Вермишель: Перерождённая (джен)

Холод сковывал, обнимал, облеплял, проникал под кожу, под одежду, забирался чуть ли не под кожу, миазмами тянулся куда-то в области сердца. У Веры мёрзло, казалось, вообще всё, что обладало нервными окончаниями. Что не обладало — окоченело уже давным-давно.

Шагая по пустому зимнему парку, она не чуяла под собой ни дороги, ни ног. Падали с бесцветного неба невесомые хлопья и стояла вокруг такая непроницаемая тишина, будто Веру окунули в бочку с ледяной водой, да держали там, давя на затылок. Она даже не знала, куда шла, прежде чем оказалась на берегу обледенелой реки, занесённой снегом. Ветер здесь был ещё более беспощаден, чем под сенью деревьев. Съёжившись на какой-то лавке, Вера чувствовала сильную боль под ребром, чувствовала, что хочет заплакать, но за последние сутки наплакала уже столько, что всё внутри, казалось, высохло и устало источать из глаз влагу. Нос был заложен, глаза болели, пальцы ломило от холода — а выхода не было.

— Мама, — шептала Вера, закрывая лицо руками и чувствуя, как дрожат у неё губы, а из горла готовится вырваться полу-стон, полу-вой. — Мамочка… Это я виновата…

Сколько раз она проговорила это за последнее время, обращаясь к женщине, отошедшей в мир иной, которая когда-то родила её на свет? Верина мама, Алиса Константиновна Кашина, долго была единственным её другом и товарищем: сильная женщина, воспитавшая дочь в одиночестве и прошедшая через все кризисы двадцатых, не пережила инсульта, настигшего её в полном одиночестве в день, когда её единственная дочь, уйдя на уроки, забыла ключи от квартиры и не смогла попасть внутрь.

Ключей у Веры не было до сих пор: были пустота, холод и всепоглощающая, даваящая неумолимая вина, жрущая душу с хрустом смыкающейся пасти. По словам приехавших слишком поздно врачей, её маму отправили в больничный морг, где она до сих пор и находилась. Вера не вернулась в квартиру, не смогла себя заставить, но и в школу идти не было никакого смысла.

Бесконечно себя виня в произошедшем, Вера Кашина, сидящая в одиночестве на берегу реки, не находила ни единого выхода, кроме как остаться здесь и замёрзнуть намертво. Её не скоро хватятся. В городе у неё не осталось ни родственников, ни знакомых, а в классе, куда недавно перевелась, она ещё ни с кем не подружилась. Возможно, учителя через неделю забьют тревогу, объявят розыск или соседи будут стучать в квартиру… но какая разница? Ей уже всё равно.

Кажется, она успела закоченеть, кажется, перестала чувствовать руки и ноги, когда заплывший взгляд, устремлённый куда-то на снежную гладь реки, уловил вдалеке слегка выдающуюся точку. Без особого интереса Вера пыталась сфокусировать на этой фигурке зрение, и много времени прошло, прежде чем её замедленный холодом мозг определил: там человек. Это человек идёт по реке от одного берега к другому.

Ну человек. Ну и что.

Вера закрыла глаза, сохраняя хоть какое-то тепло под прикрытыми веками, но зная, что скоро вездесущий холод заберётся и под них, и его ничем не остановишь. Когда тело мёрзнет и дрожит — оно сопротивляется низкой температуре, но Вера уже много времени осознавала, что почему-то озноб её не бьёт.

До её ушей донёсся какой-то шум с другого берега. Заснеженные ресницы задрожали, Вера приоткрыла глаза. Вокруг стояла всё та же тишина, но теперь вместо фигурки вдалеке на середине реки была лишь пустота — и какое-то неразличимое тёмное пятно.

«Утонул.» — спокойно подумала Вера с полным отрешением.

Это не был полноценный всполох в её сознании: скорее маленький огонёк, от которого слабый костерок начал разгораться, хрустя сухой древесиной. Распрямив конечности вопреки холоду, Вера на трясущихся ногах поднялась и, шатаясь, медленно спустилась по снегу вниз, к кромке реки. Она не знала, что хочет увидеть, но изо всех сил приглядывалась вдаль, туда, где исчезла фигурка. Не показалось ли ей, не сыграл ли заснеженный пейзаж дурную шутку? Нет, теперь она ясно видела расползавшееся по льду на реке пятно. Кто бы там ни был, он точно ушёл под воду и, вероятно, даже не попытался позвать на помощь. Спасать его теперь было бессмысленно.

«Опять опоздала», — подумала Вера, не чувствуя никакой вины за собой перед утонувшим незнакомцем. Что она могла сделать, ринуться за ним и кричать, чтобы остановился? Тогда лёд под их весом треснул бы быстрее.

Хуже всего, когда она опустила глаза вниз, под ноги, было заметить чуть правее от неё дорожку следов, похожих на её собственные, уходящую вниз, к реке, прямо к тёмному пятну. Подойдя к следам, Вера зачем-то примерилась, откуда они шли, и заметила в сугробе какие-то вещи, уже присыпанные белой снежной пудрой.

Непохоже было на мусор. Рассмотрев поближе, Вера опознала аккуратно сложенное красное пальто и берет, а также небольшую школьную сумку — судя по виду, женскую. Снова глянула на пятно вдалеке.

Аккуратно отложив пальто с беретом в сторону, Вера раскрыла рюкзак, заглянув внутрь. Несколько рабочих тетрадей, исписанных убористым почерком: кажется, девушка была на класс младше неё, девятый или восьмой. То, что это девушка, уже не оставляло никаких сомнений, парни так не писали. Судя по обложкам, рюкзак и все учебники и тетради в нём принадлежали кому-то по имени…

«Мишель Тихонова».

«Мишель… — подумала Вера, мёрзлыми пальцами листая холодные тетрадные листы, исписанные алгебраическими формулами или сочинениями. — Что за имя такое в наших краях? Иностранка? А почему фамилия русская?..»

Она оглянулась по сторонам, ища, не идёт ли кто. Никого: только пустая молчаливая древесная чаща, окружающая выдающийся в реку участок суши. Что вообще делать в таких ситуациях, кому звонить, кому сообщать, если эта Мишель уже несколько минут как утонула?

Сердце опять сдавило. Быть причастной ко второй смерти за такой короткий промежуток времени… может быть, она проклята, и ей самой стоит пойти и утопиться? Вера сложила тетрадь обратно в рюкзак и закрыла молнию.

Какая, в конце концов, разница, где замерзать — здесь или там, в речной глубине?

Вера уже обдумывала расстегнуть свой пуховик, как услышала какой-то неясный писк.

Телефон звонил. Но её собственный был разряжен уже пару часов как… Нет, звук доносился не из кармана, а из-под пальто. Это звонили девушке.

«Нужно взять. Нужно всё им сказать.» — с тяжёлым сердцем подумала Вера, найдя в кармане простую кнопочную вибрирующую «Нокию». Номер звонящего был подписан как «Ма» и в дополнительных пояснениях не нуждался.

Надавив на клавишу — как же непривычно ощущалось после смартфонов, где всё смахивалось вверх и вниз — Вера дрожащей рукой поднесла «Нокию» к уху… и с ужасом почувствовала, что ни звука из горла выдавить не может. Пытается — но лишь холодный пар прорывается наружу, как из клапана, а шею так сковало холодом, что ни слова не получается произнести. Да и что говорить?

— Алло? — обеспокоенный женский голос донёсся из трубки. — Мишенька, ты где? Родная, мы с папой тебя потеряли…

«Мишенька. Надо же, какое для этой Мишель милое сокращение придумали. Нет чтобы нормальное имя дать… Чёрт, что за глупые мысли.»

Вера предприняла ещё одну попытку издать хотя бы звук, но получилось лишь покашлять, после чего горло снова сдавил спазм.

— Мишенька, ну хватит, — слёзно просила женщина на другом конце провода. — Ну родная, вернись. Папа погорячился, но он всё для тебя сделает. Ты же понимаешь, что у него много работы, но и он, и я — мы очень тебя любим. Да, мы не идеальны, мы делаем ошибки, но я много раз тебе говорила: ты наш первый ребёнок, мы сами ещё не опытные во многих вещах. Но мы очень стараемся, Мишель.

Что-то странное и щемящее было в этом признании: никогда ещё Вера не слышала, чтобы чьи-нибудь родители признавались в подобном хоть кому-нибудь. Хотя, вроде, это так просто… а почему они этого не делали?

— Мишель, — вздохнула женщина, шмыгая носом, — мы с папой очень тебя ждём. Возвращайся пожалуйста.

«Мы с папой тебя ждём. Возвращайся.» Что-то было в этих словах совершенно магическое, отчего Вере так сильно захотелось, чтобы Мишель была жива, чтобы не пришлось ей рассказывать незнакомой женщине, что единственный ребёнок их неопытного брака сегодня в полной тишине ушёл под воду по вине Веры Кашиной. Но что она могла?

Голос наконец прорезался.

— Прости, мам, — Вера шмыгнула носом, выговорив эти слова, и почувствовала, словно случайно задела свежую рану. — Прости…

— Мишель, заинька моя, всё хорошо! — горячо заверила её женщина, едва услышав её хриплый с мороза голос. — Всё хорошо, милая, мы с папой нисколько не злимся! Пожалуйста, возвращайся домой. Мы ничего не скажем Лёше, а на ужин я испеку твою любимую пиццу и мы всё обсудим. Хорошо? Я обещаю, мы не будем тебя ругать. Только вернись.

Всё было совсем не хорошо. Вера, стоящая на берегу с телефоном в руках, чувствовала, будто сама уходит под воду и неудержимо тонет. Перевела взгляд на тёмное пятно вдали. Эту незнакомую Мишель дома ждали родители: неопытные, но готовые признать свои ошибки и дать дочери всю любовь, на которую способны, не идеальные, но искренне беспокоящиеся.

— Прости, мама, — шепнула Вера в трубку, закрывая глаза и чувствуя, как предательски дрожит её подбородок, а к горлу подступают новые слёзы. — Прости…

И, пережив громкий всхлип, она подняла глаза к небу, дрожащим голосом сказав:

— Я приду.

**

Мишель Тихонову не пришлось искать в соцсетях или искать на чужих фотографиях: её аккуратный паспорт обнаружился в боковом кармашке рюкзака. С его страниц смотрела на Веру серьёзная молодая светловолосая девушка с вьющимися волосами и открытым широким лбом. У Веры были каштановые волосы, но она знала, что их можно покрасить и завить — благо сильно подстригать не нужно было, у Веры они были совсем чуть-чуть длиннее. Вот только денег на салон у неё не было, как и ключей от дома…

Постепенно разработав в голове план, Вера от и до изучила паспорт Мишель, заменив свой пуховик на её пальто, на свою голову надев берет (который от мороза, надо сказать, голову спасал плохо), а свой рюкзак оставив заместо её сумки в сугробе. Удаляясь от тёмного пятна на середине реки, Вера вышла на вычищенную дорогу, не став оглядываться: она была Орфеем, которого лишний оборот на Эвридику мог навсегда заточить в холодном аду.

Она не смогла спасти Мишель, но сможет — хотя бы на время — спасти её родителей от горя потери их дочери. Она не смогла спасти маму, но спасёт хотя бы себя. С тяжело бьющимся, как похоронный набат, сердцем Вера направилась к ближайшему продуктовому магазину.

Это был магазин без фирмы, уникального названия и, возможно, даже без владельца: самые безымянные и безыдейные «Продукты» продавали как еду и алкоголь, так и предметы первой необходимости вроде зубных щёток, влажных салфеток, губок для мытья и, к удаче, краски для волос. Выбрав самый светлый оттенок, Вера пошарила по карманам пальто. Телефон, связка ключей, какой-то чек из магазина, две холодные монетки — ни карты, ни денег, чтобы оплатить краску. Во внутренних карманах тоже ничего не обнаружилось, так что новорождённая «Мишель» решилась на то, на что, вероятно, никогда бы не решилась Вера Кашина: она с твёрдой уверенностью сунула коробку с краской в недра сумки, воровато оглядевшись по сторонам, не стал ли кто свидетелем её преступления.

Она не столько боялась, что её поймают и арестуют, сколько что её остановят на пути к её плану.

«Что я им скажу? — лихорадочно думала Вера, выбегая прочь из магазина и чувствуя на себе тяжёлый взгляд тучной продавщицы, которая, если что и подозревала, то не собиралась совершать лишних телодвижений. — Я же этих людей не знаю. Меня спалят как нехер делать. Дырявый план. На что я рассчитываю? У неё же наверняка родинки какие-то были, пятна, аллергии… Господи…»

С выглядывающей из сумки Мишель коробки с краской на Веру смотрела половиной лица улыбающаяся во все зубы модельная блондинка, будто бы насмехающаяся над её безумным замыслом. Чем дольше Вера думала об этом, шагая по направлению к торговому центру «Чайка», тем твёрже понимала: всё настолько бессмысленно, что и начинать не стоило. Мимо прошли какие-то младшеклассники, обсуждавшие компьютерные игры:

— Это как монстр из «Амнезии», который… — и они удалились, так что остального разговора Вера не расслышала. Но и этого ей хватило, чтобы заронить в голову нужную мысль.

Амнезия.

…Заперевшись в туалете торгового центра, Вера как умела приступила к окрашиванию головы. Вертясь перед замызганным исписанным зеркалом, она нанесла на волосы состав, как умела (особенно тяжелым было покрасить затылок), долго ждала, сидя на захлопнутом унитазе, пока краска впитается, каждый раз замирая, когда ручку кто-то снаружи дёргал, но не издавая ни звука. Молилась, чтобы не пришли вскрывать дверь охранники, застав внутри весьма странное зрелище. Всё это время она лихорадочно продумывала легенду, которая бы объяснила и пропажу Мишель из дома, и её странный внешний вид по возвращении, и полное отсутствие знаний о деталях её биографии.

Легко сказать «у меня амнезия». Но что, если её родители сразу потащат её по врачам? Анализы и отсутствие повреждений мозга сразу всё выдадут: нет у неё никакой амнезии, а анализ крови или мочи подскажет, что это вообще не Мишель. И что потом? Веру сочтут убийцей, пособницей смерти невинной девушки? Тюрьма, суд, колония, психлечебница?

Нет, решительно подумала Вера, поднимаясь и исподлобья глядя на себя из зеркала. Настоящая Мишель мертва — теперь миру предстоит разбираться с той, что вместо неё появилась. Пусть все думают, что это Вера Кашина от бессилия и безысходности утопилась там в реке, оставшись без семьи и друзей. Но пусть хотя бы на время, хотя бы на пару дней родители Мишель, обеспокоенные пропажей, получат шанс объясниться перед своей дочерью, поверят, что она рядом с ними.

А потом Вера что-нибудь придумает.

…Сказать, что результат окрашивания в экстремальных условиях получился ужасающий, — значит ничего не сказать. Блондинка с коробки всё продолжала издевательски улыбаться, а из зеркала вместо аккуратной светловолосой Мишель на Веру смотрело взлохмаченное мокрое бледное чудовище, чьи волосы определённо стали светлее, но из-за изначально каштанового оттенка теперь необратимо отдавали лёгкой рыжиной, а часть прядей вообще не захотела подкрашиваться. Удивительно, что в наборе краски обнаружились дешёвые парикмахерские ножницы, а вот расчёски не доложили. Так что Вера как могла обкорнала края своих волос, чтобы сократить их длину, как на фото в паспорте — а вот причесать их и уложить было уже не в её силах.

«Кого я обманываю? Себя. Разумеется, я пытаюсь обмануть себя. Это какой-то пиздец.»

Для того, чтобы стать хоть немного похожей на отражение в зеркале, Мишель Тихонова с фотографии в паспорте должна была пройти через ужасные испытания, либо посетить худший салон красоты во вселенной. Тяжело дыша, Вера смотрела на получившийся полуночный кошмар, потирая красные глаза и чувствуя, что блондинка с коробки, увидев результат, явно бы вернула заплаченные за фотосессию деньги. Сжав её и смяв в кулаке, Вера отшвырнула коробку прочь. Нужно сворачивать эту затею, у неё ничего не выйдет. Нужно было остаться там, на холоде, и замёрзнуть, никому не доставляя проблем.

«Я приготовлю пиццу…»

Желудок предательски заурчал. Она ничего не ела уже второй день и мысли о вкусной домашней пицце звучали настолько соблазнительно, что рот наполнялся слюной почти мгновенно. В то же время, Вера, — потрёпанная, испачканная, мокрая и заплаканная, — глядя из зеркала в тесную каморку туалета, понимала, что ради одного ужина так жестоко обманывать родителей Мишель бесчеловечно.

Вера покусала потрескавшиеся губы, в который раз оглядывая свой жалкий внешний вид. Зачем ей идти к чужим людям, в чужую жизнь, притворяться чужим человеком, играть какие-то роли? Но вот что странно: в какой-то момент, взглянув на себя в зеркало, девушка вдруг поняла, что, пусть и не стала хоть сколько-нибудь похожа на Мишель Тихонову, но теперь она нисколько не похожа и на старшеклассницу Веру Кашину: может быть, не всегда красиво одетую, но всегда заботящуюся о своём внешнем виде. Нечто среднее: ни то, ни другое. Необернувшийся Орфей, успешно сбежавший из адского плена, и понявший, что поверхность, куда он стремился так сильно, ему противна. Чудовище без Франкенштейна с бледными спутанными оборвышами вместо волос.

Вермишель. Было бы смешно, если бы не выглядело настолько отвратительно и жалко.

— Я — Мишель Тихонова, — спокойно произнесла Вермишель, глядя в отражение сквозь мокрые вязкие пряди. — Я — Мишель Тихонова. Меня зовут Мишель Тихонова. Моё имя Мишель Тихонова. Как меня зовут? Мишель Тихонова.

Она повторяла это десятки, сотни раз, мысленно и вслух, уверенным голосом и почти шёпотом, срываясь на хрип, но прокашливаясь и предпринимая ещё одну попытку, будто каждое убеждение должно было постепенно превратить её в Мишель. То, что она не стала на неё похожа, почти погрузило её в отчаяние, но то, что она теперь перестала походить на Веру Кашину, немного приободрило её.

Может быть, с момента пропажи с ней произошло нечто жуткое, о чём она не хочет вспоминать. Может, она сама не знает, как оказалась в таком ужасном состоянии. Волосы? Она просто в чём-то их испачкала, вот и всё. И вообще давно хотела сменить причёску. Обдумывая предложение за предложением, легенду за легендой, реплику за репликой, Вермишель постепенно приходила к мысли, что ей нужно вести себя как можно более неадекватно с самого начала, чтобы впоследствие её странные действия ни у кого не вызывали вопросов. Но насколько «неадекватной» нужно быть, чтобы всё выглядело естественно?

Прошло два часа и сорок семь минут, когда обновлённая Вермишель — всё такая же оборванная и безобразно покрашенная, но постаравшаяся причесаться как смогла — покинула туалет торгового центра, оставив после себя внутри забитую волосами раковину, использованный набор для окрашивания волос, испачканное зеркало, смятую коробку из-под краски в углу, с которой продолжала непреклонно улыбаться безымянная блондинка. Шагая и слегка прихрамывая на замёрзших ногах, Вермишель не смотрела в глаза проходящим мимо людям, косящимся на неё странно.

«Моё имя Вер… Мишель Тихонова, я сегодня утонула в реке. Моё имя Мишель Тихонова, я возвращаюсь в дом своих родителей.»

Глядя на себя из стёкол, отражений в металлических дверях машин, из зеркал магазинов и с экранов камер видеонаблюдения, она отчётливо понимала, что отныне, выйдя из этого безобразного туалета торгового центра, как из утробы, она действительно представляет из себя нечто среднее между личностями Веры Кашиной и Мишель Тихоновой, к смертям которых была причастна. Ни та, ни другая, ни живая, ни мёртвая. Она — Вермишель.

«Это имя вполне мне подходит, — думала она спокойно. — Я Вермишель. Я — Вермишель.»

Вермишель Перерождённая.

Адресом прописки и проживания Мишель был указан многоэтажный дом на улице Солнечная, расположенный в недавно возведённом дорогом микрорайоне. Вся необходимая инфраструктура — пара, кажется, ещё довоенных маркетплейсов, алкогольный магазин, две аптеки и продуктовый супермаркет — располагались практически на одной прямой улице, вдоль которой Вермишель шла уверенным шагом человека, который здесь оказался впервые. Красивые новостройки с коричнево-серыми стенами высились на двадцать или тридцать этажей вверх.

Кашины никогда бы не смогли здесь жить: бюджет бы не позволил.

Остановившись у нужного дома — тринадцатого — Вермишель ещё раз обдумала выбранную стратегию в голове. Огляделась по сторонам, убедившись, что на неё никто не смотрит, и, сжав губы, сняла с ног зимние ботинки, отправив их в ближайшую урну. Переступая по заснеженному асфальту ногами в одних носках, она подошла к подъезду, вычислив, где находится необходимая квартира, но не стала в неё звонить, а села на скамейку неподалёку, приняв расслабленную позу. И принялась ждать.

Вермишель придала лицу максимально отстранённый вид. Она сидела лицом к стеклянным дверям, ведущим в фойе дома, и видела себя в отражении. Красное пальто, берет, светлые волосы, сумка, босые дрожащие ноги в белых носках. Сколько ей ждать?

Раз за разом Вермишель прокручивала в голове, как незнакомый мужчина (или женщина) подходит к ней, с ужасом видит постороннего человека в одежде их дочери и начинает спрашивать, что незнакомка с ней сделала; начинает кричать и плакать, вызывает наряд полиции, и уже им Вермишель без всяких допросов и уговоров сама всё как на духу выложит, рассказав, где именно утонула Мишель. Всё будет кончено, никакой аферы не произойдёт.

— Мишенька? — звучит в какой-то момент женский голос, вырывая Вермишель из пучины мыслей. Та силой заставляет себя смотреть перед собой и не поворачиваться.

— Мишель!!!

Кто-то подбегает к ней; Вермишель ожидает удара, но её резко окутывает лёгкий пряный запах дорогого парфюма и кондиционера. Незнакомая женщина, подбежав, прижимает её к себе в объятиях, Вермишель чувствует, как она дрожит и чуть не плачет.

— Мишенька? — спрашивает женщина, видя, что её «дочь» не реагирует. — Мишель? — она заглядывает ей в глаза, и Вермишель впервые видит лицо матери-Тихоновой: совсем ещё не старое, аккуратное женское лицо с лёгкой ямочкой под нижней губой, с ровными стрелками на глазах, с очерченными дугами бровей. В вязаной зимней шапочке, из-под которой льются вниз на шерстяную шубу прямые чёрные волосы. «Мама» заглядывала ей в глаза, постепенно вычерчивая всё больше странных деталей в её внешности…

— Ты ведь… Мишель?.. — спросила она, растерявшись, как будто только что обратилась к незнакомой девушке. Вермишель заглянула ей в глаза, всё ещё сохраняя бесстрастное лицо — она настолько окоченела, что и не смогла бы изобразить никакой эмоции, если бы ей было нужно.

Медленно подняв руку, она показала пальцем на собственный чуть приоткрытый рот, а затем медленно покачала головой. Глаза женщины расширились.

— Мишель… Мишенька… — шептала она испуганно. — Что с тобой случилось? Почему ты… такая? Кто… тебя кто-то обидел? Что произошло?

— Мама… — одними губами обронила Вермишель с отрешённым видом. Она не столько обращалась к незнакомке, сколько пробовала это слово «на вкус», чтобы в дальнейшем так обращаться к Тихоновой. У Мишель была мать и у Веры Кашиной была мать. Вермишель родилась сама, и матери у неё не было. По крайней мере, так она чувствовала.

Тихонова громко шмыгнула носом.

— Мама здесь, родная, — она приобняла девушку за плечо. — Идём домой, моя хорошая. Идём в тепло. Идём…

В квартире на шестнадцатом этаже Тихонова помогла ей разуться и осмотрела. Кажется, вид незнакомой одежды под пальто в какой-то степени смутил её, но она не стала задавать вопросов: вместо этого она отвела Вермишель за руку в ванную комнату, сказав ей с телефоном в руках:

— Прими душ, я пока позвоню папе. Помочь тебе?

Вермишель вместо ответа едва заметно мотнула головой, отведя глаза. Тихонова, наклонившись, положила ей ладонь на плечо, посмотрев в глаза.

— Мишенька, скажи хоть что-нибудь. Почему ты не говоришь?

Разлепив губы, Вермишель снова показала пальцем на рот.

— Ты не можешь? — наконец догадалась Тихонова. Вместо кивка Вермишель медленно моргнула обоими глазами. — Почему? Что случилось? Вызвать врача? Где у тебя болит?

Вермишель не знала, как и что ей можно ответить на её бесконечные вопросы. Кажется, Тихонова и сама это давно поняла, но всё ещё по инерции надеялась получить ответ.

— Ты обиделась на меня? — спросила она со вздохом. — Мишенька, если обиделась, то давай поговорим. Помнишь, как Лёша учил? Всегда нужно разговаривать, объясняя, что чувствуешь. Молчание помножает молчание. Если я… разочаровала тебя, то прости. Но больше не уходи, пожалуйста.

Найдя её холодную взрослую руку пальцами, Вермишель сжала её в своей ладони, глядя Тихоновой в глаза. Без слов она попыталась донести так, что не сердится, что нет в её сердце никакой ненависти и обиды к этой женщине. Поняв жест без слов, Тихонова разразилась рыданиями, обняв её и прижав к себе. Вермишель, уткнувшая подбородок в плечо шерстяной кофточки, смотрела на коридор и чувствовала тепло чужой женщины.

«Может, ничего подобного мне никогда не дано больше испытать?» — подумала она и медленно обвила руками спину Тихоновой, закрыла глаза и уткнулась лицом в её ключицу.

Для обледеневших конечностей горячая вода, постепенно наполнившая ванну, первое время казалась обжигающей, пока не начала постепенно растапливать чуть не превратившиеся в ледышки кости, расслаблять напряжённые мышцы, согревать всё, что казалось непоправимо замёрзшим. Вермишель разминала под водой белые ступни пальцами, и постепенно позволила себе расслабиться, откинувшись в ванне на спину и давая расползающемуся по костям теплу сделать своё дело без её участия.

Блаженно выдыхая, Вермишель однажды окунулась в пышущую светлым паром ванну с головой, чтобы согреть нос и щёки. Открыв под водой глаза, она, задержав дыхание, посмотрела вверх на мутный качающийся шарик лампы под потолком, искажаемый водными бликами. Возможно, подумалось ей, именно это почувствовала Мишель в последний момент, прежде чем её сознание угасло навсегда.

Не выдержав этой мысли, Вермишель резко вынырнула из воды, наделав тучу брызг и глотая ртом воздух. Сердце бешено билось в груди, в ушах звенело, а дыхание сдавливало. Схватившись за бортик ванны, девушка затравленно огляделась по сторонам. Лилась и шумела вода. Где-то за дверью слышался приглушённый голос Тихоновой, звонившей мужу. Светила с потолка яркая жёлтая лампа. Тепло. Спокойно. Никакого ветра, никакого холода, никакого льда.

Успокоившись после нескольких выдохов, Вермишель заставила себя вновь расслабиться в горячей воде. Больше никаких ныряний под воду, пообещала она себе. Почему эта мысль так сильно напугала её? Вермишель не знала.

Вымывшись случайным шампунем, подобранным из общей кучи (она не знала, кто из семьи Тихоновых чем тут пользовался), Вермишель подробно изучила раковину и расположенные над ней полки на предмет личных принадлежностей членов семейства. В стакане стояло пять зубных щёток: если две из них принадлежали супругам, а третья — Мишель, то назначение ещё двух оставалось пока что загадкой. Чистый бритвенный станок с несколькими насадками давал понять, что отец семейства тщательно заботится о растительности на лице (а ещё был довольно аккуратен), отдельная полка в шкафчике над раковиной была отведена под упаковку тампонов и ватные палочки. Полотенца были развешаны на прямых вешках ровно, будто бы в дорогой гостинице, на большом зеркале над раковиной можно было включить сенсорную подсветку.

Теперь в отражении была не потрёпанная, родившаяся в туалете торгового центра, оборванка, а свежая, помывшаяся и отогревшаяся тощая старшеклассница с несколькими некрасивыми шрамами справа под мышкой, с потрескавшимися губами, со спутанными светлыми волосами, всё ещё подло отдающими лёгкой рыжиной, но теперь хотя бы с порозовевшим и живым лицом. Нынешний вид Вермишель не вызывал у неё отвращения, но, вероятно, при детальном рассмотрении был всё ещё далёк от внешности Мишель Тихоновой.

Как, впрочем, и от Веры Кашиной.

Хорошенько вытерев голову, Вермишель задалась следующим вопросом: что ей на себя надеть? Кроме пары полотенец и заполненной её только что снятыми вещами стиральной корзины, на вешалках и полках не было видно ни одежды, ни белья. Конечно, можно пересилить себя и явиться перед Тихоновой в молчаливом неглиже — но тогда она, вероятно, может обратить внимание на шрамы, а их объяснить будет сложно. Не найдя другого выхода, Вермишель с неохотой надела прежнюю пару белья, как можно тише выскользнула из тёплой ванной в коридор, оставляя на полу мокрые следы, и огляделась по сторонам.

Где же её комната?

Голос Тихоновой доносился сейчас из гостиной:

— Витя, она ничего не говорит. Вообще. Нужно вызывать врача, везти её в больницу… Я боюсь даже представить…

Это всё будет потом, решила Вермишель, вертя головой в поисках комнаты. Т-образный коридор по три стороны от неё вёл в две разные двери. Выбрав сперва правую, она случайно заглянула в пустую кухню: чистую, прибранную и просторную. Дорогой кухонный гарнитур, тихо шумящий современный холодильник (никаких советских «Лысьв» здесь, очевидно, быть не могло), кофемашина и тостер возле окна… Кем бы ни были эти Тихоновы, они жили весьма зажиточно.

Вермишель ретировалась, тихо закрыв дверь и побрела к противоположной двери. Та привела её в полутёмную комнату с махровым ковром под ногами; окна были занавешаны плотными розоватыми шторами, из-за которых здесь царил ласковый тёплый полумрак. Широкая просторная кровать была идеально заправлена (один уголок одеяла даже элегантно отогнут треугольником), подушки лежали ровно, учебники на прикроватной тумбочке были расставлены по нарастающей высоте корешка, даже большой плюшевый медведь с крестом на одном глазу сидел на полке ровно и симметрично. Стол с лежащим на нём выключенным ноутбуком тоже был идеально прибран: либо родители в отсутствие Мишель навели здесь порядок, либо она сама, уходя отсюда в последний раз, сдула каждую пылинку и выровняла каждый уголок. В воздухе всё ещё витал запах, отголоски которого Вермишель почувствовала ещё в ванной, но здесь он обретал всю силу: запах духов и тела Мишель Тихоновой, который теперь должен был стать её собственным запахом.

Прикрыв за собой дверь, Вермишель прошла к шкафу с вещами, выудила оттуда растянутую от долгих стирок чёрную футболку, длиной достигавшую ей почти до бёдер. От лёгкой ткани исходил какой-то горьковатый неуловимый фимиам, но сидела футболка на ней как влитая. Решив остаться в ней, Вермишель отрешённо присела на край кровати, чувствуя себя… странно.

Непривычно. Неправильно. Отторгающе.

Сколько же Мишель, интересно, тут отсутствовала?

Дверь тихонько открылась и в комнату заглянула обеспокоенная Тихонова.

— Мишенька, ты уже помылась? Я потеряла тебя.

Она, тихо ступая по ковру, подошла к Вермишель и присела рядом с ней, всё пытаясь заглянуть в отрешённые глаза и найти в них что-то знакомое.

— Ты меня слышишь? Слышишь, что я говорю?

Вместо ответа Вермишель коснулась пальцами её ладони: я тебя слышу.

— Ты можешь печатать на телефоне? — спросила Тихонова ласково. Вермишель слегка качнула головой вниз. Разблокировав свой смартфон в красном с позолотой чехле, женщина открыла на нём сообщения и протянула его ей, перевернув.

— Напиши, пожалуйста? — попросила она. — Что-нибудь?

Перебирая большими пальцами, Вермишель отправила в чат с контактом «Дочка М.» одно слово:

«Привет.»

— Расскажи, где ты была? — Тихонова положила руку ей на колено. — Что с тобой случилось?

«Я не помню. Всё как в тумане.»

— Там кто-то был? С тобой что-то сделали? Тебя похитили?

«Вроде нет.»

— Ты выпивала, да? С Кристиной?

«Я не помню.»

— Милая, а что последнее ты помнишь?

«Парк. Деревья. Река. Я не могу вспомнить вообще ничего. Я не помню, кто я. Я нашла этот дом по паспорту.»

Тихонова долго смотрела в её сообщение, что-то усиленно обдумывая, а когда перевела глаза на Вермишель, то, кажется, готова была разреветься.

— Ты… меня не помнишь? Свою маму?

Сглотнув ком в горле, Вермишель вспомнила свою прошлую маму, Алису. Сердце кольнуло сильной болью, и этот небольшой спазм, кажется, отразился на её лице и в её глазах. Скорее инстинктивно она подалась вперёд, обняв Тихонову и всхлипнув у неё на груди. Тёплые руки обвили её, сжимая в объятиях, и в этот момент Вермишель машинально подумалось, что теперь её никто не найдёт, и её обман никто не раскроет. Она представила, что её обнимает Алиса — и тогда ей стало совсем капельку легче.

Засопев носом, Вермишель напечатала на телефоне и показала Тихоновой экран:

«Можно что-нибудь поесть?»

Пока Тихонова хозяйничала у плиты, Вермишель сидела на высоком стуле с одной ножкой, поглядывая на богатую по её меркам кухню. Так много вещей было сенсорными, хотя казалось, что для них это совсем не обязательно — например, холодильник, кофемашина или плита — но иногда за дверцами полок мелькало и что-то очень знакомое и понятное, вроде красно-белой коробки с содой или старой деревянной турки. Скоро по кухне разнёсся запах жареного лука и паприки; помешивая их на сковороде, чтобы не подгорели, Тихонова, не отходя от плиты, по-хозяйски приказала умной колонке в углу отсчитать таймер варки макарон. Вермишель даже и не заметила сперва это технологическое новшество, пока то не подало голос.

— Засекаю семь минут.

— Мишутка, может ты помнишь хоть что-то? — в который раз спросила её Тихонова обеспокоенно, отходя от плиты. — Папу? Диму? Дядю Лёшу?

Вермишель опустила глаза и покачала головой.

— Ты ведь не обманываешь меня? — спросила Тихонова спокойно. — Когда я тебе звонила, ты мне ответила. Ты постоянно за что-то извинялась… Помнишь? За что ты извинялась?

Плечи у Вермишель поникли, и она снова покачала головой. Тихонова медленно пододвинула к ней телефон, и девушка напечатала на нём:

«Правда не помню. Прости.»

Тихонова потрепала её рукой по волосам, слегка их взъерошив.

— Ты главное, Мишель, не беспокойся. Папа приедет, мы всё обсудим и потом покажем тебя врачу, договорились? Всё будет хорошо. Ты в безопасности.

Странно было слышать про «безопасность» в таких условиях. Вообще всё было странно: от обстоятельств её появления здесь и грядущих туманных перспектив на жизнь… до тостера и умной колонки в углу, безмолвно отсчитывающей таймер по «маминой» просьбе. Но когда перед голодной Вермишель приземлилась большая красивая тарелка лапши с двумя желтками яичницы, кусочками ароматного бекона, покрошенным луком и тёртым сыром, расплавившимся от жара — все мысли о странности улетучились, и Вермишель набросилась на еду, будто не ела целую вечность.

— Ешь с хлебом, — сказала Тихонова, пододвигая ей тарелку с нарезанными белыми и чёрными ломтиками. Вермишель взяла вприкуску один из ломтиков. Живот громко урчал от удовольствия, а ей самой казалось, что никогда в жизни она не ела ничего вкуснее. Самый вкусный хлеб и самая вкусная лапша, что когда-либо ей доводилось пробовать. Первая еда в жизни Вермишель казалась ей настоящим произведением искусства.

— Сколько ж ты не ела, солнышко? — Тихонова протянула руку, погладив её по волосам. — Это что, ржавчина?.. — обратила она внимание на их странный цвет. — Ты ведь вроде помылась?

Испугавшись, Вермишель широко раскрыла глаза и закашлялась, подавившись. Тихонова тоже немного перепугалась, и поспешно отбежала налить воды в кружку. Осушив её до дна, Вермишель с облегчением выдохнула, однако после вопроса Тихоновой аппетит сняло как рукой. Доедала она уже через силу, то и дело поглядывая на настороженную женщину.

— Что же с тобой случилось?.. — рассеянно покачала она головой.

**

После обеда Вермишель почувствовала сильную слабость и, дойдя до комнаты бывшей владелицы, забралась в её кровать, закуталась в толстое одеяло, словно в кокон и, задремав в его тепле, абсолютно потеряла интерес к окружающей её обстановке. От былой отрешённости Веры Кашиной не осталось и следа: новорожденное существо, называющее себя Вермишелью, поставило первейшей целью собственное выживание и в короткие сроки преуспела в её достижении. Она сыта, в тепле, комфорте, вроде бы в безопасности и, если она попросит, её даже обнимут. Сжавшись в комок только при мысли об этом, она решила, что, может быть, проживёт ещё пару дней, прежде чем её раскроют и уничтожат. Но пока что она «Мишель», вернувшаяся под крыло любящих её родителей, и этого вполне достаточно.

Осталось только дождаться прихода и вердикта «Вити» — биологического отца Мишель. А ещё таинственного «Лёши», кем бы он ни был, но кого Тихонова так часто упоминала.

Вермишель проспала сладким сном младенца что-то около четырёх часов, прежде чем её разбудил доносившийся из коридора голос. Высунувшись из укрытия, словно принюхивающийся зверёк, она навострила слух.

— …во дворе сидела, я в окно увидела. Вить, всё совсем плохо, она как будто сама не своя. Не ругай её, пожалуйста…

— Главное, что она вернулась. Всё остальное можно решить. Лёша объяснял, что возможны… — дальше что-то неразборчивое.

— Но не так же, Витя! — изумлённый выдох Тихоновой. — Может, Лёша что-то с ней?..

— Не мели опять этой ерунды! — раздражённый мужской голос. — Лёша на конференции в Саратове уже пару дней, и ничего он с Мишель не сделал.

Вскоре за дверью раздались шаги. Вермишель съёжилась под одеялом: вот и всё. Сейчас всё закончится. Её вышвырнут, накричат, разорвут на куски, откуда она и пришла, вкусный обед будет последним приятным воспоминанием перед тем, как начнутся поиски настоящей Мишель…

Дверь приоткрылась. Кто-то зашёл в комнату, присел на кровать и положил ладонь на её плечо. Тёплая, тяжёлая, не агрессивная, — но Вермишель всё равно машинально съёжилась.

— Ты спишь? — вкрадчиво и осторожно спросил Тихонов. Рано или поздно всё равно придётся встретиться с ним лицом к лицу. Набрав воздуха в грудь, девушка медленно высунула голову из-под одеяла, посмотрев на мужчину.

Лет сорока-сорока пяти, Виктор Тихонов уже столкнулся с первой сединой на аккуратно подбритых висках. На носу сидели едва заметные тонкие очки, под круглым подбородком виднелась небольшая родинка. Одет он был в светлый вязаный жилет и белую рубашку. Проскользив глазами по его руке от плеча до ладони, Вермишель остановила взгляд на кольце на безымянном пальце.

— Ну привет, — сказал Тихонов, улыбнувшись.

Удивительнее всего было то, что Тихонов, увидев, что она проснулась, прикрыл двери в её комнату, оставив супругу снаружи. Постоянно оглядываясь и, кажется, опасаясь, что она может их подслушать, он сел ближе к Вермишель, доверительно понизив голос:

— Ты сделала это, да? То, о чём дядя Лёша говорил. Ты можешь мне рассказать, доченька.

Вермишель смотрела на него во все глаза, не зная, что и как ей нужно говорить. Несколько часов назад она решила играть в молчанку, чтобы случайно не выдать разницу между голосами Мишель и Веры Кашиной, но после встречи с Тихоновой её организм будто бы принял правила игры, и теперь Вермишель едва ли могла что-то произнести вслух даже если бы захотела. И уж тем более она не знала, о чём её спрашивает Тихонов, и о чём Мишель просил дядя Лёша.

Она медленно покачала головой, показывая пальцем на губы. Тихонов не удивился, покивав.

— Да, мама сказала, что у тебя шок. Это ничего. Ты в безопасности. Что бы ни случилось — здесь твой дом и мы всегда на твоей стороне.

«Что бы ни случилось» — как сладко для сердца Вермишели это звучало! Почти что как обещание, что, даже если она возьмёт и во всём сознается, никто её не осудит, её поймут и примут. Но страх потерять всё был сильнее. Нельзя опять на холод, нельзя опять на реку — одна мысль об этом заставляла всё внутри съёживаться и отторгать это. Нет, она ни за что туда не вернётся.

— Послушай, — тихим уверенным тоном говорил ей Тихонов, в глазах которого почему-то плясали искорки радости и какого-то детского восторга, — дядя Лёша скоро вернётся и обязательно поможет тебе. Если я всё правильно понимаю, то всё случилось, как он и предполагал.

Его голос понизился почти до шёпота, но то, о чём он сказал, заставило ноги Вермишель похолодеть до самых пальцев:

— Ты переродилась.

Он ласково погладил её по голове. Странные ощущения: у Веры Кашиной никогда не было отца, и прикосновения к её телу взрослых мужчин всегда скорее настораживали и напрягали. Однако от Виктора Тихонова действительно исходило неуловимое ощущение безопасности и уверенности: он не обидит её сам и не позволит обидеть кому-то ещё. Вермишель смотрела на него, не отрываясь.

— Ты стала другой, и это совершенно нормально, — сказал Виктор, — но ты всё ещё наша дочь, и мы тебя очень любим. Поверь, это никогда не изменится. Извини, что наговорил всякого перед твоим уходом… — приподняв очки вверх, Тихонов виновато поморщился, потерев переносицу пальцами. — Я не имел права такого тебе говорить. Прости, Мишель. Ты на меня сердишься?

Вермишель медленно покачала головой из стороны в сторону: она не сердилась на Тихонова, а скорее была растеряна из-за его слов о перерождении.

— Я скажу маме, что всё в порядке. Она будет настаивать свозить тебя к врачу, но, я думаю, это совсем не обязательно: вместо этого, как отдохнёшь, мы просто съездим до «Макдональдса» и я куплю тебе всё, что захочешь, — и Тихонов заговорщически подмигнул ей, показав пальцем знак «тсс». — Но маме не скажем, хорошо?

Глядя на него и не моргая, Вермишель осторожно кивнула.

Устраиваясь в наступившей тишине обратно под одеяло, она чувствовала себя странно. Каждую секунду она была готова, что её вышвырнут, и каждую новую секунду этого почему-то не происходило. Запах комнаты Мишель Тихоновой окутал её с головой, и рождённая несколько часов назад Вермишель проспала в чужой кровати так сладко и спокойно, как, наверное, не спала никогда в жизни. Так спишь, вернувшись в детстве с зимней прогулки, когда ладони всё ещё не раскоченели от снежных комков, в кончиках пальцев ног всё ещё теплится холод, а горячий мамин суп обжигает гортань; и когда после этого на тебя накатывает дремота, ты сворачиваешься где-то в уголке дивана под звук телевизора из соседней комнаты, и всё вокруг в эти моменты перед тем, как ты уснёшь, кажется комфортным и безопасным.

Вермишель снилась Алиса Кашина: она сидит на кухне в своём домашнем халате, читает какой-то журнал и одной рукой придерживает старую, ещё с советской квартиры, чашку с подписью «Любимой маме». Напротив неё сидит Мишель Тихонова: прямая, ровная и аккуратная.

— На физкультуру не опаздывай, — говорит ей Алиса. — А то эта постоянно забывает взять форму и бегает домой.

— Да, мама, — покорно кивает Мишель.

— Марго Семёновне не забудь занести деньги за питание. Эта постоянно тратит на ерунду.

— Хорошо, мама.

— С Вадимом не общайся. Эта постоянно к нему липла.

— Да, мама.

Весь этот диалог Вермишель будто бы наблюдает от третьего лица, стоя чуть поодаль — но в какой-то момент Алиса и Мишель поворачивают к ней головы, и на их лицах виднеется холодное равнодушие.

— Убирайся! — говорят они хором. Вермишель на какой-то момент замешкивается: она ведь уже убралась в комнате сегодня утром, чем они опять недовольны? Потом до неё доходит, что речь не про уборку. Алиса и Мишель угрожающе поднимаются с мест, и Вермишель кидается прочь, в коридор…

Проснувшись поздним вечером, Вермишель почувствовала, что вся подушка под ней насквозь мокрая.

Её обуревали странные ощущения: она чувствовала, что ей очень хорошо спалось и физически было крайне комфортно съёжиться под этим мягким тяжёлым одеялом, но на сердце после странного сна было так тревожно, что даже слегка кололо под рёбрами. Полежав какое-то время, Мишель решила выбраться до туалета по естественным нуждам организма. Свет включать опасалась, будто не хотела обнаружить своё присутствие в квартире, где теперь было уже темно. Только из гостиной доносились какие-то звуки и горел свет.

В ванной, умываясь, Вермишель нехотя посмотрела в своё отражение, и теперь уже показалась себе не такой безобразной. Да, лицо было немного красным после сна, но чистые волосы высохли и уложились, и даже их крайне скверное окрашивание теперь казалось просто немного неаккуратным. Из отражения на неё уставилась слегка уставшая и потерянная молчаливая девушка, вполне имевшая шансы быть симпатичной при других обстоятельствах. Вермишель представила, как каждое утро её предшественница стояла на этом месте, умывалась, чистила зубы и проводила все прочие гигиенические процедуры.

Во рту было как-то гадко. Наверное, стоит почистить зубы… но какая щётка принадлежит ей? Вермишель нахмурилась, оглядев пять зубных щёток, стоявших в стакане.

Логично предположить, что простая, чёрная и прямая как ручка, принадлежит Виктору. Какой ещё цвет щётки предпочтёт взрослый мужчина? Уж явно не светло-зелёный или бледно-голубой. А дальше начиналась чистая интуиция, в которой Вермишель не была сильна.

Возможно, стоит пойти и спросить у «мамы» или «папы»… Но стоит ли давать им ещё больше поводов для беспокойства? Вспомнив слова «папы», Вермишель вытащила все щётки в охапку и вышла из ванной, направившись к гостиной.

Горел свет. Доносились звуки идущего по телевизору фильма. Подойдя к проёму, Вермишель остановилась в тени, прислушиваясь к звукам. Неясно, почему ей хотелось скрыть своё присутствие, но в какой-то момент она стала напоминать себе убийцу, тайно пришедшую в логово к своей жертве, чтобы нанести удар.

…- Итак, один из основных принципов мифологии супергероев — это наличие супергероя и его альтер-эго, — звучало из колонок телевизора. — Бэтмен — это Брюс Уэйн, Человек-Паук — это Питер Паркер. Когда этот персонаж просыпается утром, он — Питер Паркер. Ему нужно надеть костюм, чтобы стать Человеком-Пауком. И именно в этом отношении Супермен стоит особняком. Супермен не стал Суперменом. Супермен родился Суперменом. Когда Супермен просыпается утром, он — Супермен. Его альтер-эго — Кларк Кент. Его костюм с большой красной буквой «S» — это одеяло, в которое его завернули в младенчестве, когда Кенты нашли его. Это его одежда. То, что носит Кент — очки, деловой костюм — это костюм. Это костюм, который Супермен носит, чтобы слиться с нами. Кларк Кент — это то, как Супермен видит нас. И каковы характеристики Кларка Кента? Он слаб... он неуверен в себе... он трус. Кларк Кент — это критика Супермена всего человечества. Что-то вроде Беатрикс Киддо и миссис Томми Плимптон.

— Ага. Суть ясна.

— Ты бы надела костюм Арлин Плимптон. Но ты родилась Беатрикс Киддо. И каждое утро, просыпаясь, ты всё ещё была бы…

— Мишель? — голос Тихонова вырвал Вермишель из транса и она слегка вздрогнула. Только потом поняла, что её силуэт отражается в стекле двери спальни, так что из гостиной её было видно. — Что ты там стоишь, заходи.

В гостиной был только «папа»: переодевшийся в домашнее, он сидел на диване с телефоном в руках и, видимо, впоглаза смотрел идущий чёрно-белый фильм, который Вермишель никогда не видела. Она вообще никогда не интересовалась кино. «Мамы» в гостиной не было.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил «папа».

Помявшись немного, Вермишель показала ему сжатые в руках зубные щётки, поводив между ними указательным пальцем. «Папа» недоумённо нахмурился.

— Что такое?.. — он не сразу понял, чего она добивается. Вермишель показала ему знак «тсс» с пальцем у рта, как он показывал ей сегодня у неё в комнате, а затем ещё раз вопросительно показала щётки. Спустя несколько секунд до «папы» дошло, и тот понизил голос:

— Ты спрашиваешь, какая твоя?

Вермишель коротко кивнула. Протянув руку вперёд, «папа» указал на слегка потрёпанную щётку с мягким фиолетово-розовым переливом. Отделив её от остальных, Вермишель с благодарностью улыбнулась Тихонову — впервые за время, когда оказалась здесь. И «папа» тоже растерянно улыбнулся в ответ, тоже показав ей «тсс» и подмигнув.