Перед Маской / Before the Mask (джен)

Зима, о которой предупреждал старик, пришла даже быстрее, чем ожидала Л’Индаша, — она смяла осень того мирного года за считаные дни, приморозив ещё не опавшие листья прямо к ветвям.

В этот день из своей укрытой в скале пещеры Л’Индаша Иман вела дозор, наблюдая за надвигающейся бурей. Свирепые ветры с запада — из Таман‑Бусука — хлестали по Халькистским горам, неся с собой тёмные, клубящиеся тучи и едва уловимый водянистый запах зимней молнии.

Друидесса пристально вглядывалась в ведро с затянутым пеплом льдом, поглощённая зимними прорицаниями. Где‑то в горных перевалах — где‑то к северо‑западу, она поняла это по дымчатым трещинам во льду, — кто‑то пробирался сквозь колючий снег, сквозь пронзительный холод и надвигающуюся ночь.

Скоро тьма поглотит его, кем бы он ни был. А вместе с тьмой придёт печально известное Дыхание Нераки — смертоносные горные ночные ветры. В такие ночи Дыхание Нераки было жестоким… беспощадным. Лошади замерзали на ходу. Тропы исчезали под внезапными лавинами. Однажды, вскоре после того, как Л’Индаша поселилась здесь, яростные ветры заключили целую шайку разбойников в непробиваемую ледяную оболочку.

И это тоже было частью её тревожного дозора в надвигающейся ночи. Между холодом и разбойниками эти места были смертельно опасны — горы между Неракой и равнинами Эствилда, горы, кольцом охватывающие святилища древних богов.

Что там говорилось в старых текстах?

«Непроходимо. Путь невозможен».

И всё же кто‑то пытался пройти.

У входа в пещеру ветер сменил направление. Сухой снег закручивался тонкими столбиками, спиралью уходя вверх во тьму, будто два ледяных порыва сражались за угасающий свет. Потом один уступил другому, и снег начал оседать, ложиться сугробами, пока полная тьма окончательно не накрыла неракийские перевалы.

Л’Индаша не отрывалась от льда. Это было её особое прорицание — старое слово для него звучало примерно как «гелетнансия», что‑то о памяти, хранящейся во льду. Она держала ведро с чистой водой у входа в пещеру, и в холодные ночи, когда вода затягивалась ледяной коркой, та запечатлевала прошлое и настоящее в сверкающих слоях. Сегодня лёд было трудно прочесть. Внезапный ветер принёс пепел от старых костров, мутную дымку золы и гари. Чёрные частицы осели во льду, скрыв большую часть видения, и к тому же быстро растапливали его.

Друидесса осторожно смахнула потемневшие крупицы с поверхности льда и увидела две широкие тропы через горы — одну со стороны Эствилда, другую — из Гаргата. Больше ничего. И даже это видение таяло: лёд покрылся бороздками и пузырился.

«Он рядом. Почти здесь. Я знаю это, — сказала она себе. — Ах… Думаю, их больше одного». Кончики пальцев Л’Индаши покалывало. Она подтянула шаль и наклонилась над ведром, чтобы разглядеть получше. В полумиле от неракийской дороги, бесцельно бредя на север сквозь голые деревья и снег по колено, в поле зрения появился человек.

Соламниец. Она поняла это по знаку на одежде. В тонком плаще, почти не защищавшем от лютой непогоды, в доспехах, бесполезных в таких условиях. Он брёл, явно потерявшись, и находился достаточно далеко от тропы — и при этом совсем близко от её пещеры.

Ветер рвал его одеяния. Борода, перчатки и кожаные шнуровки нагрудника покрылись ледяной коркой, затвердели — словно его вытесали из горы или он родился из зимнего неба.

«Соламниец», — повторила про себя друидесса, отрывая взгляд от прорицательного льда. Наверное, ищет разбойников. Идёт по следу меча, следуя своему жалкому кодексу — кровавым клятвам чести и долга. Пусть идёт. Она не настолько глупа, чтобы вмешиваться в игры гордыни и тщеславия.

Пока она наблюдала, рыцарь скрылся в тени и тучах — растворился на самой границе её видений.

«Пусть идёт. Пусть замёрзнет по своей безрассудности — вместе со своими отрядами и последователями…»

«Последователи». Почти сразу она отбросила презрение и досаду. Какими бы ни были его глупости и соламнийские амбиции, ночь для них беспощадна.

И тут, будто само её сострадание призвало их, в поле зрения появились ещё двое. Две фигуры поменьше отчаянно следовали за рыцарем; их позолоченные, расшитые одежды уже изорвал яростный ветер. Затем лёд внезапно прояснился, пепел осел на дно ведра — и видение почернело.

Друидесса потянулась за плащом и коротким движением руки, пробормотав древнюю сухую формулу, ловко зажгла факел. Вспыхнул зелёный свет, поднялся и замер ровно в её руке. Пламя было тусклым — в такую ночь едва ли послужит надёжным ориентиром, но магия удержит его горящим даже под этим свирепым ветром.

Абелаард обернулся, чтобы понять, где они. Ветер ударил его прямо в лицо, обжёг глотку, лишил дыхания.

В вихре снега и теней позади него едва угадывались очертания его спутников — женщины и мальчика: смутные силуэты на фоне тёмного неба. Абелаард, конечно, держался храбро. Он вёл женщину, подбадривал, торопил, но резкий ветер сбивал с ног обоих; женщина пошатнулась и потащила мальчика назад, в снег. Странный, холодный покой накрыл Даэгрефна, когда ветер сменил направление, а отставшие с трудом поднялись на ноги.

«Женщина слабеет. Живая или павшая — теперь она для меня ничего не значит. Если боги захотят, чтобы она пережила бурю — она выживет. Но рядом с ней идёт мой сын, и он переживёт эту ночь».

— Клянусь Честью и Мерой, это так. Я исполню свой долг до последней капли сил, — пробормотал Даэгрефн.

Он попытался сжать кулаки, но замёрзшие перчатки не поддавались, не гнулись. Воющий ветер снова сменил направление — теперь он нёсся строго с востока, пронзая вершины хребта, сметая всё на склонах и в предгорьях, трепля ветви в безжизненном Неракийском лесу и ударяя прямо в измученного, сбитого с толку рыцаря. Даэгрефн захлебнулся воздухом, выругался и снова пошатнулся в снегу.

А потом перед ним возникла фигура в свете факела — тёмный силуэт: человек, гоблин… кто?

Неуклюже, словно старый, одурманенный вином старик, он шарил непослушными, онемевшими пальцами в поисках меча.

— Нет, — прозвучал голос из самой сердцевины тени. — Иди в укрытие.

Это был женский голос — незнакомый, молодой, с непривычным, резким и в то же время текучим напевом лемийского наречия.

— Прочь! — крикнул рыцарь.

— Не будь глупцом! — настоятельно повторила тень, широким жестом указывая куда‑то сквозь слепящий снег. Теперь она звала его… куда‑то на юг… к укрытию…

— Нет! — взревел Даэгрефн. — Он не получит и этой победы!

— Не будь глупцом, — снова прозвучало из темноты.

Она протянула руку к изнемогавшему рыцарю.

Даэгрефн вновь рванулся к обледеневшей рукояти меча.

— Прочь! — прошипел он, но крик утонул в рёве ветра. Он кряхтел и кричал, пытаясь выдернуть клинок, но меч намертво примёрз к ножнам, скованный нелепо толстым слоем льда.

Он мог бы так простоять до конца дней — пока снег не поглотит его или тень не набросится на него, — если бы не голос Абелаарда, прорвавшийся сквозь грохот бури.

— Можно мы остановимся, отец? — тонко и неуверенно прокричал мальчик. — Можно? Мы очень устали и замёрзли…

Конечно, это была друидесса — она вывела их из слепящей метели в тепло, в полумрак пещеры, где плясали отсветы огня. Жар очага обжёг иссечённую ветром кожу Даэгрефна. Растерянно моргая от внезапного света, он переводил взгляд с одной стены на другую: повсюду свисали связки высушенной лаванды и розмарина, среди них — окопник, наперстянка, а рядом — грибы, узловатые и чёрные, похожие на отсечённые кисти рук. В тёмном углу степенно и торжественно боролись два тощих, древних кота. В воздухе стоял запах леса, глубоких полян Лемиша и эльфийских земель.

«Я должен был сразу понять, что она друидесса», — подумал Даэгрефн. Служительница мёртвых богов и мёртвого года. И тут его насторожённость вспыхнула с новой силой. Если она друидесса, значит, в ней таится опасность. Они никогда не бывают такими, какими кажутся: вечно что‑то чуют в лесу, бормочут себе под нос и раздражают своими загадками. Он слышал, будто они крадут детей. Вот уж мысль…

— Зачем? — спросила друидесса Л’Индаша Иман, стряхивая снег с одежд. Она оказалась моложе, чем он ожидал. И, надо признать, весьма хороша собой: высокая, с тёмно‑каштановыми волосами и тёмными глазами. Свет в пещере не позволял разглядеть тонкие черты её лица, да и глаза самого рыцаря были слишком иссушены морозом и ветром, чтобы видеть ясно.

Он присел у огня и протянул к пламени руки, не сводя с друидессы настороженного взгляда. Его глаза скользнули по нежной смуглой коже её шеи, по фиолетовому кулону у горла — тот преломлял свет очага, словно витражное стекло ловит солнечные лучи. Он не станет доверять такой красоте. Она опутывает, манит…

Л’Индаша заметила обледеневшую брошь в виде грозовой вороны — она едва удерживала плащ у горла рыцаря.

— Ты — Даэгрефн из Нидуса, — спокойно произнесла она, доставая из тёмной ниши в скале небольшой железный котелок. — Дневной ворон. Грозовая ворона. Твой замок неподалёку отсюда. Зачем? Зачем ты отправился в путь в такую ночь? Куда ты думал добраться?

Женщина тихо окликнула Абелаарда. Мальчик помог ей подойти ближе к огню.

Даэгрефн игнорировал их, его взгляд был прикован к друидессе.

— Ты и так знаешь, кто я, зачем и куда шёл, — пробормотал он. — И твоих прорицаний хватит, чтобы узнать ещё больше. К чему вопросы?

Л’Индаша метнула на него сердитый взгляд, шагнула в темноту и вернулась с котелком, полным до краёв воды.

— Тут и прорицаний мало, чтобы постичь эту глупость, — сказала она, лёгким прикосновением успокаивая жену рыцаря. — Бродить по Халькистам в самую лютую зимнюю ночь, а за спиной — жена и маленький сын, будто отставшая пехота… Что могло…

Осознание пробиралось в сознание Л’Индаши медленно, как тает лёд или оседает пепел. Она попыталась скрыть лицо, когда до неё дошла правда, но Даэгрефн заметил.

— А, — выдохнула она. — Тебя обманули, не так ли…

Друидесса бросила взгляд на женщину. Тонкий плащ сполз, и теперь стало ясно, отчего та всё время плакала: она вот‑вот должна была родить.

Л’Индаша не договорила. Даэгрефн резко, с лязгом доспехов, вскочил на ноги.

— Это не твоё дело, друидесса, — прорычал он. Ему вдруг захотелось схватиться за потайной клинок, нарушить Клятву хоть на миг; он сам удивился собственной острой, готовой вспыхнуть ярости.

— Копайся в своей траве, поклоняйся своим забытым богам, если хочешь, — проговорил он низким, угрожающим тоном. — Читай сердце дуба, следи за фазами луны, высматривай знамения, когда разум тебя подводит. Но не лезь в мои дела.

Друидесса мрачно смотрела на него.

«Карие, — отстранённо подумал он, пока снаружи свистел и кружился ветер. — У неё карие глаза…»

Жена его снова вскрикнула в объятиях Абелаарда.

— Слишком рано! — завыла она, и её протяжный крик нарастал, становился оглушительным, леденящим, словно ветер в горных перевалах внизу.

Даэгрефн зажал уши, а Л’Индаша бросилась к женщине. И так же внезапно, как начался, крик оборвался. В дальнем углу пещеры зевнул один из котов.

Лицо Л’Индаши было суровым. Пульс женщины то трепетал и затихал, то снова взмывал, когда она кричала от боли. В поисках котелка, успокаивающих трав — хоть чего‑нибудь — друидесса метнула взгляд на ведро у входа в пещеру.

Последние лучи лунного света почти жестоко играли на ледяной корке. На застывшей глади воды свет складывался в очертания толстого камня, а снег вился, будто белые одежды, вокруг далёкой родильной постели…

Ещё один ребёнок. Ещё один ребёнок рождается этой ночью. Это и есть второе лицо — брат того незаконнорождённого младенца. Где‑то в тёплой, благодатной земле. А здесь, в ледяной пещере, стонет несчастная женщина, её старший сын мал и беспомощен, а муж — взвинчен и полон яда… Л’Индаша Иман подавила гнев и склонилась к делу этой ночи.

Рождаются потомки Хумы.

Чуть позже, в зловещей тишине, что‑то в глубине пещеры пробудилось от спячки с приглушённым, мучительным криком. Даэгрефн напряжённо вслушивался, пытаясь разобрать далёкий звук, пока существо уползало глубже в пещеру, и его крик, отражаясь, множился и возвращался эхом.

— …и ты почти убил её! Ребёнок не готов. Он лежит неправильно и не может выйти!

Он вздрогнул. Это Л’Индаша Иман кричала ему прямо в ухо. Сколько времени она уже стояла тут, выкрикивая эти бессвязные слова про женщину, про дитя, что она носит? Даэгрефн старался не слышать ни плача, ни слов друидессы. Он повернулся к выходу из пещеры, встал спиной к сыну и двум женщинам и принялся мысленно листать старый, беспристрастный календарь.

Слишком рано. Проклятая сказала — слишком рано. Да, именно так. Он слишком рано её разоблачил. Она хотела его одурачить, но…

— Мне нужна твоя помощь! — крикнула Л’Индаша, пробиваясь сквозь его ледяную стену молчания, и голос её был ещё холоднее.

— Проси своих богов, — не оборачиваясь, бросил Даэгрефн.

Друидесса вздохнула. Даэгрефн уселся у входа в пещеру. Молчаливый, равнодушный к её непрестанным просьбам помочь с потугами, к шорохам и суете, с которыми неуклюже пытался помогать Абелаард, рыцарь вынул меч и уставился в кружащийся снег. Лунный свет то и дело прорывался сквозь тяжёлые горные тучи — серебро на алом, — и на миг ему почудился странный чёрный магический свет Нуитари.

Прошёл час, а может, и больше.

Наконец в бушующем воздухе раздался крик младенца. Он был приглушённым, отчаянным, словно новорождённого затянуло в глубь пещеры.

— У тебя сын, — холодно объявила измученная друидесса, протягивая к огню свёрток, чтобы согреть его.

— Сын? — с горькой усмешкой отозвался Даэгрефн. — Это не новость. Он и так шёл за мной до этой пещеры. И служил тебе отважно — там, где любая повитуха растерялась бы.

Повисла долгая тишина.

— Как назовёшь этого ребёнка? — спросила друидесса.

Даэгрефн ещё пристальнее, ещё глубже вглядывался в бурю. Назвать ребёнка? Он перевернул меч в ладони. Зачем ему вообще оставлять его, не то что давать имя?

Изнеможённый, но торжествующий, Абелаард взял младенца у Л’Индаши и поднёс к отцу:

— Он ведь красивый, правда, отец? Как ты его назовёшь?

Услышав голос сына, Даэгрефн вложил меч в ножны. Абелаард здесь. Он не сможет убить младенца. Но он найдёт способ оставить ребёнка у этой чародейки — в уплату за труды, подумал он. Теперь настало время знамений, собственных прорицаний: право дать имя принадлежит Даэгрефну по Закону Чести и Меры, кем бы ни был отец ребёнка. Мать его всё равно — его жена. А главное — мать Абелаарда.

Даэгрефн положил меч и сложил ладони, всё ещё скованные, красные от холода.

Да, теперь время имён. Время ответить жене за её жестокость и измены. Он думал о льде, об одиночестве, о непроходимых тропах…

«Зимнее Сердце»? «Хиддуккель»?

Он зло усмехнулся, вспомнив второе имя. Бог несправедливости. Нарушенный баланс.

Но нет. В именах тёмных богов есть некая зловещая величественность. Он не станет дарить величие этому ребёнку.

Словно в ответ на его мысли, из суровой темноты бесшумно выскользнул крупный кот — тощий, потрёпанный, с припорошённой снегом, полузамёрзшей шерстью. Даэгрефн смотрел на зверя с ужасом и зачарованностью. Вот оно — знамение, подумал он. Имя вот‑вот придёт. Кот нёс в зубах что‑то большое и обмякшее — мокрое спутанное месиво из шерсти, грязи и рваной плоти.

Зимняя добыча. Крыса или крот — кто‑то, кто слепо рыл себе путь под снегом, скребся и пищал в тёмной норе.

Даэгрефн закрыл глаза, согреваясь кровавыми образами в воображении.

— Верминаард*, — гордо произнёс он. — Имя ребёнка — Верминаард. Ибо он — падаль, живущая во тьме и грязи, как и его проклятый отец.

Глаза Л’Индаши расширились от изумления. Тихо она подошла к Абелаарду.

Внезапно тишину, перекрывая даже слова и проклятия рыцаря, пронзил крик жены Даэгрефна.

— О нет! — резко обернулась друидесса; в её голосе прозвучала новая тревога.

Даэгрефн сидел молча, закрыв глаза. По шуму, по шёпоту друидессы, отдававшей мальчику указания, рыцарь представлял, что происходит у него за спиной.

Друидесса склонилась над женщиной, её движения были быстрыми и отчаянными. Но вскоре, неизбежно, она вздохнула, её руки замедлились, а прикосновения стали скорее прощальными, чем целительными. С печалью она отогнала мальчика и младенца прочь, махнув в сторону соломенного тюфяка в освещённой свечами нише, отходящей от главной пещеры.

Абелаард на миг задержался над умирающей матерью, его взгляд был тусклым, непроницаемым. Воспитанный по строгим канонам Соламнийского ордена, мальчик делал, что велено, пряча чувства за выучкой и суровой дисциплиной своих наставников. И всё же он был всего лишь ребёнком — и на мгновение склонился, бережно обхватив короткими пальцами головку новорождённого брата, а потом протянул руку и тыльной стороной ладони коснулся побелевшей щеки матери. Затем, пробормотав что‑то тихое и бессвязное, он отнёс младенца в нишу, устроился на соломе и закутал их обоих в тонкое шерстяное одеяло. Вскоре ребёнок прильнул к брату и уснул — глубоко и беззвучно.

— Она мертва, — объявила Л’Индаша едва ли через час. — «Отошла к Хуме», как говорят в твоём Ордене. Что ты теперь будешь делать?

Даэгрефн презрительно фыркнул, не отрывая взгляда от зимнего пейзажа за входом в пещеру. Буря нарастала, ветер крепчал. Красная луна Лунитари выглянула из‑за бегущих облаков, заливая снег багровым, словно кровавым светом.

Рыцарь медленно обернулся; бок его лица купался в дрожащем свете факела. На миг он стал похож на костяного призрака — на Рыцаря Смерти из старых легенд, в чьих руках когда‑то была сила обратить вспять Катаклизм.

— А кто ты такая, чтобы меня допрашивать, идолопоклонница? — пробормотал он низким, угрожающим голосом — таким, как гудение далёких пчёл или высокий визг скал над Обителью Богов. — Ты не имеешь власти надо мной или над моим сыном.

Он небрежно махнул в сторону Абелаарда; меч нелепо качнулся в смешанном свете очага и кружащихся лун.

— Ты не имеешь власти ни над кем из нас. Даже над отродьем этой мёртвой блудницы, — ядовито закончил он и внезапно шагнул к огню, стряхивая снег с плаща.

Л’Индаша внутренне сжалась, отшатнувшись от рыцаря. Инстинкт подсказывал ей бежать, рассеять ускользающую магию и скрыться в спасительной темноте… Но она твёрдо встала перед рыцарем и ответила словами, рассчитанными на то, чтобы ранить.

— Этот ребёнок затмит твою собственную тьму, — провозгласила она, подняв младенца над отсветами огня и протягивая его Даэгрефну. Её голос звучал в древних интонациях друидического пророчества и чистой ярости. — И его рука сокрушит твоё имя. Но остального я тебе не скажу.

Даэгрефн хрипло рассмеялся. Пустая друидическая болтовня. Но потом он поймал её пылающий взгляд.

Её гнев был настоящим.

Даэгрефн выдержал её взгляд. В его сознании пронеслись мрачные образы, и на миг меч дрогнул в руке, а на кованной вороне ножен зловеще осели капли подтаявшего снега. Он заставит её взять слова назад. Он вонзит клинок…

Нет. Он пришлёт Роберта, чтобы тот… очистил эту пещеру.

— Что ж, — произнёс он, медленно и растерянно качая головой; его взгляд скользнул по светлым волосам и кремовой коже новорождённого. — Подойди, Абелаард.

Мальчик приблизился, но сперва забрал младенца у друидессы и осторожно прижал к себе дрожащими тонкими руками.

— Друидические бредни, — прошептал рыцарь. А затем громче, холодно и уверенно, добавил: — Надень плащ, Абелаард, и оставь ребёнка.

Он мрачно уставился на друидессу.

— Нам нужно отправляться в Нидус, пока ещё хоть что‑то можно разглядеть в ночи. До дома, по моим расчётам, ещё порядочный путь.

Мальчик накинул одежду, но не стал отдавать младенца друидессе.

— Я так долго ждал брата, отец. Пожалуйста. Мы должны о нём позаботиться.

Даэгрефн мог отказать Абелаарду в чём угодно — но только не в этом.

— Нет, — ответил он.

Друидесса шагнула вперёд и положила руку на плечо Абелаарда — в её голове уже складывался план.

— Нет, Даэгрефн, — начала она сухим, предостерегающим тоном. — Ты оставишь этого ребёнка и будешь о нём заботиться. Если ты бросишь его — или того хуже — все в твоём войске узнают о твоём позоре. Кто после этого пойдёт за таким человеком? Ты ведь не можешь позволить себе пасть в их глазах, не так ли?

Тёмные глаза Даэгрефна впились в Л’Индашу, и она поняла: она заслужила его вечную ненависть.

И спасла жизнь младенцу.

— До Нидуса отсюда десять миль, — настаивала она, спокойно выдерживая его пустой взгляд. — Ты видел, какая у нас погода. На сегодня ты уже достаточно бросил вызов буре.

Даэгрефн отвёл глаза и снял сапоги. На миг в Л’Индаше вспыхнула надежда — пока она не поняла, что он лишь сушит их у огня, готовясь к долгому переходу через горы.

— Ты ведь слышал предания, — тихо начала она, — о том, что творится в этих горах зимой.

— У меня нет времени на байки, — отрезал Даэгрефн.

Л’Индаша не умолкала. Она рассказывала Даэгрефну о замёрзших лошадях, о десятках путников, бесследно сгинувших в снегах. Рассказывала о разбойниках, запечатанных во льду, словно насекомые в янтаре, скованном миллионами лет. Всё это время её рука легко лежала на плече мальчика. Даэгрефн не слушал, но Абелаард слушал.

Как она и рассчитывала.

И этого оказалось достаточно. Когда Даэгрефн натянул сапоги и направился к выходу из пещеры, Абелаард остался у огня.

— Отец? — спросил он тонким, неуверенным голосом.

Даэгрефн насторожённо обернулся.

— Может, мы просто переждём ночь здесь? — взмолился Абелаард. — Мы уехали из замка Лаки десять дней назад. Теперь мы далеко от того дурного места. Завтра мы все сможем вернуться домой. И малыша тоже возьмём. Пожалуйста, отец.

Когда рыцарь заглянул в пустые, измученные глаза Абелаарда, что‑то в нём вдруг дрогнуло и смягчилось. Это случилось внезапно, неожиданно — так, как ломается строй войск посреди ожесточённой битвы. Плечи Даэгрефна опустились, и он медленно стянул промокшие перчатки.

— Пожалуй, — начал он, — одна ночь здесь не причинит нам особого вреда, Абелаард. Но только одна ночь, запомни. Завтра мы будем в Нидусе — что бы ни творилось с погодой.

— Одной ночи будет достаточно, — сказала друидесса — скорее для ободрения мальчика, чем ради информирования Даэгрефна. — Здесь бури быстро стихают, а к утру будет солнце и тропа станет видна.

— Мы в любом случае отправимся в Нидус, — упорствовал рыцарь, уставившись в огонь.

Л’Индаша похоронила мёртвую женщину в дальнем конце боковой пещеры, глубоко в мягком глинистом полу, пока Даэгрефн кутался в одеяла у костра, а Абелаард кормил новорождённого смесью, которую друидесса приготовила и согрела.

Когда она закончила петь погребальные молитвы, все уснули. Дважды за ночь Л’Индаша просыпалась: первый раз — от рёва ветра над высокогорьем, что нёс с собой крики десятков заблудших путников, которым она ничем не могла помочь в холмах Эствилда; второй — когда младенец проснулся и захныкал. Именно его плач окончательно пробудил её. Он начинался тихо и постепенно нарастал, пока к нему не присоединился голос Абелаарда — неуклюже, но старательно он затянул соламнийскую колыбельную. Голос мальчика звучал тоненько и хрупко на фоне грохота ветра, что катился по окрестным холмам.

«Пусть ваши боги хранят вас, — подумала Л’Индаша, накладывая слабое заклинание, чтобы приглушить для себя жалобные звуки, доносившиеся из центра пещеры. — Если ваши боги на что‑то способны, пусть хранят вас в грядущие дни».

*Верминаард — Vermina (ср. р., мн. ч. от verminum) — в классической латыни так обычно не говорят; слово ближе к разговорному или производному пласту, где может значить «всякая мелкая дрянь, паразиты, нечисть».