, что у неё нет ни одной причины верить человеку, который сам эти правила принёс. Обычно на этом они и расходились. На тринадцатый день её первым вопросом было:

— Ты когда-нибудь был старостой?

Драко поднял на неё глаза.

— Нет.

Ответ был настолько очевидной ложью, что поначалу она решила, будто ослышалась. Значок старосты Слизерина она видела на его мантии столько раз, что воспоминание не требовало проверки.

Малфой, однако, сидел напротив с совершенно невозмутимым лицом.

— Интересно, — протянула Гермиона. — Амнезия?

— Возможно. У меня было тяжёлое детство.

Он без комментариев перешёл к своему вопросу. Гермиона ответила, но остаток пятёрки слушала вполуха. Она знала: разрешённую ложь Драко уже использовал. Впервые за все их встречи знала наверняка. И потому, когда очередь снова дошла до неё, намеренно выбрала вопрос, на который знала правильный ответ.

— Ты играл ловцом за Слизерин?

Услышав второй вопрос, Драко задержал на ней взгляд. Первая ложь была потрачена, и оба это знали. Гермиона ждала, что сейчас он усмехнётся и ответит правду: продолжать эксперимент не имело никакого смысла.

— Никогда.

Браслет сработал. Гермиона хорошо помнила, что происходило дальше, и, возможно, именно поэтому смотреть было тяжелее, чем она ожидала.

Сначала у Малфоя дёрнулась кисть. Пальцы резко сомкнулись на краю стола, так сильно, что костяшки сразу побелели, а затем напряжение пошло выше: по предплечью проступили сухожилия, плечи подались вперёд, спина выгнулась. Всё это произошло быстро и бесшумно. Только дыхание сбилось на середине вдоха, и Гермиона сразу узнала этот момент: боль добралась до живота и грудной клетки, мышцы свело, а следующий вдох никак не получалось сделать до конца.

Через мгновение его всё-таки согнуло над столом.

Драко не закричал. В первый день не закричала и она. Для крика нужен воздух, а браслет предусмотрительно лишал и этой роскоши. Он сидел, стиснув край столешницы, пока собственное тело выворачивало его изнутри, и Гермиона с неприятной точностью знала, что сейчас происходит под белой рубашкой: как сводит мышцы вдоль позвоночника, как боль стягивает руку от запястья до плеча, как любая попытка изменить положение оказывается ошибкой, потому что другого, менее болезненного положения всё равно нет.

Смешно. Семь лет она жила среди людей, которых проклятия выворачивали наизнанку, сама причиняла боль, когда это было необходимо, и давно перестала считать кровь достаточной причиной потерять голову. Но одно дело — отправить заклинание в человека, который пытается тебя убить, и совсем другое — сидеть за столом напротив знакомого лица и смотреть, как его мышцы одна за другой сводит судорогой, а он ничего не может с этим сделать.

Когда серебро наконец отпустило, Малфой ещё немного просидел, наклонившись над столом. Наконец медленно разжал пальцы и несколько раз согнул их, проверяя, вернулась ли рука в его распоряжение. Точно так же Гермиона проверяла свою в первый день.

Вместо облегчения Гермиона разозлилась.

— Ты идиот? — спросила она, когда он наконец поднял голову. — Нет, серьёзно, Малфой. Мне даже интересно, какая часть этого великолепного плана требовала намеренно свернуть себя пополам на моих глазах.

Лицо у него ещё не успело вернуть нормальный цвет, зато выражение становилось привычно невыносимым.

— Чрезвычайно трогательно слышать это от женщины, которая меньше двух недель назад проверила тот же браслет на себе исключительно потому, что моих объяснений оказалось недостаточно для удовлетворения её научного любопытства. Я, по крайней мере, преследовал практическую цель.

— Какую?

Драко провёл большим пальцем по коже над серебром, поморщился и только после этого посмотрел на неё.

— Закрыть вопрос, который ты задаёшь мне с первого дня. Да, браслет настоящий. Да, на мне он работает ровно так же. Нет, Яксли не выдал мне декоративную копию специально для того, чтобы впечатлить тебя глубиной нашего равноправия. Мне продолжить или сегодняшней демонстрации будет достаточно?

Гермиона ничего не ответила. Самое неприятное — возразить было нечего. Малфой действительно говорил ей всё это с первого дня, а она каждый раз находила новую причину не верить. Одной причиной стало меньше.

Драко, кажется, понял это по её лицу и не стал добивать победной усмешкой. Только откинулся на спинку стула, осторожно разминая пальцы. Цвет понемногу возвращался к его лицу, хотя рука всё ещё едва заметно дрожала.

До конца встречи о браслетах они больше не говорили. Зато после его ухода Гермиона снова и снова вспоминала две намеренные лжи, побелевшие костяшки Малфоя и то, как его согнуло над столом. Зачем добровольно причинять себе боль ради доказательства, без которого вполне можно было обойтись?

К вечеру ответ стал настолько очевидным, что Гермиона разозлилась на себя за то, сколько времени его искала.

Вся игра Малфоя держалась на обещании равных правил. Разумеется, никакого настоящего равенства между пленницей и человеком, который после разговора вставал и уходил за дверь, не существовало. Но здесь, за столом, Драко требовал от неё поверить хотя бы в одно: серебро не знает, с какой стороны сидит пленник, а с какой — допросчик.

Словами этого было не доказать.

До Малфоя доверие пытались покупать. Один приносил нормальную еду и расспрашивал о книгах, прежде чем перейти к именам. Другой рассказывал о собственных детях. Третий однажды снял с Гермионы наручники, почти час изображал искреннее сочувствие, а потом спокойно спросил, где находится ближайшее убежище. Все они предлагали ей что-нибудь, что ничего им не стоило, и рассчитывали получить взамен настоящее.

Малфой впервые заплатил сам.

Он не попросил поверить, что браслет на его руке настоящий, а позволил Гермионе увидеть, как серебро делает с ним ровно то же, что двенадцать дней назад сделало с ней. После этого продолжать сомневаться можно было только из упрямства.

И чем дольше Гермиона об этом думала, тем меньше случившееся походило на безрассудство. Драко прекрасно знал, почему одних слов ей недостаточно, и отдал несколько секунд собственной боли за одно доказательство, которое она не могла оспорить.

Пожалуй, на тринадцатый день Гермиона всерьёз допустила, что до сих пор недооценивала Малфоя.

За полгода люди Тёмного Лорда перепробовали на ней всё, на что хватало фантазии: боль, бессонницу, голод, угрозы, обещания, зелья, чужие руки в её памяти. Каждый приходил со своим методом и уверенностью, что предыдущие делали что-то неправильно.

Малфой отличался от них одним.

До него боль всегда предназначалась Гермионе. Он первым догадался, что ради её доверия иногда выгоднее причинить боль себе. И если этому учил своих людей Тёмный Лорд, то Драко Малфой оказался пугающе способным учеником.

На пятьдесят шестой день Малфой в очередной раз пришёл в белой рубашке.

Гермиона заметила эту странность давно, но до сегодняшнего дня не считала нужным её комментировать. За всё время их знакомства здесь гардероб Драко продемонстрировал поразительное постоянство: тёмные брюки, белая рубашка, рукава привычно закатаны до локтей. Однажды появился свитер, ещё пару раз рубашка оставалась застёгнутой у запястий, но на этом разнообразие заканчивалось.

При этом одежда Малфоя каждый раз выглядела безупречно чистой. Ткань пахла мылом и свежей стиркой, воротник оставался белым, на рукавах не задерживалось ни пятен, ни сероватого оттенка, который неизбежно появляется у вещи, если носить её слишком часто.

Впрочем, это вполне укладывалось в представления Гермионы о Драко Малфое. Если кто и мог найти рубашку, которую счёл приемлемой, заказать ещё десяток совершенно таких же и тем самым навсегда закрыть для себя вопрос выбора одежды, то именно он.

Сегодня Гермиона наконец решила сказать об этом вслух.

— У тебя вообще есть одежда другого цвета?

Малфой собирался сесть, но остановился и посмотрел сначала на неё, потом на собственную рубашку.

— Прости?

— Ты слышал.

— Слышал. Пытаюсь понять, с каких пор мой гардероб занимает тебя настолько, что заслужил отдельного обсуждения.

В его голосе тут же появилась какая-то странная интонация, которая Гермионе не понравилась.

— Не обольщайся. Я заперта в комнате четыре шага на три с половиной. Здесь довольно быстро заканчиваются новые объекты для наблюдения.

— Как жаль. — Драко всё-таки сел. — А я уже решил, что ты пятьдесят шесть дней разглядываешь меня из личного интереса.

Гермиона оставила это без ответа. Разбирать, что именно он вложил в последнюю фразу, она тоже не собиралась. У неё и без того было на что тратить мыслительные способности: способы выбраться отсюда, «Кассандра», пять обязательных вопросов и человек напротив, который всё ещё пытался эту «Кассандру» получить. Добавлять к списку возможный флирт с собственным допросчиком было бы проявлением откровенной умственной отсталости.

Нет.

Даже Амортенции пришлось бы серьёзно постараться. Поэтому Гермиона с куда большим достоинством, чем того заслуживал разговор, перевела взгляд с его лица на стол и решила считать тему закрытой. Проблема заключалась лишь в том, что рубашка была далеко не единственной подробностью, которую она заметила за эти пятьдесят шесть дней.

От Малфоя, например, всегда приятно пахло.

Не одеколоном и не чем-нибудь настолько характерным, чтобы Гермиона могла дать запаху название. Просто мылом, чистой тканью и крепким чаем, который он всё чаще приносил с собой. По отдельности ничего примечательного, но за последние недели эти вещи каким-то образом срослись для неё в одно целое. Гермиона подозревала, что, если бы ей завязали глаза и заставили угадывать людей по запаху, Малфоя она узнала бы безошибочно. И это её сильно тревожило.

Где-то явно существовала граница, после которой знание запаха собственного допросчика нельзя было списать на наблюдательность и начинало свидетельствовать о весьма сомнительном состоянии рассудка. Гермиона предпочитала считать, что пока остаётся на безопасной стороне этой границы.

В конце концов, сегодня шёл двести тридцать пятый день её заключения, и пятьдесят шесть из них Драко Малфой почти ежедневно приходил в эту комнату.

Число она знала точно. Никаких отметок на стене для этого не требовалось. День пленения Гермиона помнила отчётливо, а дальше оставалось считать ночи, приёмы пищи и редкие полоски дневного света, которые позволяли хотя бы приблизительно сверяться со временем. Сначала в этом был вполне практический смысл: она высчитывала продолжительность караульных смен, запоминала, когда меняются охранники, как долго пустует коридор и в какой момент вероятность встретить кого-нибудь за дверью становится меньше. Побег тогда ещё казался задачей, для которой не хватало нескольких исходных данных.

Исходных данных становилось всё больше, а побег не приближался ни на шаг.

Счёт всё равно остался. Наверное, человеку необходимо видеть, что хоть что-нибудь движется вперёд. Даже если это всего лишь очередной день, который он сумел пережить.

За двести тридцать пять дней Гермиона накопила возмутительное количество бесполезных знаний. Она знала, на какой ступени в коридоре один из охранников всегда чуть меняет шаг, сколько времени проходит между звуком ключа и появлением еды, в каком месте стены дневной свет исчезает раньше всего. За последние пятьдесят шесть к этому списку прибавился Малфой.

Он пил чай очень горячим и каждый раз едва заметно морщился после первого глотка, хотя на следующий день повторял ту же ошибку. Когда уставал, сильнее растягивал слова. Если вопрос казался ему особенно удачным, заранее смотрел на Гермиону с выражением, которое она научилась ненавидеть.

А примерно неделю назад она заметила ещё одну привычку: перед вопросом, над которым Драко действительно приходилось подумать, большой палец ненадолго задерживался у нижней губы.

Сегодня это случилось дважды. И вот это занимало Гермиону куда сильнее его рубашки.

За последние недели вопросы Малфоя изменились. Первое время он шёл по той же проторенной дороге и спрашивал исключительно о «Кассандре». Но Малфой учился. И, к ещё большему раздражению Гермионы, учился быстро. Впрочем, совсем глупый противник наскучил бы ей гораздо раньше.

Гораздо дольше Гермиона не замечала, что меняются и её собственные вопросы.

В первые недели она расходовала их почти исключительно на людей снаружи. Пять обязательных ответов казались тогда единственным окном, которое Малфой по неосторожности прорубил в мир за стенами комнаты. Гермиона спрашивала, жив ли Гарри. Когда в следующий раз выпадала возможность — Рон. Потом Джинни, Фред, Луна, Невилл. Имена возвращались через несколько дней, потому что одного ответа всё равно было недостаточно: каждый день Драко имел право на одну ложь, а значит, любое «да» могло оказаться милосердием, любое «нет» — жестокостью, выбранной специально для неё.

Однажды Гермиона спросила о Невилле.

— Он жив?

Драко посмотрел на неё чуть дольше обычного.

— Нет.

Всего одно слово.

Гермиона досидела до конца пятёрки, задала оставшиеся вопросы и даже сумела ответить на его вопросы, хотя потом не смогла вспомнить ни одного. Всю ночь она убеждала себя, что Малфой солгал. Именно на Невилле. Почему бы нет? Первая ложь никак себя не выдавала, Драко знал, что такой ответ причинит ей боль, а значит, вполне мог потратить разрешённую неправду здесь. Гермиона выстроила столько доводов в пользу этой версии, что к утру почти поверила в неё.

На следующий день она не спросила снова.

В этом тоже обнаружилась своя жестокость. Пять вопросов давали возможность узнавать правду, но не гарантировали её, и довольно скоро Гермиона поняла, что иногда неизвестность переносится легче ответа, которому невозможно доверять. Спросить о человеке означало весь следующий день жить внутри одного короткого «да» или «нет», разбирать интонацию Малфоя, вспоминать движение его глаз и пытаться вычислить, где он мог потратить ложь. Даже хорошие новости не приносили настоящего облегчения. Плохие же оставались с ней независимо от того, были правдой или нет.

Поэтому имена друзей постепенно стали появляться в её пятёрке реже.

Сначала Гермиона объясняла это здравым смыслом. Снаружи шла война, сведения быстро устаревали, Малфой мог знать далеко не всё, а ежедневное истязание себя неподтверждёнными сводками никому не помогало.

Со временем обнаружилась причина похуже: всё больше вопросов Гермиона тратила на самого Драко.

Поначалу вопросы ещё можно было оправдать: о людях, которым он служил, о его положении здесь, о войне и школьных годах — обо всём, что могло помочь понять, где в его словах прячется расчёт. Но понемногу полезность становилась всё более сомнительной. Гермиона узнала, какой предмет он ненавидел в Хогвартсе, какое заклинание освоил первым, действительно ли когда-то хотел играть не ловцом, а загонщиком и сколько лет ему было, когда отец впервые разрешил летать одному.

После одного из его уходов она вдруг вспомнила всю сегодняшнюю пятёрку и почувствовала такой стыд. Она не спросила ни о Гарри. Ни о Роне. Ни об одном человеке, которого любила до этой комнаты.

Все пять вопросов Гермиона Грейнджер потратила на Драко Малфоя.

Разумеется, это ничего не доказывало. Завтра она могла спросить о друзьях. Послезавтра тоже. Вопросы не были письмами домой, и от того, произнесёт она чьё-то имя вслух или нет, с человеком снаружи ничего не случится.

Логику Гермиона понимала прекрасно. Стыд от этого никуда не делся.

Вопросы Малфоя тоже постепенно перестали быть теми, ради которых он когда-то придумал эту игру. Сначала Гермиона ждала возвращения к «Кассандре» каждый день, вскоре — через день, а со временем лишь отмечала очередную встречу, в которой название «Кассандры» так и не прозвучало.

И вдруг поняла, что не помнит, когда он в последний раз спрашивал о «Кассандре».

Поначалу она искала скрытый смысл буквально во всём. Вопрос о любимом предмете в Хогвартсе наверняка должен был куда-то вести. Спор о том, можно ли считать книгу хорошей, если финал испорчен уже на середине, тоже казался подозрительным. Внезапный интерес Малфоя к тому, почему она ненавидит изюм, Гермиона тоже попыталась связать с какой-нибудь особенно извращённой психологической схемой.

Не получилось. На шестьдесят второй день он пришёл с книгой. Положил её на стол после того, как погасли браслеты, и как ни в чём не бывало продолжил пить чай.

Гермиона посмотрела сначала на потрёпанную обложку, потом на него.

— Что это?

— Книга, Грейнджер, — сообщил Малфой так, будто разговаривал с человеком, который за месяцы заключения успел забыть назначение печатного слова. — Вчера ты довольно подробно объяснила мне, что готова читать даже инструкции к котлам. Я решил избавить себя от необходимости выслушивать это второй раз.

— И поэтому принёс мне книгу?

— Не делай из этого событие. — Драко отпил чай и тут же едва заметно поморщился: опять слишком горячий. — Хочешь — читай. Не хочешь — завтра унесу обратно. Моё эмоциональное благополучие переживёт оба варианта.

Гермиона не притронулась к книге.

— Ты ничего не делаешь просто так.

— Хорошо. Считай это частью моего чудовищно сложного плана. На третьей сотне страниц ты потеряешь бдительность, к финалу проникнешься благодарностью, а потом в порыве доверия расскажешь мне все свои тайны. Теперь тебе спокойнее?

Гермиона прищурилась.

— И ты даже не скрываешь своих намерений?

— Можешь не читать, Грейнджер. Мне, в общем-то, всё равно.

На этом он потерял к книге всякий интерес. Вот это беспокоило больше. Если бы Малфой уговаривал её взять подарок, следил за реакцией или хотя бы выглядел довольным собой, Гермионе было бы куда проще определить место книги в его новой тактике. Но он оставил её на столе с тем же видом, с каким мог оставить ненужный лист пергамента, и больше ни разу за вечер о ней не вспомнил.

В конце концов Гермиона взяла книгу сама. На обложке золотыми, порядком облупившимися буквами значилось: «Семь несчастий Бальтазара Блэка».

Название не обещало ничего хорошего. Первые двадцать страниц подтвердили опасения. К сороковой Бальтазар успел случайно обручиться с ведьмой, которую собирался ограбить, проиграть семейный особняк в карты гоблину и приобрести проклятие, из-за которого всякий раз при попытке солгать у него отрастали уши спаниеля.

Гермиона читала до глубокой ночи. Не сказать, что книга была хорошей. Она была ужасной. Сюжет разваливался при малейшей попытке применить к нему логику, главный герой обладал интеллектом садового гнома, а автор, судя по всему, считал внезапное появление дракона приемлемым способом разрешить любую сюжетную проблему.

Гермиона прочитала сто семьдесят три страницы.

На следующий день Малфой ещё не успел сесть, когда она сообщила:

— Я ненавижу тебя.

Драко остановился у стола.

— Доброе утро и тебе.

— Бальтазар мог аппарировать из поместья ещё в третьей главе. Вся последующая книга существует исключительно потому, что автор внезапно забыл собственные правила.

— Значит, ты всё-таки читала. — Малфой улыбнулся.

Гермиона поняла свою ошибку, когда было поздно.

— Это ничего не значит.

В последующие недели Гермиона повторяла себе, что книги ничего не значат, всякий раз, когда начинала подозревать обратное. Очень скоро эта мысль стала первой отговоркой, за которую она хваталась, стоило Малфою принести очередную.

Иногда он выбирал откровенную дрянь, подобную приключениям Бальтазара Блэка, и с плохо скрываемым удовольствием слушал, как Гермиона по пунктам разбирает сюжетные дыры. Попадалось и что-нибудь вполне приличное. Несколько книг она читала раньше и могла бы сразу об этом сказать, но почему-то не говорила. Открывала первую страницу, читала заново и через несколько дней возвращала ему с тем же видом, с каким возвращала остальные.

Это тоже ничего не значило.

В комнате было слишком мало новых слов, чтобы добровольно отказываться от знакомых.

Гораздо труднее стало объяснять, почему сами книги постепенно начали занимать в их встречах больше времени, чем обязательные вопросы. Сначала Малфой интересовался ими между делом: понравилось или нет, дочитала ли, действительно ли главный герой настолько безнадёжен, как она утверждала. Однажды Гермиона заявила, что его литературный вкус является ещё одним доказательством глубокого нравственного разложения, и обсуждение растянулось почти на час. В другой раз Драко принёс книгу, которую любил сам, а Гермиона разнесла первые четыре главы с таким усердием, что он потребовал доказательств по каждому пункту.

Она доказала, но он не согласился, и на следующий день спор продолжился с того же места.

Между ужасным Бальтазаром Блэком, романом о восстании гоблинов и детективом, где Гермиона раскрыла убийцу на девяностой странице, произошло кое-что неприятнее: Малфой перестал уходить сразу после того, как разговор исчерпывал очевидную тему.

Иногда вслед за одной темой начиналась другая.

После пятого вопроса гасли браслеты, серебро остывало, и официальная причина его присутствия в комнате заканчивалась. Раньше Драко и тогда оставался: продолжал расспрашивать о сопротивлении, будто надеялся получить из свободного разговора то, чего не дали обязательные вопросы. Со временем исчезла и эта причина. Он задерживался, когда выяснять уже было нечего, а Гермиона предпочитала не задумываться зачем. Она лишь заметила, что встречи затягиваются всё сильнее. Однажды, увлёкшись спором, посмотрела на стену и обнаружила, что полоска света успела пересечь половину комнаты, хотя появилась там после его прихода.

Никто за ним не пришёл. Он тоже никуда не торопился. Гермиона это заметила. И, конечно, объяснила.

Метод работал — иначе Яксли давно прикрыл бы весь малфоевский эксперимент. Она больше не встречала Драко часами молчания, сама задавала вопросы, спорила, временами забывала разбирать каждую его интонацию на предмет скрытого расчёта. Любой наблюдатель назвал бы это успехом.

О «Кассандре» Малфой при этом не спрашивал.

И это молчание Гермиона умудрялась записывать в пользу его плана. Так было спокойнее. По крайней мере, до того вечера, когда она впервые рассмеялась рядом с ним так, что не получилось списать всё на вежливость или нервное напряжение.

Причину Гермиона так и не вспомнила. В памяти осталась какая-то совершенно идиотская книга, спор о мантикоре и Драко, доказывающий с чрезвычайно серьёзным лицом нечто очевидно неверное. Кажется, сначала она только фыркнула. Следом полезла объяснять, где он несёт чушь, Малфой ответил ещё что-то — и через минуту Гермиона сидела, закрыв ладонью лицо, потому что остановиться не получалось.

Он смотрел на неё с невыносимым самодовольством и в конце концов рассмеялся сам. Ничего особенного вроде бы не произошло. Никто не сказал ничего важного, браслеты к тому времени давно погасли, а их спор не стоил и минуты воспоминаний.

Только после его ухода Гермиона заметила, какой тихой бывает эта комната. Раньше она этого не замечала. Странно: тишина осталась той же, а вес у неё появился только после того, как рядом стало с кем разговаривать.

К сто шестьдесят первому дню список вещей, которые она предпочитала не анализировать, разросся до неприличия.

Туда входило то, как Драко иногда смотрел на неё, когда считал, что она занята книгой. То, как всё чаще садился не на противоположный стул, а на край стола рядом с койкой. То, что Гермиона перестала вздрагивать, когда его пальцы случайно касались её руки, и, что было значительно хуже, начала замечать отсутствие этих прикосновений.

Гермиона могла сколько угодно объяснять себе, почему узнаёт его шаги, голос, запах, настроение по тому, как открывается дверь. Всё это хотя бы имело приличное оправдание: заключение, дефицит людей, постоянное наблюдение за единственным человеком, который регулярно с ней разговаривал.

Но никакая теория травматической привязанности не объясняла, почему однажды посреди разговора Гермиона перестала слушать Малфоя и обнаружила, что разглядывает его губы. Нижняя, оказывается, была чуть полнее верхней.

По крайней мере, ни одна теория, которую Гермиона была готова признавать.

В конце концов Гермиона устала строить гипотезы.

В тот вечер браслеты погасли давно. Малфой принёс очередную книгу, которую Гермиона закончила за три дня, и они спорили о том, можно ли считать предательством поступок персонажа, никогда не обещавшего верности. Спор закончился ничем. Как обычно.

Разговор сам собой ушёл куда-то ещё, постепенно иссяк, и впервые за долгое время между ними установилась тишина, которую ни один не пытался заполнить.

Драко сидел рядом с ней на краю стола, повернувшись вполоборота. Гермиона устроилась на койке, поджав одну ногу, и листала прочитанную книгу без всякой цели. Иногда переворачивала страницу только затем, чтобы не поднимать голову. Она знала, что он смотрит.

— Мне пора. — Малфой тихо выдохнул и поднялся. Он посмотрел на неё и добавил с лёгкой усмешкой: — Можешь посвятить остаток вечера поискам аргументов получше. Сегодняшние были слабоваты.

Обычно Гермиона нашла бы что ответить. Сегодня только кивнула.

Он пошёл к двери. И с каждым его шагом комната возвращалась на место. Четыре шага в длину. Три с половиной в ширину. Койка, стол, серые стены. Полоска света давно исчезла, оставив после себя тусклое искусственное освещение, при котором всё выглядело ещё меньше.

Через минуту Малфой уйдёт, и останется только это. Гермиона смотрела ему в спину и чувствовала, как глаза начинает щипать.

Она уже плакала здесь от боли и бессилия, из-за людей, которых могла больше никогда не увидеть, и от страха однажды не выдержать и отдать то, что обязана сохранить.

Плакать из-за того, что Драко Малфой собирается выйти за дверь и вернуться завтра, было настолько унизительно, что даже её собственная психика должна была иметь какие-то пределы.

— Подожди.

Он остановился. Гермиона сразу пожалела, что открыла рот.

— Что? — Драко обернулся.

Можно было сказать что угодно. Забыл книгу. Не ответил на какой-нибудь вопрос. Принеси завтра нормальный чай. Слов у неё хватало. Гермиона Грейнджер вообще редко страдала от их недостатка. Ни одно не подошло.

Она встала. Улыбка исчезла с лица Малфоя ещё до того, как Гермиона сделала первый шаг.

Между ними было меньше двух метров, но Гермиона успела передумать не раз, пока их преодолевала. Несколько шагов оказались удивительно вместительными: в них поместились и годы знакомства, и война, и полгода плена, и все разумные причины остановиться.

На середине пути здравый смысл потребовал немедленно вернуться к койке. У двери напомнила о себе теория травматической привязанности. Где-то между ними возникла особенно полезная мысль о том, что целовать человека, официальной обязанностью которого является добывать из тебя сведения, вероятно, не входило ни в один известный способ сохранения психического здоровья.

Гермиона продолжала идти. К тому моменту, когда остановилась перед ним, в глазах уже стояли слёзы. Малфой увидел их. Конечно увидел.

— Грейнджер, — начал он тише, и эта неожиданная осторожность в одном-единственном слове окончательно вывела её из себя.

Она не хотела, чтобы он был осторожным. Не хотела, чтобы хоть кто-нибудь из них сейчас оказался разумнее.

— Замолчи.

— Я ещё ничего не…

Договорить Гермиона ему не дала. Пальцы сами сжали ткань его рубашки — той самой белой рубашки, которую она видела столько раз, что даже складки под ладонью оказались знакомыми. Она потянула Малфоя к себе и поцеловала.

Первое прикосновение не имело ничего общего с тем, как подобные вещи описывали в книгах. Ни разливающегося по телу тепла, ни искр, ни внезапного понимания, что именно этого она ждала всю жизнь.

Мокро. Солёно.

Гермиона не успела вытереть слёзы, и они остались между их губами, смешались с поцелуем, сделали его неловким, некрасивым и оттого до болезненного настоящим. Она стояла посреди собственной камеры, держала за рубашку человека, который приходил сюда её допрашивать, и плакала ему в рот. Та часть сознания, что даже сейчас умудрялась наблюдать происходящее со стороны, холодно фиксировала: если человеческая психика когда-нибудь нуждалась в наглядном примере дурных решений, лучшего материала можно было не искать.

Малфой не отвечал.

Гермиона почувствовала это раньше, чем успела испугаться. Под её ладонями он напрягся, дыхание оборвалось, руки остались опущенными вдоль тела. Ни малейшего движения навстречу.

Унижение пришло мгновенно — куда трезвее любой пощёчины. Она ошиблась. Конечно.

Месяцами собирала взгляды, случайные прикосновения, интонации, задержавшиеся паузы и выстроила из них взаимность, которой могло не существовать вовсе. Двести с лишним дней без нормальной человеческой близости сделали своё дело: Гермиона, способная по остаточному следу восстановить чужое заклинание, оказалась не в состоянии правильно прочитать выражение лица мужчины, находившегося от неё в нескольких дюймах.

Она уже начала отпускать его рубашку, когда Драко ответил.

Сначала едва заметно, осторожнее, чем Гермиона могла от него ожидать. Его губы шевельнулись под её, и этого маленького движения хватило, чтобы всё унижение последних секунд разом сменило природу. Теперь ошибкой был не поцелуй.

Ошибка заключалась в том, что он хотел его тоже.

Гермиона резко втянула воздух, не отрываясь. Соль всё ещё чувствовалась на губах. Теперь — и на его тоже.

Ладонь Драко легла ей на талию. Пальцы сжали ткань на боку, притягивая ближе, и Гермиона судорожно вдохнула ему в рот.

Он поцеловал её сильнее.

Не торопливо и не жадно; просто перестал сдерживать тот первый осторожный ответ. Ладонь поднялась по спине, расстояние между ними исчезло, и Гермиона впервые за всё время перестала понимать, где заканчивается она и начинается он. Ещё мгновение назад этот поцелуй принадлежал только ей, был её безрассудством, её ошибкой, её унижением. Теперь Драко разделил всё это пополам.

Она поняла, что Драко собирается остановиться, ещё до того, как он отстранился: пальцы на её спине замерли, поцелуй оборвался, и Малфой медленно отвёл лицо. Рука ещё оставалась на талии, дыхание сбилось, взгляд то поднимался к её глазам, то опускался к губам.

Поэтому его следующие слова прозвучали вдвойне оскорбительно.

— Нет, — сказал он тихо.

— Нет, — повторила Гермиона, чувствуя, как внутри поднимается унижение. — Тогда тебе стоило вспомнить об этом до того, как ты ответил.

Малфой наконец убрал руку с её талии и провёл ладонью по лицу.

— Я ответил. В этом и проблема, Грейнджер. Ты моя пленница. У тебя здесь четыре стены, охрана за дверью и один человек, который приходит каждый день, приносит книги, разговаривает с тобой и не делает тебе больно. Я не собираюсь притворяться, что всё это никак не влияет на то, почему ты сейчас стоишь передо мной.

К этому она не была готова. Она придумала ему десятки причин остановиться. Расчёт. Отсутствие желания. Очередную часть игры. Внезапное отвращение выглядело бы понятнее всего этого. Но Малфой, оказывается, сомневался не в себе, а в ней.

— Ты правда думаешь, что я поцеловала тебя только потому, что выбор здесь невелик?

— Я думаю, — Драко говорил спокойнее, хотя дыхание всё ещё не выровнялось, — что у тебя сейчас нет возможности узнать, поцеловала бы ты меня, если бы выбор вообще существовал.

Это задело гораздо сильнее, чем должно было.

— А у тебя такая возможность, значит, есть?

Драко посмотрел на неё устало и ничего не ответил. Гермиона ждала ещё немного, но молчание затягивалось, и постепенно стало ясно, что продолжения не будет.

Что ж. Она отпустила его рубашку.

Возможно, Малфой был прав. Гермиона неплохо разбиралась в психике и знала: неприятную версию нельзя отбрасывать только потому, что она унизительна. Если эта дверь однажды всё-таки откроется не для очередного человека с палочкой, а для неё, Малфой вполне может оказаться прав. Гермиона выйдет наружу, снова увидит Гарри и Рона, вокруг появятся другие лица, другие комнаты, целый мир, в котором Драко больше не будет единственным человеком, приходящим каждый день. И тогда нынешние чувства, возможно, не выдержат даже первых недель.

Она редко позволяла себе заходить в этих мыслях настолько далеко.

Со свободой вообще следовало обращаться осторожно.

В первые месяцы Гермиона представляла её как некую задачу: выйти в коридор, добраться до палочки, определить направление, найти своих. Тогда она ещё знала, что будет делать первым, вторым, третьим. Потом надежда постепенно лишилась деталей.

Она уже не представляла встречу с Гарри. Не думала, где уснёт в первую ночь и сможет ли вообще уснуть в комнате, дверь которой запирается изнутри. Не пыталась придумать, что скажет Рону или что ответит, когда кто-нибудь неизбежно спросит, что здесь с ней делали. Такая подробная надежда быстро начинала походить на обещание, а обещаний ей никто не давал.

Поэтому оставалось только «когда-нибудь» — довольно расплывчатое. Конкретная надежда требовала верить в завтрашний день. «Когда-нибудь» не требовало ничего, кроме как дожить до следующего утра.

И Малфой предлагал ей довериться именно той будущей Гермионе, существование которой она сама до сих пор боялась представить всерьёз: свободной, окружённой людьми, способной уйти от любого человека, если ей так захочется.

Женщине, для которой у Гермионы пока не существовало даже нормального будущего.

Может быть, однажды она действительно вспомнит эту комнату, чай, книги и собственные слёзы у Малфоя на губах и с ужасом поймёт, насколько удобной ошибкой оказалось принять безопасность за любовь. Гермиона вполне допускала такую возможность. Это как раз было неприятно, но логично.

Злило другое.

Драко почему-то оставлял за собой право считать собственное желание настоящим. Он мог ответить ей, прижать к себе, держать ладонь у неё на талии так, что пальцы ещё долго ощущались сквозь ткань, — а после этого спокойно решить за Гермиону, что её собственным чувствам доверять нельзя.

Если вдуматься, это подозрительно напоминало ревность. Только ревновал он её не к другому мужчине, а к тому миру за дверью, которого у неё сейчас не было. К друзьям, незнакомцам, улицам, комнатам без замков снаружи. К той Гермионе, которая однажды сможет провести день среди сотен людей и вечером всё равно выбрать его.

Если такая Гермиона вообще когда-нибудь появится.

Вот же идиотизм.

Здесь у неё отняли почти всё бытовое право выбора: выйти из комнаты, закрыть дверь изнутри, решить, когда спать, что есть, кого видеть и сколько часов провести в одиночестве. Другие люди распоряжались её телом достаточно долго, чтобы самые обыкновенные человеческие решения начали казаться роскошью.

Но чувства пока принадлежали ей. Этого у неё ещё никто не отнял. Она могла ошибаться в их происхождении. Могла однажды пожалеть о них. Могла выйти отсюда и обнаружить, что Малфой оказался прав от первого до последнего слова. Но это будет потом.

Сегодня она хотела поцеловать его. И поцеловала. Хотя бы эту правду Гермиона не собиралась отдавать никому — даже собственной будущей версии.

На следующий день Гермиона была уверена, что Малфой не придёт.

Это казалось разумным. Он мог попросить перерыв, решить, что несколько дней без встреч пойдут им обоим на пользу, или найти какой-нибудь убедительный предлог не появляться перед женщиной, которая накануне плакала ему в рот, а потом спорила с ним о природе собственных чувств. К привычному часу Гермиона успела придумать столько объяснений его отсутствию, что почти примирилась с каждым.

Замок щёлкнул точно вовремя.

Драко вошёл с чаем и книгой под мышкой, поздоровался, поставил чашку перед ней и занял своё место за столом. Вёл он себя с такой будничностью, что вчерашний вечер на мгновение начал казаться Гермионе чем-то увиденным во сне. Неловкости, которой она боялась, не было. Осторожности тоже. Малфой разговаривал с ней прежним голосом и смотрел привычно, только теперь Гермиона слишком хорошо знала, как ощущается его ладонь на талии, чтобы прежнее действительно могло стать прежним.

Оставалось сделать вид, что она способна на ту же невозмутимость. Первые минут сорок Гермиона считала, что справляется.

Они обменялись своими вопросами. Драко поинтересовался Хогвартсом, книгой, которую она недавно закончила, и чем-то настолько бессмысленным из её детства, что Гермиона сразу заподозрила очередной скрытый расчёт. Она отвечала, задавала свои вопросы, язвила там, где требовалось, и старательно смотрела ему в глаза, а не на губы.

Последняя отметина на браслете погасла. Обычно после этого встреча начиналась по-настоящему.

Исчезала необходимость следить за количеством вопросов, можно было отложить осторожность хотя бы в сторону, открыть книгу, продолжить вчерашний спор или просидеть рядом ещё час, перепрыгивая с одной темы на другую. Гермиона так привыкла к этой второй половине их разговоров, что первая стала восприниматься досадной формальностью, которую нужно переждать.

Сегодня Драко даже не потянулся к чашке. Он поднялся.

— До завтра, Грейнджер.

И ушёл. Вся встреча заняла меньше часа. Гермиона ещё долго сидела за столом напротив его пустого стула. Чашка осталась на прежнем месте; чай в ней медленно остывал.

Назавтра Малфой поступил точно так же.

На третий день стало окончательно ясно, что это уже не случайность. Они сохранили привычные колкости и внешне разговаривали почти как раньше, но вместе с погасшим браслетом заканчивалось всё остальное. Драко больше не задерживался у стола, не перебирался ближе к койке и не продолжал разговор, если тот не помещался в обязательную пятёрку.

Гермиона получила их отношения в первоначальном, безупречно правильном виде: Малфой приходил её допрашивать, задавал вопросы, получал ответы и уходил.

Облегчения почему-то не последовало.

После каждого раннего ухода в дне оставалось несколько пустых часов. Раньше Гермиона читала и заранее знала, что расскажет ему об особенно идиотском повороте сюжета; иногда ловила себя на готовом возражении в споре, который ещё даже не начался. Теперь дверь по-прежнему открывалась в назначенное время, но Малфой приносил с собой только ту часть себя, которая была предусмотрена договором.

Человека с пятью вопросами.

Всё остальное он предусмотрительно уносил обратно.

К вечеру того же дня Гермиона дочитала оставленную им книгу и несколько минут всерьёз рассматривала возможность швырнуть её в стену. Не из-за финала, хотя тот был ужасен. Раньше было кому подробно объяснить, почему автор должен понести уголовную ответственность за последние сорок страниц.

Теперь обсуждать было не с кем.

Гермиона книгу не бросила. Достоинство стоило беречь хотя бы из экономии: других личных вещей у неё оставалось немного.

На четвёртый день Гермиона поймала себя на совершенно нелепом желании услышать вопрос о «Кассандре». Даже прямой допрос показался бы облегчением: по крайней мере, тогда присутствие Малфоя снова обрело бы понятную причину.

Но Драко и сегодня спрашивал какую-то ерунду.

Какое заклинание Гермиона освоила раньше положенного. С кем из преподавателей Хогвартса она согласилась бы провести неделю в одной палатке. Существует ли книга, которую она бросила недочитанной.

На последний вопрос Гермиона ответила мрачно:

— Теперь существует.

Драко посмотрел на лежащий у койки роман, но комментировать не стал. От этого захотелось бросить книгу уже в него. Когда очередь дошла до Гермионы, она тоже не стала тратить свои вопросы разумно. Всё, что действительно хотелось спросить, не помещалось ни в одну формулировку, на которую браслет мог бы потребовать нормальный ответ.

Почему ты продолжаешь приходить?

Почему после поцелуя решил, что можешь оставить только ту часть себя, которая мне никогда не была нужна?

Почему сначала месяцами приучал меня к своему присутствию, а теперь ведёшь себя так, будто часы после пятого вопроса мне приснились?

И самый унизительный:

Тебе так легко без них?

Ни один из этих вопросов Гермиона не задала.

Вместо этого они исправно дошли до конца пятёрки, обменялись последними ответами, и серебро на запястьях остыло.

Драко потянулся к краю стола, но Гермиона встала раньше него. Она продумала это ещё утром. После того как погаснет браслет, Малфой по привычке поднимется, сделает несколько шагов к двери и закончит встречу своим безупречно нейтральным «до завтра». Сегодня этого не произойдёт.

Поэтому Гермиона пересекла комнату и встала у двери. Драко остался сидеть. Он задержал на ней взгляд, и в выражении его лица постепенно проступило понимание.

— Полагаю, сегодня мы пропускаем ту часть, где я ухожу, а ты следующие сутки убеждаешь себя, что тебя это совершенно не волнует? — спросил он наконец, откинувшись на спинку стула.

От спокойствия, с которым это было сказано, Гермиона разозлилась ещё сильнее.

— Если ты успел это заметить, мог бы заодно догадаться, что твои показательные уходы начинают действовать мне на нервы.

— Неожиданная претензия от человека, который первые несколько месяцев предпочёл бы никогда меня больше не видеть.

— Потому что тогда всё было гораздо проще, — отрезала Гермиона, но почти сразу сбавила тон. — Я хотя бы понимала, чего ты хочешь. Ты приходил за «Кассандрой», я не собиралась ничего тебе давать, и на этом наши отвратительные, зато вполне ясные отношения держались прекрасно. А теперь ты о ней вообще не спрашиваешь. Вместо этого выясняешь, существует ли книга, которую я способна бросить недочитанной, споришь со мной о преподавателях Хогвартса, а в ту секунду, когда браслет гаснет и ты больше не обязан здесь сидеть, встаёшь и уходишь. — Гермиона выдержала его взгляд. — Так что да, Малфой. Я предпочитала тебя не видеть, когда прекрасно понимала, зачем ты приходишь. Сейчас я третий день пытаюсь понять обратное.

Драко провёл большим пальцем по краю чашки.

— Возможно, мне действительно интересно, какие книги ты бросаешь недочитанными.

— Не надо.

— Что именно?

— Делать вид, что ты не понимаешь, о чём я.

Он поднял на неё взгляд, и Гермиона увидела, как привычная лёгкость исчезает с его лица.

— Я понимаю, Грейнджер. Именно поэтому последние три дня и ухожу.

Ответ был настолько простым, что на мгновение выбил её из заранее приготовленной злости.

— Лучше бы ты перестал приходить вообще, — продолжила она, чувствуя, как наконец выходит наружу всё, что копилось эти три вечера. — Вот тогда я хотя бы поняла бы ход мысли: решил, что всё зашло слишком далеко, попросил бы Яксли заменить тебя, заперся где-нибудь и посвятил неделю размышлениям о своей внезапно обнаруженной совести. Но ты являешься каждый день точно по расписанию. Садишься напротив. Разговариваешь со мной. Зачем?

Драко ничего не ответил. Большой палец перестал двигаться по краю чашки.

Гермиона ждала, всё ещё прижимаясь спиной к двери, и впервые за весь разговор не могла понять, что происходит у него в голове. Обычно Малфой выдавал себя хотя бы мелочью: уголком рта, движением челюсти, тем, как отводил глаза перед особенно неудобным ответом. Сейчас лицо оставалось неподвижным.

— Ну? — не выдержала она.

Он резко поднялся, и Гермиона невольно напряглась. Драко шёл к ней.

В комнате было всего несколько шагов, но сейчас и их не хватило, чтобы Гермиона успела решить, чего именно следует бояться. Его лицо изменилось; привычная ирония исчезла, уступив место холодной сосредоточенности.

Она вжалась плечами в дверь. Это было нелепо.

Малфой ни разу не причинил ей боли. Даже когда имел возможность. Даже когда она намеренно проверяла браслет, выводила его из себя, отказывалась отвечать и говорила вещи, за которые другие в этом месте давно заставили бы её кричать.

И всё же первая мысль оказалась именно такой: доразговаривалась.

Что ж. Если он наконец решил напомнить ей, кто здесь пленник, Гермиона хотя бы могла утешиться тем, что последние пять минут сделала всё возможное, чтобы ему помочь.

Драко остановился вплотную. Гермиона вскинула подбородок, готовясь встретить что угодно, и увидела, как его ладонь легла на дверь рядом с её головой.

А потом Малфой её поцеловал.

Первой секунды хватило, чтобы понять случившееся. Второй — чтобы все приготовленные за последние три дня слова разом потеряли смысл.

В прошлый раз Гермиона сама схватила его за рубашку и потянула к себе, вынудив сделать выбор уже после того, как поцелуй начался. Теперь Драко пришёл к ней сам. Три дня он уходил сразу после пятого вопроса, унося с собой всё, чего больше не был обязан ей давать, и, кажется, вернул всё это разом.

Никакой прежней осторожности в нём не осталось. Вторая рука легла Гермионе на талию, притянула ближе, и её резкий вдох потерялся между их губами. Яксли, книга у койки, обязательная пятёрка, вся речь, которую она собиралась произнести, если Малфой наконец соизволит объяснить своё идиотское поведение, — всё это ещё существовало, но внезапно перестало иметь хоть какое-нибудь значение.

Гермиона ответила ему раньше, чем разум успел вспомнить хотя бы один довод против. Пальцы скользнули на затылок, запутались в светлых волосах. Драко тихо выдохнул ей в рот и прижал её спиной к двери сильнее, но почти сразу замер.

Вот это Гермиона почувствовала.

Он отстранился всего на несколько дюймов.

— Скажи мне остановиться.

Она открыла глаза. Дыхание у него сбилось не меньше её собственного. Ладонь всё ещё лежала на талии, но пальцы разжались; он лишь касался, оставляя ей достаточно места, чтобы отступить.

— После трёх дней? — Гермиона провела пальцами по его волосам и увидела, как Драко на мгновение прикрыл глаза. — Даже не надейся.

— Грейнджер…

— Если сейчас снова начнёшь объяснять мне устройство моей психики, я тебя ударю.

Он рассмеялся совсем близко, дыханием задев её губы, и Гермиона поцеловала его первой.

На этот раз спешить было некуда. Не было недавних слёз, панического желания получить подтверждение и страха, что она месяцами придумывала взаимность там, где её никогда не существовало. Драко сделал единственное, чего Гермиона не могла сделать за него: поднялся, пересёк комнату и вернулся сам.

Его пальцы коснулись её щеки, спустились вдоль шеи и задержались там, где под кожей быстро бился пульс. Тепло его ладони оставалось на коже. Она слышала каждый неровный вдох и отчётливо различала знакомый запах мыла на воротнике всё той же белой рубашки.

Когда-то эта рубашка была частью Малфоя. Потом стала одной из его привычек, которые Гермиона зачем-то запомнила. Теперь ткань откровенно мешала.

От этой бесстыдной мысли Гермиона невольно улыбнулась.

Драко заметил.

— Что?

Вместо ответа Гермиона ухватилась за края его рубашки и рванула. Несколько пуговиц с сухим стуком ударились о пол. Малфой отшатнулся на полшага и посмотрел сначала на распахнутую рубашку, потом на неё.

Его лицо стоило каждой оторванной пуговицы.

— Грейнджер, — произнёс он наконец. — Я начинаю подозревать, что мои опасения насчёт твоего душевного состояния были недостаточно серьёзными.

— Поздно беспокоиться.

Она не успела сказать больше: Драко снова её поцеловал, и на этом разговор закончился.

Рубашка соскользнула с его плеч под её ладонями. Прикосновение к голой коже удивило сильнее, чем Гермиона ожидала. Малфой успел стать до неприличия знакомым: она знала изгиб его рта перед особенно мерзкой репликой, различала настроение по шагам за дверью, слышала усталость ещё до того, как он начинал растягивать слова. Но до этой минуты все её знания о нём заканчивались там, где заканчивалась одежда.

Под пальцами чувствовались тёплая кожа, напряжённые мышцы, выступающие рёбра и неровности старых шрамов. Гермиона задержала ладонь на одном из них, и Драко на мгновение перестал её целовать.

Просто вдохнул глубже.

Посмотрел.

Что-то тяжёлое и горячее медленно прошло под рёбрами, и Гермиона вдруг подумала, что Малфой давно стал её шестым вопросом. Тем, который не входил ни в один договор, на который невозможно было потребовать честного ответа и который всё равно звучал каждый день.

Она потянула его обратно.

Драко не был первым мужчиной, которого Гермиона касалась так. До войны существовала другая жизнь: спальни, закрывавшиеся изнутри, чистые простыни, неловкость первых разов и привычность последующих. Она давно знала, что желание редко бывает таким красивым, как в романах. Люди сталкиваются лбами, волосы лезут в рот, чужой локоть оказывается не там, где надо, и в самый неподходящий момент кто-нибудь обязательно смеётся.

Но тогда собственное тело принадлежало ей настолько безусловно, что Гермионе даже не приходило в голову это замечать.

Здесь всё изменилось.

За месяцы плена чужие решения успели проникнуть даже в самые простые движения. Когда спать. Когда есть. Когда можно встать с койки. Кто имеет право коснуться её и сколько это прикосновение продлится.

С Драко всё происходило иначе. Он не делал ничего, чего Гермиона сама ему не позволяла, и, если останавливался, ждал её движения навстречу.

От этого и кружилась голова.

Она снова притянула его к себе, и тесная комната тут же принялась мешать. Драко задел бедром стул, Гермиона едва не наступила на одну из собственноручно оторванных пуговиц и выругалась ему в губы. Он засмеялся, не прекращая её целовать.

Койка находилась в нескольких шагах, но одного взгляда хватило, чтобы оба отказались от этой идеи. Она была узкой даже для одного человека и совершенно не предусматривала присутствия Малфоя с его ростом, руками, ногами и отвратительной привычкой занимать слишком много пространства.

Оставался стол.

Тот самый дурацкий стол, который все эти месяцы стоял между ними.

Здесь остывал принесённый им чай. Через стол они передавали друг другу книги. На эту столешницу Драко клал руки во время вопросов, а Гермиона изучала царапины на дереве, когда не хотела смотреть ему в глаза. У каждого всё это время была своя сторона.

Драко сдвинул чашки к самому краю. Гермиона едва успела спасти книгу.

— Только попробуй её испортить, — предупредила она.

Окончание фразы он забрал вместе с поцелуем.

Край столешницы упёрся Гермионе в поясницу. Она оперлась ладонью о дерево, а Драко подхватил её и усадил туда, где ещё несколько минут назад лежали их руки во время обязательных вопросов.

Гермиона рассмеялась.

Сто шестьдесят пять дней Малфой сидел напротив неё за этим столом. Теперь стоял между её коленями.

Комната потеряла привычную геометрию. Не было больше его стороны и её, правильного расстояния между пленницей и допросчиком, стула напротив стула. Стол, который столько месяцев обозначал границу, служил лишь опорой, пока Гермиона обхватывала Драко ногами и тянула ближе.

Желание не возникло в эту минуту — оно копилось давно.

Оно копилось задолго до первого поцелуя — во взглядах поверх раскрытой книги, в случайных прикосновениях пальцев, в лишнем часе после погасших браслетов, в запахе мыла, который Гермиона научилась узнавать раньше, чем признала, что вообще его запомнила. Три последних дня только лишили её возможности продолжать притворяться, что всё это ничего не значит.

Драко коснулся губами её шеи, и Гермиона запрокинула голову, ощущая под ладонями напряжение его плеч.

Мир при этом никуда не исчез.

За дверью оставалась охрана. Серебряный браслет всё ещё охватывал запястье. Стены по-прежнему находились в четырёх шагах одна от другой, а завтра эта комната снова станет тюрьмой.

Но сейчас Гермиона сама решала, что происходит с её телом.

Она сама расстегнула то, что ещё оставалось застёгнутым. Сама вернула Драко к себе, когда он снова остановился и посмотрел ей в лицо, оставляя последний выбор за ней.

Позже Гермиона будет помнить тот вечер не последовательностью событий, а отдельными ощущениями: холод дерева под ладонью и жар чужой кожи; собственное имя, неожиданно мягкое в голосе человека, который прежде обычно обходился её фамилией — чаще всего как началом оскорбления; короткий смех, когда они снова столкнулись лбами; то, как Драко замер от её прикосновения и Гермиона, даже в такой момент оставаясь собой, испытала совершенно неприличное научное удовлетворение от сделанного открытия.

Красиво не получилось.

И слава Мерлину.

Но самым важным Гермиона потом вспомнит совсем другое.

Она не ждала боли.

Не следила за его руками, хотя за этот год привыкла первым делом смотреть на руки любого человека, который подходил так близко. Не прислушивалась к интонации, пытаясь понять, когда прикосновение изменится. Не считала секунды.

Она могла просто закрыть глаза.

И, пожалуй, именно это оказалось самой интимной вещью из всего, что произошло между ними в тот вечер.

Гермиона закрыла глаза.

Потом она ещё много раз возвращалась к этому вечеру и пыталась определить, когда именно всё пошло не так. Историю болезни незнакомого человека Гермиона разобрала бы за один вечер. С собой всё было куда сложнее.

Терминов у неё хватало. В особенно отвратительные ночи она успевала примерить на себя даже пресловутый стокгольмский синдром, а потом разозлиться на саму себя за эту слишком удобную этикетку. Объяснить себе происходящее Гермиона могла десятком разных способов. Гораздо труднее было понять, когда всё началось.

Иногда ей казалось, что всё случилось ещё в первый день — когда браслет скрутил ей руку, а Малфой побледнел прежде, чем успел вернуть привычное выражение лица. Через несколько ночей виноватым становился тринадцатый: Драко сам солгал второй раз и позволил серебру согнуть себя над столом только потому, что Гермиона не верила в равные правила.

Подходил и тот вечер, когда она впервые рассмеялась рядом с ним, а после его ухода обнаружила, что тишина стала громче. Или гораздо более поздний момент, когда Гермиона начала ждать его шагов. Когда поймала себя на том, что читает особенно нелепый абзац и представляет выражение лица Малфоя, когда перескажет ему эту чушь.

Когда запомнила его запах.

Когда заметила губы.

Когда захотела прикоснуться.

Выбрать один момент не получалось.

Гермиона привыкла считать, что у любого превращения существует причина, а у причины — хотя бы приблизительная точка приложения силы. Вода нагревается постепенно, но температуру кипения всё равно можно назвать. Заклинание может быть сложным, однако где-то существует движение палочки, слово или намерение, после которого магия начинает действовать.

С Малфоем такой точки не было.

Он понемногу становился частью её жизни, пока однажды Гермиона не обнаружила, что понятие «жизнь» в этой комнате включает его по умолчанию.

Вот это пугало больше всего. Не секс. Секс как раз поддавался объяснению удивительно легко. Она была взрослой женщиной. Он был привлекательным мужчиной. Они хотели друг друга. Длительное воздержание, физическое влечение, накопившееся напряжение — ничего загадочного.

Куда хуже обстояли дела с тем, что произошло до него. С тем, что Гермиона хотела рассказать Драко о прочитанной книге. С тем, что после собственного освобождения — если оно вообще случится — среди сотни вопросов о войне, Гарри, Роне и Ордене существовал ещё один, о котором она боялась думать:

увидит ли она Малфоя снова.

— Грейнджер?

Гермиона моргнула. Драко сидел напротив, всё ещё держа чашку обеими руками, и смотрел на неё с лёгким подозрением.

— Ты так и не ответила, — напомнил он. — Тебя сегодня кормили?

Вот теперь Гермиона окончательно вернулась в комнату. Сто восемьдесят третий день. Синяк над его браслетом. Яксли, который потерял терпение. И первый обязательный вопрос Драко, потраченный на её завтрак.

— Да. Овсянкой. Хотя по консистенции она больше подошла бы для заделывания трещин в этой камере.

Уголок его рта дрогнул, и первая отметина на её браслете погасла.

Со вторым вопросом Гермиона тянуть не стала. В отличие от Малфоя, сегодня она не собиралась тратить их на ерунду.

— И где ты был всё это время?

Драко чуть приподнял бровь.

— Это тебя всё-таки интересует?

— Мне интересно, почему человек, который обычно появляется с пугающей регулярностью, внезапно исчезает, а возвращается с синяками и сообщает продолжительность отсутствия с точностью до часа. Считай профессиональным любопытством.

Он несколько мгновений смотрел на неё, затем отвёл глаза.

— На задании.

Ответ прозвучал спокойно. По браслету, как всегда, ничего нельзя было понять. Гермиона ничего больше узнать не могла. Она кивнула, принимая ответ к сведению, и Драко почти сразу продолжил:

— Тогда мой второй. Из всех книг, которые я тебе принёс, какую заберёшь с собой, если придётся выбрать одну?

— Вот именно поэтому Яксли сегодня потерял терпение.

— Моё умение расставлять приоритеты всегда недооценивали.

Она посмотрела на стопку у койки. Книги менялись столько раз, что некоторые названия уже начали путаться, но одна лежала там дольше остальных — с облупившимися золотыми буквами на корешке и особенно глупым главным героем.

— Бальтазара.

Драко искренне удивился.

— Из всего прочитанного?

— Мне нужны вещественные доказательства, если после войны я решу добиться запрета автору приближаться к перу.

— Я почему-то решил, что ты выберешь хорошую книгу.

— Хорошую я могу найти ещё раз. Второго Бальтазара человечество может не пережить.

Улыбка появилась у него легко, привычно, и от этого Гермиона на несколько секунд забыла о синяке над браслетом. Потом вспомнила.

— Мой третий, — сказала она. — Тебе сегодня велели снова спросить о «Кассандре»?

Улыбка исчезла.

— Да.

И тут изменилось что-то ещё. Совсем немного: Драко поставил чашку, отодвинул её в сторону и выпрямился. Но Гермиона слишком хорошо его знала. Последние месяцы он мог растянуть пятёрку на час, отвлекаться, спорить, позволять разговору идти куда угодно. Сейчас стало ясно, что до главного они всё-таки дойдут.

Только он не торопился.

— Мой третий, — произнёс Драко после паузы. — Если эта дверь сегодня откроется для тебя, ты выйдешь?

Гермиона нахмурилась.

— Что за вопрос?

— Обычный обязательный вопрос.

— Разумеется, выйду.

Серебро на её руке осталось холодным. Ответ был правдой. Как бы ни выглядело всё, что произошло между ними за последние месяцы, Гермиона не собиралась превращать собственную тюрьму в романтическую декорацию. Если дверь откроется, она уйдёт. Побежит, если потребуется.

Другое дело — что произойдёт потом. Об этом Драко не спрашивал. Гермиона медленно провела пальцем по краю браслета.

— Четвёртый. Если я сегодня дам тебе то, за чем ты пришёл, меня выпустят?

Его пауза напугала её больше, чем могла бы напугать любая быстрая ложь.

— Да, — сказал Драко наконец.

Гермиона смотрела на него, ожидая продолжения. Но его не было.

Малфой не улыбался и не пытался смягчить сказанное. По его лицу было видно: это короткое слово далось ему тяжело.

Верить ему было опасно. Браслет ничего не доказывал: первую ложь Драко мог потратить именно сейчас, и серебро не выдало бы его. Гермиона прекрасно это понимала.

Но «да» прозвучало.

После почти года, когда свобода существовала только как осторожное «когда-нибудь», она внезапно перестала быть отвлечённой возможностью. Эта дверь, открывавшаяся столько месяцев исключительно для чужих людей, могла однажды открыться для неё.

От этой мысли почему-то защипало глаза.

Гермиона сердито моргнула. Плакать сейчас было особенно нелепо. Ещё несколько минут назад она была уверена, что больше всего на свете хочет услышать именно это, а теперь ответы один за другим становились всё страшнее. Сначала Яксли потерял терпение. Потом выяснилось, что выход действительно существует. И чем дальше двигалась их пятёрка, тем отчётливее Гермиона видела, как Драко выстраивает разговор.

Он не давил. Не произносил вслух очевидного «отдай мне то, что нужно, и тебя выпустят». Вместо этого выстраивал вопросы один за другим так, чтобы в какой-то момент вывод оказался перед ней уже собранным.

Свобода вдруг оказалась пугающе близко — достаточно было согласиться на цену.

— Мой четвёртый, — сказал Драко. — Ты можешь добровольно передать мне настоящее имя, которое позволит получить доступ к сообщениям «Кассандры»?

Дышать стало трудно.

Пожиратели по-прежнему считали «Кассандру» одной системой и были уверены, что где-то существует единственный секрет, способный распахнуть её целиком. За все месяцы никто так и не понял, что сам вопрос поставлен неправильно.

Драко сейчас повторил ту же ошибку.

Он спросил о настоящем имени, способном открыть сообщения. Его не заинтересовало, сколько именно сообщений оно откроет, существуют ли другие имена и какую часть системы он в действительности получит.

Гермиона могла ответить «да» совершенно честно.

И от этого стало только хуже.

Ещё несколько месяцев назад она испытала бы от подобной ошибки почти злорадное удовлетворение. Враг плохо сформулировал вопрос — его проблема. На войне такие подарки не отвергали из соображений приличия.

Но человек напротив давно перестал быть безликим врагом.

Она знала, как Яксли относится к неудачам. Сегодняшний синяк на запястье Драко говорил об этом довольно красноречиво. Если Малфой выйдет отсюда с тем, что посчитает ключом ко всей «Кассандре», а потом обнаружится, что Гермиона передала ему доступ лишь к одному кругу, отвечать за эту разницу будет не только она.

Возможно, прежде всего он.

Стыд Гермиона почувствовала только сейчас, и от этого он стал ещё неприятнее.

За время их игры она привыкла ценить одну вещь: Малфой сам задавал границы вопроса и не пытался выжать из ответа больше, чем получил. Если спрашивал плохо — это оставалось его проблемой. Гермиона пользовалась этим десятки раз и ни разу не считала себя обязанной помогать ему формулировать вопросы точнее.

Сегодня всё было ровно так же.

Она не собиралась лгать. Назовёт настоящее имя. Оно сработает, подходящий захваченный предмет покажет настоящие сообщения, и ни одного ложного слова между ними не прозвучит.

Только теперь этого почему-то было недостаточно, чтобы чувствовать себя честной.

Гермиона провела пальцем по холодному серебру. Раньше разница между правдой и всей правдой казалась ей очевидной и довольно удобной. Правда вообще казалась безопасной, пока оставалась словами. Гораздо хуже становилось, когда ею приходилось расплачиваться. Сейчас она пугающе легко напоминала другое слово.

Предательство.

Можно было пожалеть Драко. Даже любить его, если уж окончательно перестать притворяться перед самой собой. Можно было понимать, что, когда обман раскроется, отвечать за её формулировку, скорее всего, придётся ему.

Но за этой дверью всё ещё шла война.

Пока они сидели друг напротив друга, где-то лекарь получал сообщение о раненом. Разведчик отправлял предупреждение. Менялись маршруты эвакуации, склады, имена, время встреч. Люди продолжали пользоваться системой, которую Гермиона когда-то специально построила так, чтобы при необходимости потерять одну часть и не погубить остальные.

Тогда это казалось хорошей архитектурой. Сегодня ей предстояло проверить её на людях.

Гермиона подняла глаза.

Драко ждал. Он понятия не имел, что следовало спросить. И она не собиралась ему подсказывать. От этого решения внутри стало холодно.

— Да, — ответила Гермиона.

Серебро осталось холодным. Драко едва заметно выдохнул, и Гермиона поняла, что очередь перешла к ней.

Последний вопрос.

Обычно к пятому она подходила с заранее приготовленной формулировкой. За сто восемьдесят три дня Гермиона научилась обращаться с обязательной пятёркой бережно: хороший вопрос стоил слишком дорого, чтобы тратить его на то, что можно выяснить после, когда браслеты погаснут и Малфой снова получит право уходить от ответа.

Сегодня разумных вопросов хватало. Она могла спросить, когда её выпустят. Куда поведут. Что произойдёт после того, как имя окажется у Яксли. Увидит ли она своих.

Вместо этого Гермиона смотрела на человека напротив и думала о том, что через несколько часов, возможно, впервые за почти год окажется по другую сторону этой двери. И тогда Малфой останется здесь.

Эта мысль и породила вопрос, который меньше всего заслуживал последнего обязательного ответа.

— Ты меня любишь?

Драко замер. Гермиона сразу пожалела.

Не о самом вопросе — было поздно притворяться, что ей не нужен ответ. Она пожалела о браслете. О невозможности отступить, рассмеяться, перевести всё в очередную шутку про травматическую привязанность и сказать, что проверяла его реакцию.

Ответить он был обязан.

Драко смотрел на неё долго. На лице не осталось той усталой мягкости, с которой он ещё недавно слушал её рассуждения о Бальтазаре. Гермиона заметила, как напряглась челюсть, как пальцы легли поверх серебра на запястье, и вдруг испугалась собственного вопроса сильнее всего, что прозвучало сегодня.

— Нет, — сказал он.

Первые несколько секунд Гермиона слышала только это слово.

Одного слова хватило, чтобы внутри опустело. Так быстро и глупо, что Гермиона даже разозлилась на себя. Она ведь знала правила. Знала, что человек не обязан любить её только потому, что целовал, спал с ней, приносил книги и считал часы своего отсутствия. Знала, насколько вообще ненадёжны любые чувства, выросшие в этой комнате.

И всё равно спросила, заранее надеясь услышать определённый ответ. Какая поразительная самоуверенность.

Гермиона собиралась отвернуться, когда пальцы Драко судорожно сжались на столешнице. Она сразу всё поняла.

— Драко…

Боль согнула его раньше, чем она успела подняться.

Ничего нового в работе браслета не было. Гермиона уже видела это на тринадцатый день и до боли хорошо помнила по собственному телу: внезапно застывшее плечо, сорванный вдох, судорога, которая проходит от запястья вверх и на несколько мучительных секунд отнимает у человека право распоряжаться собственными мышцами.

Но сейчас она знала, за какую ложь он платит, и первой реакцией пришло облегчение. Страх за него, желание коснуться руки и ненависть к серебру пришли следом.

Он солгал.

Гермиона почувствовала это с такой силой, что стало стыдно. Драко сидел перед ней, согнувшись над столом, а какая-то отвратительная часть её сознания повторяла одно и то же с ликующей ясностью: он солгал.

— Мерлин, — выдохнула Гермиона, когда браслет наконец отпустил его.

Драко остался сидеть, опустив голову. Пальцы медленно разжались, оставив на коже белые следы от собственных ногтей. Гермиона потянулась через стол и накрыла его руку своей.

— Не трогай, — хрипло произнёс он, не поднимая головы. — Сейчас пройдёт.

Гермиона замерла, но ладонь с его руки не убрала. Под пальцами ещё подрагивали напряжённые сухожилия, кожа возле браслета стала горячей, и оттого мерзко было помнить, что несколько секунд назад она успела обрадоваться.

— Ты знал.

Драко медленно поднял голову.

— Что именно?

— Не смей сейчас делать вид, что не понимаешь. — Гермиона сильнее сжала его пальцы и тут же ослабила хватку, вспомнив, что ему больно. — Ты знал, что это будет вторая ложь.

Он посмотрел на их сцепленные руки и снова на неё.

— Грейнджер, я сам придумал эту проклятую игру. Разумеется, я умею считать до двух.

Гермиона смотрела на него, всё ещё удерживая его руку, и какое-то время слышала только первую половину сказанного. Он знал. Знал, что «нет» причинит ему боль, и всё равно произнёс именно его.

От этого понимания внутри разливалось такое тёплое, постыдное облегчение, что Гермионе хотелось одновременно рассмеяться и извиниться. Возможно, позже она ещё возненавидит себя за то, что несколько секунд чужой боли сумели сделать её настолько счастливой.

А потом до неё дошло. Это была вторая ложь. Значит, первая сегодня уже прозвучала. Совсем недавно Гермиона перебрала его ответы с обычной внимательностью, но тогда ни один не казался опаснее остальных. Среди них лежала ложь, а вместе с ней — его обещание, что сегодня она может выйти отсюда.

Свобода, которая ещё минуту назад оказалась так близко, снова отступила.

Гермиона перебирала его ответы.

Яксли потерял терпение.

Он был на задании.

Ему велели снова спросить о «Кассандре».

Если она отдаст ему то, за чем он пришёл, её выпустят.

Один из этих ответов был ложью.

Гермиона ещё перебирала сегодняшние ответы, когда Драко медленно выпрямился. По его лицу было видно, что боль не прошла окончательно, но серебро требовало продолжения, и у него оставался последний вопрос.

Малфой посмотрел на неё долго, без прежней осторожности.

— Пятый, — произнёс он. — Как звучит настоящее имя, которое откроет перехваченные сообщения «Кассандры»?

Вот и всё. Сто восемьдесят три дня вместились в одну фразу.

Гермиона опустила глаза на собственный браслет. Она могла солгать. Этой возможностью она сегодня ещё не воспользовалась. Достаточно было назвать любое слово, позволить серебру нагреться на запястье и сохранить всё как прежде. Драко не узнал бы, что ложь потрачена на этом ответе. «Кассандра» тем более не приняла бы случайный набор звуков за передачу имени.

Пожалуй, это и делало следующий выбор по-настоящему её собственным.

Она могла отказаться, сохранить систему нетронутой и вместе с ней — единственную безусловно правильную позицию, которой придерживалась почти год: никто не получит от неё ничего.

Но дверь вдруг оказалась рядом.

Даже теперь, когда среди ответов Драко обнаружилась ложь, Гермиона не могла избавиться от мысли о ней. Возможно, именно обещание свободы было неправдой. Возможно, через несколько минут имя окажется у Яксли, а сама она останется на этой койке ещё на месяц, на год, до конца войны.

И всё-таки она хотела поверить. Драко Малфою. При всей нелепости этой мысли именно ему Гермиона за долгое время решила доверить собственную жизнь. Не жизни всех, кто находился за пределами этих стен, а свою собственную.

В памяти один за другим возникали круги «Кассандры». Гермионе предстояло выбрать, какой из них станет ценой её шанса на свободу.

Лекари отпали сразу. Через их предметы шли раненые, полевые госпитали, точки, которые нельзя было эвакуировать за несколько минут. Круг вывода магглорождённых она не рассматривала. Боевые группы тоже. Оставался старый снабженческий круг на западе.

Гермиона знала людей, которые им пользовались. Вот что мешало назвать его «безопасным».

Она знала Мартина Килби, который возил ингредиенты между двумя временными складами и неизменно жаловался, что Орден закупает самые отвратительные самоклеящиеся этикетки во всей Британии.

Элис Фоули Гермиона тоже знала: та умела найти флакон бадьяна на складе, где остальные после десяти минут поисков начинали сомневаться даже в существовании котлов. Ещё год назад они втроём сидели за одним столом, спорили из-за накладных и ругались на исчезающие запасы.

И Гермиона собиралась отдать их круг.

Она заставила себя сформулировать это без удобных оговорок. Да, компрометацию обнаружат. Да, круг можно будет погасить. Да, маршруты снабжения менялись чаще других.

Она могла выбрать другой круг, но там тоже были люди. У любой линии «Кассандры» были лица.

И всё равно кто-нибудь мог не успеть.

Война часто начинала отсчёт погибших с успокаивающего «не обязательно».

Другой круг ничего не решал. Там тоже были люди, только с другими именами и лицами. Гермиона сама придумала систему, способную пережить потерю отдельной части, и когда-то даже гордилась этим решением. На пергаменте всё выглядело замечательно: устойчивость к компрометации, локализация ущерба, сохранение основной сети.

Ни в одной схеме не было строки о том, что однажды придётся сидеть напротив человека, которого любишь, и решать, чья именно безопасность сегодня окажется менее важной.

Хуже всего было даже не это. Гермиона собиралась сделать выбор ради себя.

Не потому, что на другом конце находились дети, которых нужно вывести из-под обстрела. Не ради победы в завтрашнем бою и не по приказу кого-то, кто возьмёт ответственность на себя.

Гермиона очень хотела жить.

Она хотела увидеть Гарри и Рона. Хотела узнать, кто пережил этот год. Хотела открыть дверь сама, лечь в нормальную кровать, увидеть небо, пройти куда-нибудь без человека за спиной. Хотела однажды проснуться и несколько секунд не вспоминать, где находится.

За этот шанс она была готова поставить под угрозу несколько чужих жизней. И никакого способа сделать эту цену красивой Гермиона не находила.

Драко ждал.

Она подняла на него глаза. Возможно, после сегодняшнего дня выяснится, что Драко солгал именно о свободе и она окажется величайшей дурой, когда-либо носившей фамилию Грейнджер.

Возможно, Яксли поймёт обман и Малфой заплатит за него своими синяками — или чем-нибудь хуже.

Возможно, на западе кто-то не успеет понять, что круг скомпрометирован.

От одних предположений начинало мутить.

Но решение уже было принято.

Гермиона протянула руку через стол.

— Дай мне запястье.

Драко посмотрел на неё внимательнее, но послушался. Она обхватила его руку чуть выше серебра. Требовалось больше, чем правильное слово. Имя должно было быть отдано.

В памяти отозвалась знакомая последовательность звуков и магии, созданная несколько лет назад для одного конкретного круга.

Она могла ещё солгать. В последний раз подумала об этом. А потом посмотрела Драко в глаза и назвала настоящее имя. На последнем звуке по коже под пальцами прошло короткое тепло. Не жар браслета — другое, мягкое, едва ощутимое. Магия приняла передачу. Имя больше не принадлежало только ей. Последняя отметина погасла, серебро остыло, и Гермиона медленно отпустила его запястье.

Вот теперь игра действительно закончилась.

За сто восемьдесят три дня она привыкла считать этот момент началом настоящего разговора. После пятого ответа больше не нужно было следить за формулировками и выискивать ложь. Они могли задавать шестые, седьмые, двадцатые вопросы, отказываться отвечать, спорить, возвращаться к сказанному через неделю. После пятёрки Малфой когда-то начал приносить книги, задерживаться за столом, рассказывать о себе вещи, которые Гермиона никогда не смогла бы вытащить обязательным вопросом.

Сегодня она рассчитывала прежде всего на эту часть. В голове теснилось столько вопросов, что выбрать первый было трудно.

Где он солгал?

Что теперь произойдёт с ней?

Когда откроют дверь?

Что сделают с ним, когда выяснится, что полученное имя не открывает всю «Кассандру»?

И ещё один, совершенно неприличный после всего случившегося: почему сказать «я тебя люблю» оказалось для Драко Малфоя страшнее нескольких секунд боли?

Гермиона открыла рот — и тут дверь распахнулась.

Звук был настолько неожиданным, что она вздрогнула и не сразу поняла, что именно изменилось. Сюда входили по-разному: приносили еду, воду, лекарства, когда-то являлись с палочками и чужими вопросами. Но во время их встреч дверь не открывалась никогда. Эти несколько часов Малфой выторговал для них обоих, и Гермиона привыкла к этой неприкосновенности настолько, что появившиеся на пороге люди на мгновение показались чем-то неправильным, нарушением давно установленного порядка.

Драко обернулся одновременно с ней.

В коридоре стояли двое охранников.

— Малфой.

Он медленно поднялся.

— Подождите. — Гермиона тоже встала, ещё сама не понимая, зачем пытается задержать людей, присутствия которых всё это время избегала. — Мы ещё не закончили.

Один из мужчин отступил от порога, освобождая проход, и по его лицу было ясно, что мнение пленницы по этому поводу не входит даже в первую сотню обстоятельств, способных его заинтересовать.

Драко посмотрел на неё.

Позже Гермиона будет возвращаться именно к этому моменту чаще, чем ко всему разговору до него. Не к боли от браслета, не к его «нет», оказавшемуся ложью, даже не к имени, которое она только что добровольно вложила ему в руки. К этому взгляду.

За сто восемьдесят три дня она научилась читать Малфоя в мелочах, которые когда-то сочла бы бессмысленными. Знала выражение, предшествующее насмешке, видела усталость раньше, чем он начинал растягивать слова, различала раздражение и настоящую злость, понимала, когда вопрос задел сильнее, чем ему хотелось показать.

Сейчас не поняла ничего.

— Грейнджер…

— Давай, Малфой, — оборвал охранник.

Драко задержался ещё на мгновение, а потом вышел.

Гермиона двинулась следом без всякого решения, потому что иначе быть не могло: он сказал, что её выпустят, она отдала имя, игра закончилась. Следующим шагом должна была быть дверь.

Но та захлопнулась перед самым её лицом. Хоть все эти месяцы дверь означала одно и то же — Гермиона успела поверить, что сегодня её смысл изменится.

Она остановилась. Несколько секунд смотрела на серый металл, всё ещё ожидая, что замок сейчас снова щёлкнет. Этого не произошло. Тогда она взялась за ручку и дёрнула один раз, второй, сильнее, хотя после первого движения знала ответ.

Заперто.

— Эй! — Она ударила ладонью по двери. — Откройте.

Коридор молчал. И с этой тишиной всё встало на свои места настолько быстро, что Гермионе стало холодно. Вторая ложь была про любовь. Значит, первая прозвучала раньше.

Тебя выпустят.

Нет. Она снова навалилась на ручку с нелепой надеждой, что замок вдруг поддастся.

— Драко, вернись!

Его имя сорвалось неожиданно громко, почти испуганно, и это окончательно уничтожило остатки самообладания. Он получил то, зачем пришёл. Настоящее имя. Добровольно переданное. Ту единственную вещь, которую почти год не смогли вырвать из Гермионы болью, зельями и чужими руками в её голове.

Получил — и ушёл.

Так просто, что она даже не сразу смогла вместить это в прежний образ человека, который несколько минут назад предпочёл физическую боль слову «да».

Гнев пришёл следом, быстрый и горячий. В груди стало тесно, во рту появился металлический привкус, пальцы сами сжались в кулак прежде, чем Гермиона снова ударила по двери.

— Лжец! — выкрикнула она. — Ты слышишь меня, Малфой? Лжец!

Если охранники в коридоре и слышали, никто не ответил.

— Ненавижу тебя! — Голос треснул на последнем слове, но Гермиона только ударила снова, на этот раз костяшками. — Ненавижу тебя, ублюдок. Надеюсь, оно того стоило. Надеюсь, Яксли хотя бы хорошо тебе заплатил за сто восемьдесят три дня этого спектакля!

Кожа на пальцах горела. Хотелось, чтобы дверь тоже могла чувствовать боль.

— Надеюсь, ты подавишься своей проклятой «Кассандрой»!

Последняя фраза ещё некоторое время жила в комнате отдельным эхом, а потом растворилась в той же неподвижной тишине. И вот тогда ярость перестала защищать. Гермиона тяжело опустила руки.

Браслет не ошибся.

Драко её любил.

И эта правда ничего не исправляла.

Любовь не превращала человека в хорошего и не мешала принимать отвратительные решения. Малфой мог любить её и всё равно хотеть того, что ему обещали за успех. Одно совершенно не исключало другого.

Наверное, оттого и становилось так больно.

Если бы всё оказалось спектаклем, Гермиона могла бы вычеркнуть последние месяцы целиком. Но книги могли быть настоящими. Поцелуи тоже. Его смех, чай, тридцать четыре часа, которые он зачем-то считал, — всё это могло быть искренним.

И всё равно привести сюда.

К закрытой двери.

— Чтоб ты сдох, Малфой.

Слова прозвучали хрипло и гораздо тише прежних. Она застыла, прислушиваясь, хотя не ждала ответа.

— Слышишь? — повторила Гермиона, прижав лоб к холодной поверхности двери. — Чтоб ты сдох.

Ответа не было.

Силы кончились не сразу. Они уходили понемногу вместе с яростью, пока в какой-то момент Гермиона не обнаружила, что больше не может стоять. Спина скользнула вниз по двери, колени подтянулись к груди, ноющие пальцы она спрятала между ладонями.

Несколько минут назад ей казалось, что самое унизительное чувство сегодняшнего дня уже случилось: она обрадовалась боли Драко, потому что боль доказала его любовь.

Но день ещё не закончился.

Теперь Гермиона сидела на полу собственной камеры, обманутая человеком, которого сама выбрала любить, и в который раз пыталась понять, где именно совершила ошибку. В первый день? На тринадцатый? Когда взяла книгу? Когда начала ждать его шагов? Когда решила, что раз он способен любить её, значит, не способен предать?

Последняя мысль оказалась самой неприятной.

Гермиона закрыла лицо руками. Плакать она не собиралась. После всего случившегося хотелось сохранить хотя бы это крошечное право: самой решить, когда заплакать. Но сегодня её решения вообще отличались поразительно низкой надёжностью.

Через несколько минут слёзы всё-таки пришли.

Глава опубликована: 11.08.2026

И это еще не конец...

Отключить рекламу

Предыдущая глава

Фанфик еще никто не комментировал

Чтобы написать комментарий, войдите

Если вы не зарегистрированы, зарегистрируйтесь

Я не должен лгать (гет)

183 день