Вермишель: Перерождённая (джен)

Адресом прописки и проживания Мишель был указан многоэтажный дом на улице Солнечная, расположенный в недавно возведённом дорогом микрорайоне. Вся необходимая инфраструктура — пара, кажется, ещё довоенных маркетплейсов, алкогольный магазин, две аптеки и продуктовый супермаркет — располагались практически на одной прямой улице, вдоль которой Вермишель шла уверенным шагом человека, который здесь оказался впервые. Красивые новостройки с коричнево-серыми стенами высились на двадцать или тридцать этажей вверх.

Кашины никогда бы не смогли здесь жить: бюджет бы не позволил.

Остановившись у нужного дома — тринадцатого — Вермишель ещё раз обдумала выбранную стратегию в голове. Огляделась по сторонам, убедившись, что на неё никто не смотрит, и, сжав губы, сняла с ног зимние ботинки, отправив их в ближайшую урну. Переступая по заснеженному асфальту ногами в одних носках, она подошла к подъезду, вычислив, где находится необходимая квартира, но не стала в неё звонить, а села на скамейку неподалёку, приняв расслабленную позу. И принялась ждать.

Вермишель придала лицу максимально отстранённый вид. Она сидела лицом к стеклянным дверям, ведущим в фойе дома, и видела себя в отражении. Красное пальто, берет, светлые волосы, сумка, босые дрожащие ноги в белых носках. Сколько ей ждать?

Раз за разом Вермишель прокручивала в голове, как незнакомый мужчина (или женщина) подходит к ней, с ужасом видит постороннего человека в одежде их дочери и начинает спрашивать, что незнакомка с ней сделала; начинает кричать и плакать, вызывает наряд полиции, и уже им Вермишель без всяких допросов и уговоров сама всё как на духу выложит, рассказав, где именно утонула Мишель. Всё будет кончено, никакой аферы не произойдёт.

— Мишенька? — звучит в какой-то момент женский голос, вырывая Вермишель из пучины мыслей. Та силой заставляет себя смотреть перед собой и не поворачиваться.

— Мишель!!!

Кто-то подбегает к ней; Вермишель ожидает удара, но её резко окутывает лёгкий пряный запах дорогого парфюма и кондиционера. Незнакомая женщина, подбежав, прижимает её к себе в объятиях, Вермишель чувствует, как она дрожит и чуть не плачет.

— Мишенька? — спрашивает женщина, видя, что её «дочь» не реагирует. — Мишель? — она заглядывает ей в глаза, и Вермишель впервые видит лицо матери-Тихоновой: совсем ещё не старое, аккуратное женское лицо с лёгкой ямочкой под нижней губой, с ровными стрелками на глазах, с очерченными дугами бровей. В вязаной зимней шапочке, из-под которой льются вниз на шерстяную шубу прямые чёрные волосы. «Мама» заглядывала ей в глаза, постепенно вычерчивая всё больше странных деталей в её внешности…

— Ты ведь… Мишель?.. — спросила она, растерявшись, как будто только что обратилась к незнакомой девушке. Вермишель заглянула ей в глаза, всё ещё сохраняя бесстрастное лицо — она настолько окоченела, что и не смогла бы изобразить никакой эмоции, если бы ей было нужно.

Медленно подняв руку, она показала пальцем на собственный чуть приоткрытый рот, а затем медленно покачала головой. Глаза женщины расширились.

— Мишель… Мишенька… — шептала она испуганно. — Что с тобой случилось? Почему ты… такая? Кто… тебя кто-то обидел? Что произошло?

— Мама… — одними губами обронила Вермишель с отрешённым видом. Она не столько обращалась к незнакомке, сколько пробовала это слово «на вкус», чтобы в дальнейшем так обращаться к Тихоновой. У Мишель была мать и у Веры Кашиной была мать. Вермишель родилась сама, и матери у неё не было. По крайней мере, так она чувствовала.

Тихонова громко шмыгнула носом.

— Мама здесь, родная, — она приобняла девушку за плечо. — Идём домой, моя хорошая. Идём в тепло. Идём…

В квартире на шестнадцатом этаже Тихонова помогла ей разуться и осмотрела. Кажется, вид незнакомой одежды под пальто в какой-то степени смутил её, но она не стала задавать вопросов: вместо этого она отвела Вермишель за руку в ванную комнату, сказав ей с телефоном в руках:

— Прими душ, я пока позвоню папе. Помочь тебе?

Вермишель вместо ответа едва заметно мотнула головой, отведя глаза. Тихонова, наклонившись, положила ей ладонь на плечо, посмотрев в глаза.

— Мишенька, скажи хоть что-нибудь. Почему ты не говоришь?

Разлепив губы, Вермишель снова показала пальцем на рот.

— Ты не можешь? — наконец догадалась Тихонова. Вместо кивка Вермишель медленно моргнула обоими глазами. — Почему? Что случилось? Вызвать врача? Где у тебя болит?

Вермишель не знала, как и что ей можно ответить на её бесконечные вопросы. Кажется, Тихонова и сама это давно поняла, но всё ещё по инерции надеялась получить ответ.

— Ты обиделась на меня? — спросила она со вздохом. — Мишенька, если обиделась, то давай поговорим. Помнишь, как Лёша учил? Всегда нужно разговаривать, объясняя, что чувствуешь. Молчание помножает молчание. Если я… разочаровала тебя, то прости. Но больше не уходи, пожалуйста.

Найдя её холодную взрослую руку пальцами, Вермишель сжала её в своей ладони, глядя Тихоновой в глаза. Без слов она попыталась донести так, что не сердится, что нет в её сердце никакой ненависти и обиды к этой женщине. Поняв жест без слов, Тихонова разразилась рыданиями, обняв её и прижав к себе. Вермишель, уткнувшая подбородок в плечо шерстяной кофточки, смотрела на коридор и чувствовала тепло чужой женщины.

«Может, ничего подобного мне никогда не дано больше испытать?» — подумала она и медленно обвила руками спину Тихоновой, закрыла глаза и уткнулась лицом в её ключицу.

Для обледеневших конечностей горячая вода, постепенно наполнившая ванну, первое время казалась обжигающей, пока не начала постепенно растапливать чуть не превратившиеся в ледышки кости, расслаблять напряжённые мышцы, согревать всё, что казалось непоправимо замёрзшим. Вермишель разминала под водой белые ступни пальцами, и постепенно позволила себе расслабиться, откинувшись в ванне на спину и давая расползающемуся по костям теплу сделать своё дело без её участия.

Блаженно выдыхая, Вермишель однажды окунулась в пышущую светлым паром ванну с головой, чтобы согреть нос и щёки. Открыв под водой глаза, она, задержав дыхание, посмотрела вверх на мутный качающийся шарик лампы под потолком, искажаемый водными бликами. Возможно, подумалось ей, именно это почувствовала Мишель в последний момент, прежде чем её сознание угасло навсегда.

Не выдержав этой мысли, Вермишель резко вынырнула из воды, наделав тучу брызг и глотая ртом воздух. Сердце бешено билось в груди, в ушах звенело, а дыхание сдавливало. Схватившись за бортик ванны, девушка затравленно огляделась по сторонам. Лилась и шумела вода. Где-то за дверью слышался приглушённый голос Тихоновой, звонившей мужу. Светила с потолка яркая жёлтая лампа. Тепло. Спокойно. Никакого ветра, никакого холода, никакого льда.

Успокоившись после нескольких выдохов, Вермишель заставила себя вновь расслабиться в горячей воде. Больше никаких ныряний под воду, пообещала она себе. Почему эта мысль так сильно напугала её? Вермишель не знала.

Вымывшись случайным шампунем, подобранным из общей кучи (она не знала, кто из семьи Тихоновых чем тут пользовался), Вермишель подробно изучила раковину и расположенные над ней полки на предмет личных принадлежностей членов семейства. В стакане стояло пять зубных щёток: если две из них принадлежали супругам, а третья — Мишель, то назначение ещё двух оставалось пока что загадкой. Чистый бритвенный станок с несколькими насадками давал понять, что отец семейства тщательно заботится о растительности на лице (а ещё был довольно аккуратен), отдельная полка в шкафчике над раковиной была отведена под упаковку тампонов и ватные палочки. Полотенца были развешаны на прямых вешках ровно, будто бы в дорогой гостинице, на большом зеркале над раковиной можно было включить сенсорную подсветку.

Теперь в отражении была не потрёпанная, родившаяся в туалете торгового центра, оборванка, а свежая, помывшаяся и отогревшаяся тощая старшеклассница с несколькими некрасивыми шрамами справа под мышкой, с потрескавшимися губами, со спутанными светлыми волосами, всё ещё подло отдающими лёгкой рыжиной, но теперь хотя бы с порозовевшим и живым лицом. Нынешний вид Вермишель не вызывал у неё отвращения, но, вероятно, при детальном рассмотрении был всё ещё далёк от внешности Мишель Тихоновой.

Как, впрочем, и от Веры Кашиной.

Хорошенько вытерев голову, Вермишель задалась следующим вопросом: что ей на себя надеть? Кроме пары полотенец и заполненной её только что снятыми вещами стиральной корзины, на вешалках и полках не было видно ни одежды, ни белья. Конечно, можно пересилить себя и явиться перед Тихоновой в молчаливом неглиже — но тогда она, вероятно, может обратить внимание на шрамы, а их объяснить будет сложно. Не найдя другого выхода, Вермишель с неохотой надела прежнюю пару белья, как можно тише выскользнула из тёплой ванной в коридор, оставляя на полу мокрые следы, и огляделась по сторонам.

Где же её комната?

Голос Тихоновой доносился сейчас из гостиной:

— Витя, она ничего не говорит. Вообще. Нужно вызывать врача, везти её в больницу… Я боюсь даже представить…

Это всё будет потом, решила Вермишель, вертя головой в поисках комнаты. Т-образный коридор по три стороны от неё вёл в две разные двери. Выбрав сперва правую, она случайно заглянула в пустую кухню: чистую, прибранную и просторную. Дорогой кухонный гарнитур, тихо шумящий современный холодильник (никаких советских «Лысьв» здесь, очевидно, быть не могло), кофемашина и тостер возле окна… Кем бы ни были эти Тихоновы, они жили весьма зажиточно.

Вермишель ретировалась, тихо закрыв дверь и побрела к противоположной двери. Та привела её в полутёмную комнату с махровым ковром под ногами; окна были занавешаны плотными розоватыми шторами, из-за которых здесь царил ласковый тёплый полумрак. Широкая просторная кровать была идеально заправлена (один уголок одеяла даже элегантно отогнут треугольником), подушки лежали ровно, учебники на прикроватной тумбочке были расставлены по нарастающей высоте корешка, даже большой плюшевый медведь с крестом на одном глазу сидел на полке ровно и симметрично. Стол с лежащим на нём выключенным ноутбуком тоже был идеально прибран: либо родители в отсутствие Мишель навели здесь порядок, либо она сама, уходя отсюда в последний раз, сдула каждую пылинку и выровняла каждый уголок. В воздухе всё ещё витал запах, отголоски которого Вермишель почувствовала ещё в ванной, но здесь он обретал всю силу: запах духов и тела Мишель Тихоновой, который теперь должен был стать её собственным запахом.

Прикрыв за собой дверь, Вермишель прошла к шкафу с вещами, выудила оттуда растянутую от долгих стирок чёрную футболку, длиной достигавшую ей почти до бёдер. От лёгкой ткани исходил какой-то горьковатый неуловимый фимиам, но сидела футболка на ней как влитая. Решив остаться в ней, Вермишель отрешённо присела на край кровати, чувствуя себя… странно.

Непривычно. Неправильно. Отторгающе.

Сколько же Мишель, интересно, тут отсутствовала?

Дверь тихонько открылась и в комнату заглянула обеспокоенная Тихонова.

— Мишенька, ты уже помылась? Я потеряла тебя.

Она, тихо ступая по ковру, подошла к Вермишель и присела рядом с ней, всё пытаясь заглянуть в отрешённые глаза и найти в них что-то знакомое.

— Ты меня слышишь? Слышишь, что я говорю?

Вместо ответа Вермишель коснулась пальцами её ладони: я тебя слышу.

— Ты можешь печатать на телефоне? — спросила Тихонова ласково. Вермишель слегка качнула головой вниз. Разблокировав свой смартфон в красном с позолотой чехле, женщина открыла на нём сообщения и протянула его ей, перевернув.

— Напиши, пожалуйста? — попросила она. — Что-нибудь?

Перебирая большими пальцами, Вермишель отправила в чат с контактом «Дочка М.» одно слово:

«Привет.»

— Расскажи, где ты была? — Тихонова положила руку ей на колено. — Что с тобой случилось?

«Я не помню. Всё как в тумане.»

— Там кто-то был? С тобой что-то сделали? Тебя похитили?

«Вроде нет.»

— Ты выпивала, да? С Кристиной?

«Я не помню.»

— Милая, а что последнее ты помнишь?

«Парк. Деревья. Река. Я не могу вспомнить вообще ничего. Я не помню, кто я. Я нашла этот дом по паспорту.»

Тихонова долго смотрела в её сообщение, что-то усиленно обдумывая, а когда перевела глаза на Вермишель, то, кажется, готова была разреветься.

— Ты… меня не помнишь? Свою маму?

Сглотнув ком в горле, Вермишель вспомнила свою прошлую маму, Алису. Сердце кольнуло сильной болью, и этот небольшой спазм, кажется, отразился на её лице и в её глазах. Скорее инстинктивно она подалась вперёд, обняв Тихонову и всхлипнув у неё на груди. Тёплые руки обвили её, сжимая в объятиях, и в этот момент Вермишель машинально подумалось, что теперь её никто не найдёт, и её обман никто не раскроет. Она представила, что её обнимает Алиса — и тогда ей стало совсем капельку легче.

Засопев носом, Вермишель напечатала на телефоне и показала Тихоновой экран:

«Можно что-нибудь поесть?»

Пока Тихонова хозяйничала у плиты, Вермишель сидела на высоком стуле с одной ножкой, поглядывая на богатую по её меркам кухню. Так много вещей было сенсорными, хотя казалось, что для них это совсем не обязательно — например, холодильник, кофемашина или плита — но иногда за дверцами полок мелькало и что-то очень знакомое и понятное, вроде красно-белой коробки с содой или старой деревянной турки. Скоро по кухне разнёсся запах жареного лука и паприки; помешивая их на сковороде, чтобы не подгорели, Тихонова, не отходя от плиты, по-хозяйски приказала умной колонке в углу отсчитать таймер варки макарон. Вермишель даже и не заметила сперва это технологическое новшество, пока то не подало голос.

— Засекаю семь минут.

— Мишутка, может ты помнишь хоть что-то? — в который раз спросила её Тихонова обеспокоенно, отходя от плиты. — Папу? Диму? Дядю Лёшу?

Вермишель опустила глаза и покачала головой.

— Ты ведь не обманываешь меня? — спросила Тихонова спокойно. — Когда я тебе звонила, ты мне ответила. Ты постоянно за что-то извинялась… Помнишь? За что ты извинялась?

Плечи у Вермишель поникли, и она снова покачала головой. Тихонова медленно пододвинула к ней телефон, и девушка напечатала на нём:

«Правда не помню. Прости.»

Тихонова потрепала её рукой по волосам, слегка их взъерошив.

— Ты главное, Мишель, не беспокойся. Папа приедет, мы всё обсудим и потом покажем тебя врачу, договорились? Всё будет хорошо. Ты в безопасности.

Странно было слышать про «безопасность» в таких условиях. Вообще всё было странно: от обстоятельств её появления здесь и грядущих туманных перспектив на жизнь… до тостера и умной колонки в углу, безмолвно отсчитывающей таймер по «маминой» просьбе. Но когда перед голодной Вермишель приземлилась большая красивая тарелка лапши с двумя желтками яичницы, кусочками ароматного бекона, покрошенным луком и тёртым сыром, расплавившимся от жара — все мысли о странности улетучились, и Вермишель набросилась на еду, будто не ела целую вечность.

— Ешь с хлебом, — сказала Тихонова, пододвигая ей тарелку с нарезанными белыми и чёрными ломтиками. Вермишель взяла вприкуску один из ломтиков. Живот громко урчал от удовольствия, а ей самой казалось, что никогда в жизни она не ела ничего вкуснее. Самый вкусный хлеб и самая вкусная лапша, что когда-либо ей доводилось пробовать. Первая еда в жизни Вермишель казалась ей настоящим произведением искусства.

— Сколько ж ты не ела, солнышко? — Тихонова протянула руку, погладив её по волосам. — Это что, ржавчина?.. — обратила она внимание на их странный цвет. — Ты ведь вроде помылась?

Испугавшись, Вермишель широко раскрыла глаза и закашлялась, подавившись. Тихонова тоже немного перепугалась, и поспешно отбежала налить воды в кружку. Осушив её до дна, Вермишель с облегчением выдохнула, однако после вопроса Тихоновой аппетит сняло как рукой. Доедала она уже через силу, то и дело поглядывая на настороженную женщину.

— Что же с тобой случилось?.. — рассеянно покачала она головой.

**

После обеда Вермишель почувствовала сильную слабость и, дойдя до комнаты бывшей владелицы, забралась в её кровать, закуталась в толстое одеяло, словно в кокон и, задремав в его тепле, абсолютно потеряла интерес к окружающей её обстановке. От былой отрешённости Веры Кашиной не осталось и следа: новорожденное существо, называющее себя Вермишелью, поставило первейшей целью собственное выживание и в короткие сроки преуспела в её достижении. Она сыта, в тепле, комфорте, вроде бы в безопасности и, если она попросит, её даже обнимут. Сжавшись в комок только при мысли об этом, она решила, что, может быть, проживёт ещё пару дней, прежде чем её раскроют и уничтожат. Но пока что она «Мишель», вернувшаяся под крыло любящих её родителей, и этого вполне достаточно.

Осталось только дождаться прихода и вердикта «Вити» — биологического отца Мишель. А ещё таинственного «Лёши», кем бы он ни был, но кого Тихонова так часто упоминала.

Вермишель проспала сладким сном младенца что-то около четырёх часов, прежде чем её разбудил доносившийся из коридора голос. Высунувшись из укрытия, словно принюхивающийся зверёк, она навострила слух.

— …во дворе сидела, я в окно увидела. Вить, всё совсем плохо, она как будто сама не своя. Не ругай её, пожалуйста…

— Главное, что она вернулась. Всё остальное можно решить. Лёша объяснял, что возможны… — дальше что-то неразборчивое.

— Но не так же, Витя! — изумлённый выдох Тихоновой. — Может, Лёша что-то с ней?..

— Не мели опять этой ерунды! — раздражённый мужской голос. — Лёша на конференции в Саратове уже пару дней, и ничего он с Мишель не сделал.

Вскоре за дверью раздались шаги. Вермишель съёжилась под одеялом: вот и всё. Сейчас всё закончится. Её вышвырнут, накричат, разорвут на куски, откуда она и пришла, вкусный обед будет последним приятным воспоминанием перед тем, как начнутся поиски настоящей Мишель…

Дверь приоткрылась. Кто-то зашёл в комнату, присел на кровать и положил ладонь на её плечо. Тёплая, тяжёлая, не агрессивная, — но Вермишель всё равно машинально съёжилась.

— Ты спишь? — вкрадчиво и осторожно спросил Тихонов. Рано или поздно всё равно придётся встретиться с ним лицом к лицу. Набрав воздуха в грудь, девушка медленно высунула голову из-под одеяла, посмотрев на мужчину.

Лет сорока-сорока пяти, Виктор Тихонов уже столкнулся с первой сединой на аккуратно подбритых висках. На носу сидели едва заметные тонкие очки, под круглым подбородком виднелась небольшая родинка. Одет он был в светлый вязаный жилет и белую рубашку. Проскользив глазами по его руке от плеча до ладони, Вермишель остановила взгляд на кольце на безымянном пальце.

— Ну привет, — сказал Тихонов, улыбнувшись.