Вермишель: Перерождённая (джен)

Холод сковывал, обнимал, облеплял, проникал под кожу, под одежду, забирался чуть ли не под кожу, миазмами тянулся куда-то в области сердца. У Веры мёрзло, казалось, вообще всё, что обладало нервными окончаниями. Что не обладало — окоченело уже давным-давно.

Шагая по пустому зимнему парку, она не чуяла под собой ни дороги, ни ног. Падали с бесцветного неба невесомые хлопья и стояла вокруг такая непроницаемая тишина, будто Веру окунули в бочку с ледяной водой, да держали там, давя на затылок. Она даже не знала, куда шла, прежде чем оказалась на берегу обледенелой реки, занесённой снегом. Ветер здесь был ещё более беспощаден, чем под сенью деревьев. Съёжившись на какой-то лавке, Вера чувствовала сильную боль под ребром, чувствовала, что хочет заплакать, но за последние сутки наплакала уже столько, что всё внутри, казалось, высохло и устало источать из глаз влагу. Нос был заложен, глаза болели, пальцы ломило от холода — а выхода не было.

— Мама, — шептала Вера, закрывая лицо руками и чувствуя, как дрожат у неё губы, а из горла готовится вырваться полу-стон, полу-вой. — Мамочка… Это я виновата…

Сколько раз она проговорила это за последнее время, обращаясь к женщине, отошедшей в мир иной, которая когда-то родила её на свет? Верина мама, Алиса Константиновна Кашина, долго была единственным её другом и товарищем: сильная женщина, воспитавшая дочь в одиночестве и прошедшая через все кризисы двадцатых, не пережила инсульта, настигшего её в полном одиночестве в день, когда её единственная дочь, уйдя на уроки, забыла ключи от квартиры и не смогла попасть внутрь.

Ключей у Веры не было до сих пор: были пустота, холод и всепоглощающая, даваящая неумолимая вина, жрущая душу с хрустом смыкающейся пасти. По словам приехавших слишком поздно врачей, её маму отправили в больничный морг, где она до сих пор и находилась. Вера не вернулась в квартиру, не смогла себя заставить, но и в школу идти не было никакого смысла.

Бесконечно себя виня в произошедшем, Вера Кашина, сидящая в одиночестве на берегу реки, не находила ни единого выхода, кроме как остаться здесь и замёрзнуть намертво. Её не скоро хватятся. В городе у неё не осталось ни родственников, ни знакомых, а в классе, куда недавно перевелась, она ещё ни с кем не подружилась. Возможно, учителя через неделю забьют тревогу, объявят розыск или соседи будут стучать в квартиру… но какая разница? Ей уже всё равно.

Кажется, она успела закоченеть, кажется, перестала чувствовать руки и ноги, когда заплывший взгляд, устремлённый куда-то на снежную гладь реки, уловил вдалеке слегка выдающуюся точку. Без особого интереса Вера пыталась сфокусировать на этой фигурке зрение, и много времени прошло, прежде чем её замедленный холодом мозг определил: там человек. Это человек идёт по реке от одного берега к другому.

Ну человек. Ну и что.

Вера закрыла глаза, сохраняя хоть какое-то тепло под прикрытыми веками, но зная, что скоро вездесущий холод заберётся и под них, и его ничем не остановишь. Когда тело мёрзнет и дрожит — оно сопротивляется низкой температуре, но Вера уже много времени осознавала, что почему-то озноб её не бьёт.

До её ушей донёсся какой-то шум с другого берега. Заснеженные ресницы задрожали, Вера приоткрыла глаза. Вокруг стояла всё та же тишина, но теперь вместо фигурки вдалеке на середине реки была лишь пустота — и какое-то неразличимое тёмное пятно.

«Утонул.» — спокойно подумала Вера с полным отрешением.

Это не был полноценный всполох в её сознании: скорее маленький огонёк, от которого слабый костерок начал разгораться, хрустя сухой древесиной. Распрямив конечности вопреки холоду, Вера на трясущихся ногах поднялась и, шатаясь, медленно спустилась по снегу вниз, к кромке реки. Она не знала, что хочет увидеть, но изо всех сил приглядывалась вдаль, туда, где исчезла фигурка. Не показалось ли ей, не сыграл ли заснеженный пейзаж дурную шутку? Нет, теперь она ясно видела расползавшееся по льду на реке пятно. Кто бы там ни был, он точно ушёл под воду и, вероятно, даже не попытался позвать на помощь. Спасать его теперь было бессмысленно.

«Опять опоздала», — подумала Вера, не чувствуя никакой вины за собой перед утонувшим незнакомцем. Что она могла сделать, ринуться за ним и кричать, чтобы остановился? Тогда лёд под их весом треснул бы быстрее.

Хуже всего, когда она опустила глаза вниз, под ноги, было заметить чуть правее от неё дорожку следов, похожих на её собственные, уходящую вниз, к реке, прямо к тёмному пятну. Подойдя к следам, Вера зачем-то примерилась, откуда они шли, и заметила в сугробе какие-то вещи, уже присыпанные белой снежной пудрой.

Непохоже было на мусор. Рассмотрев поближе, Вера опознала аккуратно сложенное красное пальто и берет, а также небольшую школьную сумку — судя по виду, женскую. Снова глянула на пятно вдалеке.

Аккуратно отложив пальто с беретом в сторону, Вера раскрыла рюкзак, заглянув внутрь. Несколько рабочих тетрадей, исписанных убористым почерком: кажется, девушка была на класс младше неё, девятый или восьмой. То, что это девушка, уже не оставляло никаких сомнений, парни так не писали. Судя по обложкам, рюкзак и все учебники и тетради в нём принадлежали кому-то по имени…

«Мишель Тихонова».

«Мишель… — подумала Вера, мёрзлыми пальцами листая холодные тетрадные листы, исписанные алгебраическими формулами или сочинениями. — Что за имя такое в наших краях? Иностранка? А почему фамилия русская?..»

Она оглянулась по сторонам, ища, не идёт ли кто. Никого: только пустая молчаливая древесная чаща, окружающая выдающийся в реку участок суши. Что вообще делать в таких ситуациях, кому звонить, кому сообщать, если эта Мишель уже несколько минут как утонула?

Сердце опять сдавило. Быть причастной ко второй смерти за такой короткий промежуток времени… может быть, она проклята, и ей самой стоит пойти и утопиться? Вера сложила тетрадь обратно в рюкзак и закрыла молнию.

Какая, в конце концов, разница, где замерзать — здесь или там, в речной глубине?

Вера уже обдумывала расстегнуть свой пуховик, как услышала какой-то неясный писк.

Телефон звонил. Но её собственный был разряжен уже пару часов как… Нет, звук доносился не из кармана, а из-под пальто. Это звонили девушке.

«Нужно взять. Нужно всё им сказать.» — с тяжёлым сердцем подумала Вера, найдя в кармане простую кнопочную вибрирующую «Нокию». Номер звонящего был подписан как «Ма» и в дополнительных пояснениях не нуждался.

Надавив на клавишу — как же непривычно ощущалось после смартфонов, где всё смахивалось вверх и вниз — Вера дрожащей рукой поднесла «Нокию» к уху… и с ужасом почувствовала, что ни звука из горла выдавить не может. Пытается — но лишь холодный пар прорывается наружу, как из клапана, а шею так сковало холодом, что ни слова не получается произнести. Да и что говорить?

— Алло? — обеспокоенный женский голос донёсся из трубки. — Мишенька, ты где? Родная, мы с папой тебя потеряли…

«Мишенька. Надо же, какое для этой Мишель милое сокращение придумали. Нет чтобы нормальное имя дать… Чёрт, что за глупые мысли.»

Вера предприняла ещё одну попытку издать хотя бы звук, но получилось лишь покашлять, после чего горло снова сдавил спазм.

— Мишенька, ну хватит, — слёзно просила женщина на другом конце провода. — Ну родная, вернись. Папа погорячился, но он всё для тебя сделает. Ты же понимаешь, что у него много работы, но и он, и я — мы очень тебя любим. Да, мы не идеальны, мы делаем ошибки, но я много раз тебе говорила: ты наш первый ребёнок, мы сами ещё не опытные во многих вещах. Но мы очень стараемся, Мишель.

Что-то странное и щемящее было в этом признании: никогда ещё Вера не слышала, чтобы чьи-нибудь родители признавались в подобном хоть кому-нибудь. Хотя, вроде, это так просто… а почему они этого не делали?

— Мишель, — вздохнула женщина, шмыгая носом, — мы с папой очень тебя ждём. Возвращайся пожалуйста.

«Мы с папой тебя ждём. Возвращайся.» Что-то было в этих словах совершенно магическое, отчего Вере так сильно захотелось, чтобы Мишель была жива, чтобы не пришлось ей рассказывать незнакомой женщине, что единственный ребёнок их неопытного брака сегодня в полной тишине ушёл под воду по вине Веры Кашиной. Но что она могла?

Голос наконец прорезался.

— Прости, мам, — Вера шмыгнула носом, выговорив эти слова, и почувствовала, словно случайно задела свежую рану. — Прости…

— Мишель, заинька моя, всё хорошо! — горячо заверила её женщина, едва услышав её хриплый с мороза голос. — Всё хорошо, милая, мы с папой нисколько не злимся! Пожалуйста, возвращайся домой. Мы ничего не скажем Лёше, а на ужин я испеку твою любимую пиццу и мы всё обсудим. Хорошо? Я обещаю, мы не будем тебя ругать. Только вернись.

Всё было совсем не хорошо. Вера, стоящая на берегу с телефоном в руках, чувствовала, будто сама уходит под воду и неудержимо тонет. Перевела взгляд на тёмное пятно вдали. Эту незнакомую Мишель дома ждали родители: неопытные, но готовые признать свои ошибки и дать дочери всю любовь, на которую способны, не идеальные, но искренне беспокоящиеся.

— Прости, мама, — шепнула Вера в трубку, закрывая глаза и чувствуя, как предательски дрожит её подбородок, а к горлу подступают новые слёзы. — Прости…

И, пережив громкий всхлип, она подняла глаза к небу, дрожащим голосом сказав:

— Я приду.

**

Мишель Тихонову не пришлось искать в соцсетях или искать на чужих фотографиях: её аккуратный паспорт обнаружился в боковом кармашке рюкзака. С его страниц смотрела на Веру серьёзная молодая светловолосая девушка с вьющимися волосами и открытым широким лбом. У Веры были каштановые волосы, но она знала, что их можно покрасить и завить — благо сильно подстригать не нужно было, у Веры они были совсем чуть-чуть длиннее. Вот только денег на салон у неё не было, как и ключей от дома…

Постепенно разработав в голове план, Вера от и до изучила паспорт Мишель, заменив свой пуховик на её пальто, на свою голову надев берет (который от мороза, надо сказать, голову спасал плохо), а свой рюкзак оставив заместо её сумки в сугробе. Удаляясь от тёмного пятна на середине реки, Вера вышла на вычищенную дорогу, не став оглядываться: она была Орфеем, которого лишний оборот на Эвридику мог навсегда заточить в холодном аду.

Она не смогла спасти Мишель, но сможет — хотя бы на время — спасти её родителей от горя потери их дочери. Она не смогла спасти маму, но спасёт хотя бы себя. С тяжело бьющимся, как похоронный набат, сердцем Вера направилась к ближайшему продуктовому магазину.

Это был магазин без фирмы, уникального названия и, возможно, даже без владельца: самые безымянные и безыдейные «Продукты» продавали как еду и алкоголь, так и предметы первой необходимости вроде зубных щёток, влажных салфеток, губок для мытья и, к удаче, краски для волос. Выбрав самый светлый оттенок, Вера пошарила по карманам пальто. Телефон, связка ключей, какой-то чек из магазина, две холодные монетки — ни карты, ни денег, чтобы оплатить краску. Во внутренних карманах тоже ничего не обнаружилось, так что новорождённая «Мишель» решилась на то, на что, вероятно, никогда бы не решилась Вера Кашина: она с твёрдой уверенностью сунула коробку с краской в недра сумки, воровато оглядевшись по сторонам, не стал ли кто свидетелем её преступления.

Она не столько боялась, что её поймают и арестуют, сколько что её остановят на пути к её плану.

«Что я им скажу? — лихорадочно думала Вера, выбегая прочь из магазина и чувствуя на себе тяжёлый взгляд тучной продавщицы, которая, если что и подозревала, то не собиралась совершать лишних телодвижений. — Я же этих людей не знаю. Меня спалят как нехер делать. Дырявый план. На что я рассчитываю? У неё же наверняка родинки какие-то были, пятна, аллергии… Господи…»

С выглядывающей из сумки Мишель коробки с краской на Веру смотрела половиной лица улыбающаяся во все зубы модельная блондинка, будто бы насмехающаяся над её безумным замыслом. Чем дольше Вера думала об этом, шагая по направлению к торговому центру «Чайка», тем твёрже понимала: всё настолько бессмысленно, что и начинать не стоило. Мимо прошли какие-то младшеклассники, обсуждавшие компьютерные игры:

— Это как монстр из «Амнезии», который… — и они удалились, так что остального разговора Вера не расслышала. Но и этого ей хватило, чтобы заронить в голову нужную мысль.

Амнезия.

…Заперевшись в туалете торгового центра, Вера как умела приступила к окрашиванию головы. Вертясь перед замызганным исписанным зеркалом, она нанесла на волосы состав, как умела (особенно тяжелым было покрасить затылок), долго ждала, сидя на захлопнутом унитазе, пока краска впитается, каждый раз замирая, когда ручку кто-то снаружи дёргал, но не издавая ни звука. Молилась, чтобы не пришли вскрывать дверь охранники, застав внутри весьма странное зрелище. Всё это время она лихорадочно продумывала легенду, которая бы объяснила и пропажу Мишель из дома, и её странный внешний вид по возвращении, и полное отсутствие знаний о деталях её биографии.

Легко сказать «у меня амнезия». Но что, если её родители сразу потащат её по врачам? Анализы и отсутствие повреждений мозга сразу всё выдадут: нет у неё никакой амнезии, а анализ крови или мочи подскажет, что это вообще не Мишель. И что потом? Веру сочтут убийцей, пособницей смерти невинной девушки? Тюрьма, суд, колония, психлечебница?

Нет, решительно подумала Вера, поднимаясь и исподлобья глядя на себя из зеркала. Настоящая Мишель мертва — теперь миру предстоит разбираться с той, что вместо неё появилась. Пусть все думают, что это Вера Кашина от бессилия и безысходности утопилась там в реке, оставшись без семьи и друзей. Но пусть хотя бы на время, хотя бы на пару дней родители Мишель, обеспокоенные пропажей, получат шанс объясниться перед своей дочерью, поверят, что она рядом с ними.

А потом Вера что-нибудь придумает.

…Сказать, что результат окрашивания в экстремальных условиях получился ужасающий, — значит ничего не сказать. Блондинка с коробки всё продолжала издевательски улыбаться, а из зеркала вместо аккуратной светловолосой Мишель на Веру смотрело взлохмаченное мокрое бледное чудовище, чьи волосы определённо стали светлее, но из-за изначально каштанового оттенка теперь необратимо отдавали лёгкой рыжиной, а часть прядей вообще не захотела подкрашиваться. Удивительно, что в наборе краски обнаружились дешёвые парикмахерские ножницы, а вот расчёски не доложили. Так что Вера как могла обкорнала края своих волос, чтобы сократить их длину, как на фото в паспорте — а вот причесать их и уложить было уже не в её силах.

«Кого я обманываю? Себя. Разумеется, я пытаюсь обмануть себя. Это какой-то пиздец.»

Для того, чтобы стать хоть немного похожей на отражение в зеркале, Мишель Тихонова с фотографии в паспорте должна была пройти через ужасные испытания, либо посетить худший салон красоты во вселенной. Тяжело дыша, Вера смотрела на получившийся полуночный кошмар, потирая красные глаза и чувствуя, что блондинка с коробки, увидев результат, явно бы вернула заплаченные за фотосессию деньги. Сжав её и смяв в кулаке, Вера отшвырнула коробку прочь. Нужно сворачивать эту затею, у неё ничего не выйдет. Нужно было остаться там, на холоде, и замёрзнуть, никому не доставляя проблем.

«Я приготовлю пиццу…»

Желудок предательски заурчал. Она ничего не ела уже второй день и мысли о вкусной домашней пицце звучали настолько соблазнительно, что рот наполнялся слюной почти мгновенно. В то же время, Вера, — потрёпанная, испачканная, мокрая и заплаканная, — глядя из зеркала в тесную каморку туалета, понимала, что ради одного ужина так жестоко обманывать родителей Мишель бесчеловечно.

Вера покусала потрескавшиеся губы, в который раз оглядывая свой жалкий внешний вид. Зачем ей идти к чужим людям, в чужую жизнь, притворяться чужим человеком, играть какие-то роли? Но вот что странно: в какой-то момент, взглянув на себя в зеркало, девушка вдруг поняла, что, пусть и не стала хоть сколько-нибудь похожа на Мишель Тихонову, но теперь она нисколько не похожа и на старшеклассницу Веру Кашину: может быть, не всегда красиво одетую, но всегда заботящуюся о своём внешнем виде. Нечто среднее: ни то, ни другое. Необернувшийся Орфей, успешно сбежавший из адского плена, и понявший, что поверхность, куда он стремился так сильно, ему противна. Чудовище без Франкенштейна с бледными спутанными оборвышами вместо волос.

Вермишель. Было бы смешно, если бы не выглядело настолько отвратительно и жалко.

— Я — Мишель Тихонова, — спокойно произнесла Вермишель, глядя в отражение сквозь мокрые вязкие пряди. — Я — Мишель Тихонова. Меня зовут Мишель Тихонова. Моё имя Мишель Тихонова. Как меня зовут? Мишель Тихонова.

Она повторяла это десятки, сотни раз, мысленно и вслух, уверенным голосом и почти шёпотом, срываясь на хрип, но прокашливаясь и предпринимая ещё одну попытку, будто каждое убеждение должно было постепенно превратить её в Мишель. То, что она не стала на неё похожа, почти погрузило её в отчаяние, но то, что она теперь перестала походить на Веру Кашину, немного приободрило её.

Может быть, с момента пропажи с ней произошло нечто жуткое, о чём она не хочет вспоминать. Может, она сама не знает, как оказалась в таком ужасном состоянии. Волосы? Она просто в чём-то их испачкала, вот и всё. И вообще давно хотела сменить причёску. Обдумывая предложение за предложением, легенду за легендой, реплику за репликой, Вермишель постепенно приходила к мысли, что ей нужно вести себя как можно более неадекватно с самого начала, чтобы впоследствие её странные действия ни у кого не вызывали вопросов. Но насколько «неадекватной» нужно быть, чтобы всё выглядело естественно?

Прошло два часа и сорок семь минут, когда обновлённая Вермишель — всё такая же оборванная и безобразно покрашенная, но постаравшаяся причесаться как смогла — покинула туалет торгового центра, оставив после себя внутри забитую волосами раковину, использованный набор для окрашивания волос, испачканное зеркало, смятую коробку из-под краски в углу, с которой продолжала непреклонно улыбаться безымянная блондинка. Шагая и слегка прихрамывая на замёрзших ногах, Вермишель не смотрела в глаза проходящим мимо людям, косящимся на неё странно.

«Моё имя Вер… Мишель Тихонова, я сегодня утонула в реке. Моё имя Мишель Тихонова, я возвращаюсь в дом своих родителей.»

Глядя на себя из стёкол, отражений в металлических дверях машин, из зеркал магазинов и с экранов камер видеонаблюдения, она отчётливо понимала, что отныне, выйдя из этого безобразного туалета торгового центра, как из утробы, она действительно представляет из себя нечто среднее между личностями Веры Кашиной и Мишель Тихоновой, к смертям которых была причастна. Ни та, ни другая, ни живая, ни мёртвая. Она — Вермишель.

«Это имя вполне мне подходит, — думала она спокойно. — Я Вермишель. Я — Вермишель.»

Вермишель Перерождённая.