Бабочка в изумруде (гет)

Мирабель очнулась лежа на земле. Ничего не болело, хотя в нее, кажется, должен был врезаться автобус — видимо, сеньор Ортис успел затормозить, так что она максимум себе юбку испачкала. Облегченно переведя дух, Мирабель рискнула приоткрыть глаза и нахмурилась — автобуса не было. И очков, собственно тоже, и даже обшарив траву, она не смогла их найти. Мирабель осторожно, придерживаясь за курятник, встала, отряхивая юбку, и застыла, сверля взглядом огромный валун на дороге.

Она прекрасно знала этот валун, и знала, что его еще лет десять назад откатила в сторону Луиза, чтобы расчистить путь из Энканто. Мирабель медленно огляделась: не было новых домов, тех, что появились после того, как раскрылись горы. И, в общем-то, самого прохода сквозь горы тоже не было.

— Вот черт, — прошептала она и тут же, ойкнув, зажала рот ладонью. Не стоило богохульствовать — во всяком случае, пока она не поймет, что вообще случилось. Мирабель, снова обшарив землю под ногами, двинулась вперед, щурясь, чтобы не споткнуться. Город казался непривычно-тихим, но вскоре до слуха донесся шум голосов, и Мирабель ускорила шаг — да, на площади перед церковью собралась целая толпа. И в этой толпе мелькнуло знакомое до щемящей боли в сердце зеленое пятно — Бруно!

Мирабель быстрым шагом направилась к нему, лавируя среди людей, которые казались чуточку знакомыми — не лицами, которых она все равно бы не разглядела без очков, а голосами и интонациями.

— Простите, простите я сейчас… — Мирабель, протиснувшись между каким-то парнем и девушкой, торопливо схватила Бруно за руку. — Дядя Бруно, наконец-то…

Она осеклась, сообразив, что рука, которую она держит, слишком непривычная: Мирабель знала руки Бруно так же хорошо, как свои, она привыкла считывать подушечками пальцев каждую шероховатость, каждый миллиметр кожи, огрубевшей за столько лет работы с песком и инструментами, и сейчас она этого просто не чувствовала. А когда Бруно обернулся к ней, глядя из-под капюшона, сердце у Мирабель шлепнулось куда-то в недра желудка: потому что оно казалось тоже каким-то неправильным.

— Дядя? — переспросил он, и Мирабель прошибло холодным потом: потому что это был голос Бруно, и, одновременно, не его — слишком молодой, слишком звучный. А Бруно (или не-Бруно) обернулся к рыжеволосой девушке в белом платье. — Пепита, я чего-то не знаю о тебе? Я уже стал дядей?

— Иди ты к черту, Брунито! Ты с ума сошел? — взвилась девушка, в которой Мирабель с каким-то запоздалым озарением узнала свою тетю Пепу. В свадебном платье. О, Господи. — Ты на что намекаешь?!

— Ну…. Это не я, а ты тут потеешь, как грешница в церкви…

— Ты хочешь сказать, что я — грешница?! — рявкнула тетя Пепа и небо расколола молния.

«Мы женились в ураган…» — пронеслось в голове у Мирабель и в следующую секунду на Энканто обрушился шторм.

После того, как ее чуть не сбило с ног порывом ветра, а одежда насквозь промокла от залпа ледяного дождя вперемешку со снегом, Мирабель, оглядевшись нырнула под стол, который не перевернуло ураганом. Как оказалось, не она одна нашла там убежище — вслепую поднырнув под мокрую скатерть, Мирабель врезалась в кого-то — и, судя воплю, это был парень.

— Простите, я ничего не вижу! — быстро выпалила Мирабель, убирая мокрые кудри с лица и щурясь. Желудок сжался до размера булавочной головки, стоило разглядеть знакомый блеск очков и синюю ткань костюма. — Па…

Она прикусила язык, и Агустин, еще не ставший ее папой, торопливо замахал руками, врезавшись кистью в столешницу:

— Ничего, все в… ой, рука! В порядке, сеньорита, главное, очки целы.

— А у меня потерялись, — растерянно отозвалась Мирабель, изо всех сил вглядываясь в молодое и совсем непривычно лицо ее будущего отца. Агустин, охнув, захлопал себя по бокам и вытащил из кармана деревянный футляр:

— Это ужасно. Вот, сеньорита, может, вам подойдут.

Мирабель трясущимися руками надела очки, зная, что они сядут идеально — плохое зрение она унаследовала от папы, и это было одним из тех недугов, которые мамина еда не могла исцелить. Мир наконец-то стал четким и ясным, и она с жадностью всмотрелась в лицо Агустина. Он был еще таким молодым, таким нескладным, и, Боже, он был таким неуклюжим — на рукаве его синего пиджака она заметила прореху, и чуть не разревелась от невнятной смеси умиления, ужаса и радости.

— Все хорошо? — спросил Агустин, и Мирабель, очнувшись, закивала. — Просто стекла могут не подойти, но пока это лучшее, что я могу предложить…

— Все отлично, спасибо, — быстро сказала Мирабель, снова чудом успев поймать так и рвущееся с языка «папа».

Ревущий ветер и ливень стихли, и край скатерти взмыл вверх — обернувшись, Мирабель уставилась на свою маму. «Она так похожа на Луизу!» — пронеслось в голове, а следом промелькнула мысль, что и сама Мирабель на нее похожа, и Хульета ведь это наверняка заметит, и, Боже, как ей вообще объяснить кто она и откуда тут взялась?!

— Тин, ты цел… о, сеньорита, вы в порядке? — обеспокоенно спросила мама — то есть, еще не мама, и Мирабель слабо пискнула, кивнув. Она выползла из-под стола, понимая, что юбка превратилась в полный кошмар, а про волосы лучше вообще не думать, когда ее пригвоздил к месту знакомый, рвущий душу голос:

— Что здесь произошло?

Мирабель медленно обернулась, глядя на абуэлу (которая конечно еще не стала абуэлой) Альму. Ей сейчас было пятьдесят лет, если Мирабель правильно помнила семейные хроники, и… она еще никогда не видела ее настолько молодой. Волосы Альмы, завернутые в тугой пучок, еще не стали полностью седыми, лицо не избороздили морщины. В черном платье, на котором ярким золотом блестел медальон с портретом абуэло Педро, черной шалью на плечах, Альма смотрела на своих детей невыносимо строгим и суровым взглядом.

— Мама, это Бруно! Он сказал…

— Я пошутил! — огрызнулся Бруно, и Мирабель уставилась на него, понимая, что еще секунда — и она начнет истерически ржать, как ослица. Он был таким… странным. Черноволосый, еще не сутулящийся, с молодым лицом и голосом, без своих неизменных крыс на плечах и в складках руаны. И даже руана была целой и ослепительно-зеленой.

— У тебя дурацкие шутки! — взвилась Пепа, и в небе снова прокатился рокот грома.

— Пепа! Хватит моросить. Бруно, ты же знаешь, что твоя сестра нервничает, а когда она нервничает, то не может контролировать эмоции. Тебе не стыдно? — абуэла… то есть, Альма перевела взгляд на Хульету. — Никто не пострадал?

— Нет, мама, все в полном порядке, — успокаивающе ответила Хульета, заботливо отряхивая пиджак Агустина. — Все целы, Пепа немножечко переволновалась, а Бруно немного неудачно пошутил…

— А ты кто такая? — Альма в упор уставилась на Мирабель, и та невольно попятилась. Она привыкла к абуэле Альме, которая, при всей своей строгости и несгибаемости, была готова защищать семью (и саму Мирабель, как ее часть) от любых невзгод, но сейчас Мирабель впервые видела перед собой сеньору Альму. И впечатление было… пугающим. — Откуда ты взялась?

— Она пришла и сказала, что я — дядя. Что еще я мог подумать, — проворчал Бруно, складывая руки на груди, и Мирабель в глубине души возмущенно вскинулась: фактически, она не ошиблась, она просто немного промахнулась!..

— Я жду ответа, — с нажимом произнела Альма, и Мирабель сглотнула. Ей хотелось броситься ей на шею со слезами и воплем: «Абуэлита, ты жива!» но она понимала, что это слегка неуместно.

— Я… я тут… случайно, — заикаясь произнесла Мирабель. — Меня сбила «Коза».

Альма перевела взгляд на кого-то в толпе:

— Сеньора Розаура?

— Клянусь Богом, я заперла коррель! — торопливо отозвалась какая-то женщина в кружевной мантилье. — Осито, ты не трогал веревку?

— Нет, мама! — с возмущением в голосе ответил парень, и Мирабель уставилась на молодого сеньора Освальдо Ортиса, который сейчас явно не тянул на «сеньора». И он не был толстым — рослый, крепкий парень с круглым лицом, вот только голос почти не изменился.

— И какая же коза тебя сбила? И кто ты такая? — сухо поинтересовалась Альма, и Мирабель, все еще пришибленная ситуацией, ляпнула первое, что пришло в голову:

— Я Мирабель Ортис. Ой.

— Ортис?! — в один голос произнесли сеньора Розаура и Освальдо и переглянулись.

— Ортис? — с сомнением повторила Альма, и Мирабель мысленно взмолилась всем святым, а особенно Святому Генезию, покровителю всех актеров и лицедеев.

— Мирабель Ортис, да. И меня сбила какая-то… дикая коза.

— Откуда ты здесь взялась? Кто пришел с тобой? Сколько вас? — Альма не сводила с нее сурового взгляда, и Мирабель невольно поежилась.

— Я… одна. Четное слово, аб…абсолютно одна. Я из… — Мирабель бы не удивилась, если бы у нее из ушей начал валить пар — ей казалось, что ее мозг вскипел, как забытый на печи суп. — Из Антьокии.

Сеньора Розаура охнула, прижав руки к груди:

— А ведь у моего Кристо брат в Антьокии живет!

— Альберто Луис, — Мирабель порадовалась тому, что в ее время сеньор Ортис был настолько словоохотливым человеком, что о своей семье рассказывал на каждом шагу. Сеньора Розаура снова ахнула, закивав:

— Да, верно! Ох, деточка, так ты что… Дочка его?! А как сеньор Альберто? Как сеньора Маруха?...

— Подождите. Почему ты оказалась здесь? — Альма чуть прищурилась, и Мирабель очень захотелось стать маленькой и незаметной, как песчинка.

— Я… ну, мы… то есть, я ушла и… в общем, я шла. И…

— И тебя сбила коза, — закончил за нее Бруно с легким раздражением в голосе, и Мирабель возмущенно зыркнула на него. Было очень сложно принять этого Бруно, помня о том Бруно.

— Да, меня сбила коза, я упала, потеряла очки, и я прошу прощения, что стала причиной… ссоры. И… и всего, — она взмахнула руками, обводя лужи и горы листьев и сорванных ветром веток.

— Хочешь сказать, что ты сама перешла через горы? — Альма продолжала прищурившись разглядывать ее, и Мирабель почувствовала, как по спине катится капля — не то пота, не то от мокрых волос.

— Донья Альма, чудеса порой случаются, — раздался мягкий, спокойный голос, и Мирабель уставилась на двух мужчин в одеянии священников — и если того, что был совсем старым, она не знала, то вторым был падре Себастьян Флорес. С выбритой на макушке тонзурой. Мирабель настолько привыкла видеть падре лысым как коленка, что сейчас просто не могла перестать смотреть на него. — И если Господу нашему было угодно, что падре Себастьян явился в Энканто, чтобы возглавить приход после меня, то, возможно, ему было так же угодно, чтобы эта молодая девушка пересекла горы.

— Пути Господни неисповедимы, — произнесла Альма, и плечи ее чуть-чуть расслабились. — Значит, ты Мирабель Ортис, дочь Альберто Луиса и Марухи? Племянница сеньоры Розауры?

— Да, аб… сень… донья Альма, — Мирабель запуталась, как правильно обращаться к этой Альме, но надеялась, что не ошиблась. Зашуршала ткань, раздались шаги, и рядом с ней встала сеньора Розаура — пухленькая, миловидная женщина, которая казалась ровесницей абуэлы. То есть, этой сеньоры Альмы. Мирабель с отчаянием подумала, что еще немного — и она точно сойдет с ума от этой путаницы.

— Сеньора, Кристо говорил, что у его брата и Марухи родилась девочка, а я смотрю — ну вылитый Кристо в молодости, тот же нос и подбородок! И щурится так же, — торопливо произнесла она, и Альма кивнула:

— Хорошо. Она может остаться. А теперь, дамы и кабальеро, полагаю, нам пора войти в церковь и провести, наконец, венчание моей дочери и ее жениха, — Альма вскинула голову знакомым до спертого дыхания жестом, и Бруно, перестав отжимать на себе руану, снова взял Пепу под руку, чтобы отвести к алтарю. Мирабель двинулась к церкви рядом с сеньорой Розаурой и Освальдо, которые шепотом ее расспрашивали о Альберто Луисе, Марухе, Антьокии и обо всем что в мире делается, и Мирабель окончательно взмокла, выскребая из памяти все рассказы будущего сеньора Освальдо, ругая себя, что не слишком вслушивалась в его болтовню.

Внутри церкви хватало луж, листьев и прочего мелкого мусора, чтобы Мирабель снова начала испытывать угрызения совести. У алтаря стоял еще-не-дядя Феликс — чуть худее, чем Мирабель его знала, но с той же самой ослепительной улыбкой, от которой над головой у Пепы мгновенно засверкала радуга. Мирабель заняла свое место рядом с сеньорой Розаурой и Освальдо, чувствуя взгляды всех остальных жителей Энканто. Да уж, появление у нее получилось действительно фееричным. Мирабель низко наклонила голову, слушая литургию, и вскоре внимание жителей переключилось на невесту и жениха, над которыми то повисало полупрозрачное облачко, то снова сияли радуги. Мирабель лишь раз рискнула чуть-чуть приподнять голову и глянуть в сторону алтаря — Бруно стоял рядом с сеньорой Альмой, глядя куда-то в пол.

После свершившегося Таинства, Мирабель вышла из церкви, растерянно моргая — яркий солнечный свет, отраженный от луж, на мгновение ее ослепил. Новоиспеченные муж и жена в окружении музыкантов (Мирабель машинально отметила, что среди тромбонов, гитар и флейт не звучал аккордеон) и горожан двинулись в сторону Каситы, и сеньора Розаура потянула Мирабель за собой к остальным празднующим.

— Бруно. Я думаю, будет разумно, если ты останешься и поможешь падре Хосе и падре Себастьяну убрать в церкви, раз по твоей вине случился этот ураган, — услышала она строгий голос Альмы и обернулась — Бруно с равнодушным видом кивнул, возвращаясь в церковь. — Сеньорита?

— Донья Альма, — Мирабель затормозила, краем глаза видя Освальдо, остановившегося рядом. — Я ведь тоже виновна в… этом. Мне тоже следует остаться и помочь привести церковь в порядок… да?

— Деточка, ты ведь не виновата, — ласково произнесла сеньора Розаура, но осеклась, заметив короткий кивок Альмы:

— Умение признавать свою вину весьма ценно, сеньорита. Спросите падре Хосе Рестрепо, что скажет он.

Мирабель шепотом заверила сеньору Розауру и Освальдо, что все в полном порядке и она все равно не знает ни сеньору Пепу (ложь), ни сеньора Феликса (и снова ложь) и на свадьбе точно будет лишней (а вот это было близко к правде). Падре Рестрепо разрешил ей выметать мусор, отрядив Бруно вытирать лужи, и вместе с падре Флоресом занялся свечами.

Мирабель, привычно схватив метлу, начала старательно выметать листья и мусор, то и дело косясь в сторону Бруно, который снял руану, чтобы ее не испачкать, оставаясь в темно-красной рубашке и штанах. Постепенно Мирабель начала осознавать суровую действительность: ее каким-то немыслимым образом забросило почти на сорок лет назад, в те времена, когда ее родители были молодыми. Монотонная работа метлой прекрасно помогала навести порядок в голове, и Мирабель начала вспоминать всю семейную историю. Раз тетя Пепа и дядя Феликс сегодня поженились, это значит, что ее родители уже полгода как женаты. А еще это означало, что через год на свет появятся Исабелла и Долорес…

Метла выпала из рук, и Мирабель, покачнувшись, осела на низенькую скамеечку, часто сглатывая. Ее старшая сестра родится только через год, а она сама — еще через пять лет. И… что станет с ней — со взрослой Мирабель? А вдруг она растворится в воздухе?

— Дитя, тебе дурно? — заботливо поинтересовался падре Рестрепо, и Мирабель покачала головой, снова поднимаясь на ноги:

— Голова… чуть-чуть закружилась.

Чуть скрипнула дверь, пропуская Бруно, который выходил, чтобы вылить грязную воду из ведра. Он бросил в сторону Мирабель один короткий взгляд и отвернулся, буркнув:

— Иди-ка ты в Каситу. Наш дом, прямо по дороге. Еда моей сестры тебя исцелит.

— А? — Мирабель бессмысленно уставилась на него, все еще размышляя о своем совсем непонятном будущем, и Бруно чуть пожал плечами:

— Наверное, ты заметила, что у нас тут не совсем обычная деревня. Или ты привыкла к неожиданным ураганам средь ясного неба? — поинтересовался он с явной язвительностью в голосе, и Мирабель встряхнулась. Действительно, будь она совсем посторонним человеком, она бы… удивилась, мягко говоря, что облаку над головой, что радугам.

— Я думала, что мне показалось, — коротко ответила она, снова принимаясь мести листья, прилипшие к мокрому полу. — Значит, вы умеете управлять погодой?

— Моя сестра. Другая сестра лечит едой.

— А ты? — Мирабель коротко оглянулась на Бруно, заметив неодобрительный взгляд падре Флореса и тут же принялась скрести прутьями усердней.

— Я не управляю погодой и не лечу едой, — сухо ответил Бруно, отжимая тряпку в ведро.

— Но хорошо моешь пол, — поддела его Мирабель, и он дернул плечом:

— Ты угадала, мой истинный дар — идеальная уборка.

«Твой истинный дар — актерство!» — чуть не ляпнула Мирабель, но прикусила язык. Если после сегодняшнего дня она себе его не откусит — это можно смело считать достижением.

Мирабель вымела кучу листьев за порог церкви (предварительно убедившись, что рядом никого нет), и отерла пот со лба. Наверное, и правда стоило пойти к Касите, к своим новоявленным родственникам, но… Она оглянулась — Бруно вышел с ведром, плеснув его в сторону, и Мирабель заметила несколько грязных пятнышек на его рубашке — и совершенно грязные штанины.

— Прости, что… ты из-за меня пропустил свадьбу сестры, — с раскаянием произнесла она, и Бруно пожал плечами:

— Ничего страшного. Я бы и так не остался на фиесту.

— Почему? — машинально спросила Мирабель и осеклась: Бруно бросил на нее острый взгляд.

— Давай мы не будем зря тратить время? — устало предложил он. — Да, ты здесь человек новый, ничего не знаешь, так позволь тебе объяснить: половина нашего города, и кстати, он называется Энканто, меня терпеть не может, а другая половина — боится. Через пару дней, может, неделю, ты вступишь либо в лагерь первых, либо вторых, и будешь ходить мимо меня, скрутив кукиш за спиной от злого глаза. Поэтому давай обойдемся без этого бессмысленного дружелюбия.

Мирабель, вытаращившись на него, возмущенно вздохнула. Насколько проще было в ее времени, где Бруно был гораздо мягче, и… и не смотрел на нее, как на врага народа.

— Ух-ты. Я даже теряюсь в догадках, и за что же тебя недолюбливает половина Энканто, — произнесла она, и Бруно сделал широкий жест рукой:

— Прекрасно, мы уже определились с тем, к какому лагерю ты примкнешь. Видишь, как удачно я тебя избавил от лишних раздумий.

— Главное, чтобы между нашими лагерями не началась гражданская война, — ляпнула Мирабель и вздрогнула: Бруно резко вскинул голову.

— Не смей!.. — он смолк, тяжело дыша, и чуть спокойней договорил. — Не стоит тебе вспоминать про войну здесь. И особенно в присутствии моей матери. Сеньора Альма Мадригаль — это она.

Мирабель стихла, мысленно ругая себя: можно было бы притянуть оправдание, что это пикировка с этим Бруно ее так раззадорила, что она совсем не думала о том, что говорит, но... Напоминать о войне тем, кто столько потерял на ней, было подло.

— Прости. Я глупость сказала, — тихо извинилась она, и Бруно кивнул:

— Видимо, вам в Антьокии было проще.