Мне можно лгать (гет)

Драко Малфой был мёртв четвёртый день, а Гермиона продолжала искать его в каждом новом донесении.

После освобождения её поселили в жилом крыле главного убежища Ордена. Гермионе досталась угловая комната — самая большая на этаже, с тремя высокими окнами. За восемь лет войны они сменили столько убежищ, что за такую спальню обычно спорили, тянули жребий или выменивали её на несколько лишних дежурств. На этот раз желающих не нашлось. Гарри вдруг обнаружил, что не выносит утреннего света, а Рон заявил, что от трёх окон наверняка будет тянуть. Оба успели поспать в подвалах, кладовых и однажды вдвоём на продавленном диване, поэтому причины звучали не особо убедительно.

О том, как Гермиона остановилась на пороге первой предложенной спальни и попросила показать другую, никто не заговорил. В той комнате было одно узкое окно, а между кроватью и стеной едва помещался человек. Здесь до ближайшей стены было несколько шагов. Дверь Гермиона с первого дня оставляла открытой.

За два месяца она так и не успела обжить комнату: всё свободное время уходило на поиски Драко.

Вчера ей принесли список пленных, захваченных у восточной границы. Гермиона просмотрела его дважды, прежде чем заметила: по привычке ищет знакомую фамилию. Утром похожее произошло со сводкой из Шотландии. Разум прекрасно усвоил, что Драко больше не может обнаружиться среди освобождённых, раненых или замеченных при выполнении нового задания. Привычка, сформировавшаяся за эти месяцы, — нет.

До прошлой недели Драко был призраком. О нём рассказывали взаимоисключающие вещи, его видели в местах, где он не мог находиться, и приписывали задания, которых никто не мог подтвердить. Достоверного ответа не было, поэтому Гермиона могла поочерёдно убеждать себя, что он скрывается, восстанавливается после наказания или намеренно не выходит на связь. Ни одна из этих версий не охватывала всего, но и фактов, заставлявших от неё отказаться, не было.

Теперь у неё появились место, время и тело.

О смерти Драко сообщил Гарри. Сам разговор Гермиона помнила смутно. В памяти сохранились его рассечённая бровь, кровь на рукаве и первая фраза, произнесённая ещё с порога:

— Прежде чем ты начнёшь, я был у колдомедика, — предупредил Гарри, заметив, куда смотрит Гермиона. — Бровь заживёт. Кровь Дина, но он жив.

— Насколько тяжело его ранили?

— Режущее задело бок, — ответил он, опускаясь на стул напротив. — Рану закрыли, и сейчас он спорит с колдомедиками, потому что не хочет лежать в госпитале.

Гермиона невольно улыбнулась. Дина только успели залатать, а он уже пытался убедить колдомедиков, что они ему больше не нужны. Это было так на него похоже.

— Мы взяли поместье Монтегю, — продолжил Гарри.

По меркам восьмого года войны операцию можно было назвать успешной. Орден освободил троих пленных, захватил четверых Пожирателей и обнаружил склад проклятых артефактов. Несколько человек получили ранения, но все вернулись живыми. Яксли, которого рассчитывали найти в поместье, не появился.

Зато там был Драко.

— Вы его взяли? — спросила Гермиона. На этот раз сохранить прежнюю ровность в голосе не получилось.

— Нет, — ответил он, складывая испачканный рукав так, чтобы кровь не касалась стола. — Он погиб во время зачистки западного крыла.

На этом связное воспоминание заканчивалось. Гарри говорил что-то ещё. Вероятно, рассказывал, где нашли тело и почему не смогли захватить Драко живым. Она помнила движение его губ, но не слова. Помнила, как упал стул, хотя не могла восстановить момент, когда поднялась. Помнила открытую дверь, собственные пальцы, вцепившиеся в край стола, и Гарри, остановившегося поодаль после её просьбы не приближаться.

Позднее Гарри сказал, что она несколько минут не могла нормально дышать. Для Гермионы удушье длилось гораздо дольше. Однако эти минуты не складывались в цельное воспоминание: память удержала короткие, не связанные друг с другом эпизоды.

Предварительный отчёт Гарри принёс на следующее утро. Гермиона прочитала имя Драко, закрыла папку и успела добраться до ванной прежде, чем её вырвало.

Плакать не получалось. Ночами Гермиона лежала с открытыми глазами и ждала слёз. После смерти человека полагалось плакать; в этом хотя бы не было ничего сложного или двусмысленного. Но под утро глаза лишь сильнее саднили от бессонницы. Они были сухими, и Гермиона злилась на себя, словно неспособность оплакать Драко означала, что она вновь предаёт его. Вместо слёз внутри накапливалось тяжёлое давление, мешавшее дышать, есть и спать.

Корить себя было за что и без этого. В их последний день Драко сумел сказать ей самое важное, пусть и таким идиотским способом, а Гермиона свой ответ оставила на потом. На время, когда между ними не будет браслетов, пяти обязательных вопросов и закрытой двери. На следующий день дверь открылась, но ещё одного разговора им не досталось.

Отчёт содержал всё, чего ей не хватало прежде: поместье Монтегю, западное крыло, два часа семнадцать минут, предварительно подтверждённая личность. Почти два месяца она хотела определённости. Получив её, Гермиона поняла, что прежде у неё хотя бы оставалась надежда.

Избавиться от мысли, что к смерти Драко она причастна, всё равно не получалось. Она знала, что не произносила убивающее заклятие. Знала даже, что на месте бойца Ордена сама могла бы поднять палочку. Это ничего не меняло. В её памяти дорога к западному крылу всё равно начиналась в другой комнате — в тот момент, когда Гермиона назвала Драко настоящее имя и вышла через открытую дверь без него.

Теперь предполагаемая цена её свободы лежала в отделе идентификации двумя этажами ниже. При этом Драко был не единственным, чью судьбу Гермиона связывала со своим выходом из камеры.

Западный круг «Кассандры» успели скомпрометировать до того, как Орден его погасил. Мартин Килби погиб. Элис Фоули выжила, хотя последствия проклятия оказались такими, что колдомедики уже не обещали полного восстановления. Гермиона знала, в какой палате она лежит. Несколько раз даже доходила до медицинского крыла и каждый раз находила убедительную причину не открывать дверь.

Она могла составить для Элис подробное объяснение. Рассказать, почему выбрала именно их круг, сколько жизней сохранила сегментация «Кассандры», как быстро после компрометации удалось предупредить остальных. Все эти доводы были убедительны. Но ни один не позволял Гермионе войти в палату и посмотреть в глаза человеку, чью безопасность она однажды сочла приемлемой ценой за собственную свободу.

С Мартином было проще только потому, что перед мёртвым не приходилось объясняться. Его имя уже несколько недель стояло в списке погибших, и Гермиона научилась читать его, не закрывая страницу. Она считала это прогрессом.

Мартин и Элис были её виной. Драко — ещё и утратой.

Ей казалось неприличным сравнивать одну потерю с другой. Мартин не стал менее мёртвым только потому, что Гермиона знала его хуже. Элис не становилось легче от того, что Драко занимал в её мыслях больше места. И всё же различие было, сколько бы Гермиона ни ненавидела себя за него.

Окружающие довольно быстро пришли к единому заключению: год в плену всё-таки сделал с Гермионой что-то, на что колдомедики не обратили внимания. Никто не говорил этого вслух.

Гарри однажды осторожно спросил, всё ли, что происходило во время допросов, вошло в отчёты. Гермиона сразу поняла, к чему он клонит, и сказала, что Драко не сделал с ней ничего такого. Судя по лицу Гарри, он решил, что она просто пока не готова рассказать.

При этом командованию о её приступе Гарри не сообщил. Она была ему за это благодарна. Если бы командование узнало, в каком состоянии её застала новость о смерти человека, официально остававшегося её допросчиком, недавно восстановленный допуск отозвали бы немедленно.

У молчания Гарри имелось одно условие.

— В четверг ты снова пойдёшь к Хейл, — сказал он, когда Гермиона наконец смогла нормально дышать. — Я не стану рассказывать Кингсли, что здесь произошло, но делать вид, будто ничего не видел, тоже не буду.

— Это шантаж.

— Да, — согласился Гарри без малейшего раскаяния. — В четверг, Гермиона.

Рон знал ещё меньше. Он пришёл вечером после операции, принёс еду и довольно долго говорил о чём угодно, кроме Малфоя. Уже у двери всё-таки не выдержал.

— Возможно, сейчас это прозвучит неправильно, — произнёс он, задержавшись на пороге, — но что бы Малфой ни сделал с тобой там, теперь он больше не сможет.

— Да, — ответила Гермиона, не поднимая глаз от отчёта. — Это прозвучало неправильно.

Рон вернулся, пытаясь объяснить, что имел в виду, но Джинни, стоявшая за его спиной, взяла брата за локоть и вывела в коридор. Так появилось новое правило: при Гермионе имя Драко больше не произносили.

Вероятно, они считали, что молчанием помогают ей. На деле оно превращало его смерть в ещё одно проявление её болезни — тему, которую близкие договорились не обсуждать без присутствия специалиста.

Полный рапорт об операции всё ещё проходил внутреннюю проверку и оставался закрыт для всех, кто не участвовал в разборе. В распоряжении Гермионы имелись только четыре предварительные страницы, принесённые Гарри. За несколько дней она столько раз начинала перечитывать их сначала, что первые абзацы выучила наизусть.

Согласно отчёту, Драко являлся действующим Пожирателем, обнаруженным среди вооружённой группы, оказавшей сопротивление бойцам Ордена. Это оспорить было трудно. До исчезновения он семь лет воевал на стороне Волдеморта и участвовал во множестве операций. Он получил доступ к части «Кассандры». Его нашли в поместье, где удерживали пленных и хранили проклятые артефакты. Люди, вошедшие в западное крыло под заклинаниями, не могли знать, что Гермиона Грейнджер когда-то пила с ним чай и обсуждала книги.

Это не мешало ей ненавидеть Орден.

Она ненавидела формулировку «успешная операция». Эмблему на первой странице. Человека, выпустившего смертельное заклинание и обозначенного в копии только номером. Людей, вернувшихся из поместья ранеными, но живыми. Гарри — за то, что он сидел напротив с чужой кровью на рукаве и ещё не понимал, чью смерть принёс вместе с хорошими новостями.

Хуже всего было то, что без имени Драко отчёт убедил бы и её: Орден поступил правильно. Однако отчёт объяснял далеко не всё.

Последнее подтверждённое упоминание о Драко относилось к операции, состоявшейся за четыре месяца до его первой игры с Гермионой. К моменту гибели его имя отсутствовало в донесениях уже около года — четыре месяца до их первой встречи, все сто восемьдесят три дня игр и ещё два месяца после её освобождения.

Поначалу Гермиона считала, что полгода их встреч объяснить легко: новым заданием Драко стала она. Встречи проходили без наблюдения, сведения о методе не покидали узкого круга, поэтому его имя могло не появляться в обычных отчётах. Но в её камере он проводил только несколько часов в сутки. Гермиона не знала, куда Драко уходил после, где спал и какие поручения выполнял по другую сторону двери.

После освобождения она смогла проверить все ответы, данные им во время последней игры. Яксли действительно потерял терпение. Вернуть «Кассандру» в обязательную пятёрку его заставили. Обещание свободы тоже оказалось правдой: на следующий день с Гермионы сняли браслет и состоялся обмен. Вторую ложь выдал сам браслет, когда Драко отрицал свои чувства. Оставались тридцать четыре часа, которые он якобы провёл на задании.

Гермиона проверила все известные Ордену операции за тот период, но ни с одной не смогла связать Драко. Его не видели в захваченных домах, рядом с отрядами или среди раненых. Не было ни приказа, ни отчёта о результатах, ни перехваченного сообщения, подтверждавшего названное им задание.

Пленные Пожиратели утверждали, что уже тогда считали Драко пропавшим. Одни говорили о тайном поручении, другие — о немилости, заключении или бегстве из Британии. Их показания противоречили друг другу настолько, что по ним нельзя было установить даже приблизительную дату его исчезновения.

Если Драко продолжал воевать, он делал это, не оставляя следов. Если перестал, оставалось выяснить, почему после освобождения Гермионы оказался в поместье Монтегю.

Гермиона пока не могла понять, действительно ли факты не сходятся или она сама собирает из случайных несостыковок версию, в которую ей легче поверить.

Поначалу эта неопределённость даже помогала Гермионе. Каждый раз, когда мысль о последствиях «Кассандры» становилась слишком неприятной, она напоминала себе, что Драко сумел прекратить пытки, добиться полной приватности их встреч и больше полугода убеждать Яксли продолжать метод, который почти не давал результатов. Всё это казалось убедительным доказательством того, что Малфой обладал определённым влиянием и сумеет пережить собственный провал. В конце концов, Малфои всегда справлялись: их фамилия переживала смену власти, чужие обвинения и собственные ошибки. Эта версия позволяла Гермионе не задерживаться на мысли о том, кого именно она оставила по другую сторону двери.

Прежнее объяснение пришлось рассматривать так же придирчиво, как остальные. Сам Драко никогда не говорил ни о своём положении, ни о власти над происходящим. Гермиона придумала эту часть сама, а он не стал её исправлять. Чаще всего ему даже не приходилось лгать.

Последние дни ей хотелось исключительно невозможного: вернуть Драко, забрать назад отданное имя, заставить Гарри войти в западное крыло на несколько минут раньше. Но теперь впервые появилось желание, с которым ещё можно было что-то сделать: разобраться. У этой задачи хотя бы был понятный порядок действий. Получить полный рапорт. Установить, кто видел Драко до начала боя. Проверить, применял ли он палочку. Сопоставить время его появления в поместье с последними сведениями о людях Яксли.

Пока выполнить не удавалось ни одного пункта. Полный рапорт всё ещё проходил внутреннюю проверку, и Гермионе прямо отказали в доступе до её завершения. Поговорить с участниками операции тоже не получалось: до сдачи и сверки показаний им запретили обсуждать Монтегю с теми, кто не входил в группу разбора. В итоге в распоряжении Гермионы оставались те страницы, которые принёс Гарри на следующий день после операции.

Она возвращалась к ним снова и снова, хотя пользы от этого становилось всё меньше. Стоило дойти до западного крыла и двух часов семнадцати минут, как буквы начинали расплываться, пальцы немели, а воздух переставал нормально доходить до лёгких. За два дня приступ повторился трижды. После последнего Гермиона обнаружила, что сидит на полу у открытой двери с отчётом на коленях, и не смогла вспомнить, в какой момент перестала читать.

К четвергу ей пришлось признать, что условие Гарри, возможно, всё-таки не было лишено смысла. Гермиону по-прежнему приводило в ярость, что он сам решил, какая помощь ей требуется и что случится, если она от неё откажется. Но спорить с очевидным не получалось: пока она не могла прочитать четыре предварительные страницы, не начав задыхаться, добиваться полного рапорта не имело смысла.

Кабинет Мириам Хейл находился в медицинском крыле того же убежища. Гермиона пришла на встречу с заранее сформулированной задачей: за отведённые сорок пять минут понять, как остановить приступы и вернуться к отчётам.

Когда Гермиона вошла, Хейл стояла возле высокого окна. Светлые волосы были собраны на затылке в неплотный узел; одна прядь выбилась и легла на воротник. Между окном и книжным шкафом, над которым висели часы, стояли два кресла с низким столиком между ними. Дверь Хейл, по обыкновению, оставила открытой.

Гермиона выбрала кресло, из которого могла видеть коридор.

— Мне жаль, — сказала Хейл, дождавшись, пока Гермиона сядет.

— Не врите.

Хейл не оскорбилась и не стала убеждать её в собственной искренности.

— Я не знала мистера Малфоя, если вы об этом. Но я знаю, что вы потеряли человека, который был вам небезразличен. Мне не обязательно быть знакомой с ним, чтобы сожалеть об этом.

Хейл не сказала, что Гермиона потеряла любимого человека. Психолог сказала лишь, что она потеряла того, кто ей был небезразличен. Так в её словах оставалось место и для зависимости, и для благодарности, и для всех прежних объяснений, после которых Гермиона сама переставала понимать, что чувствовала. Получилось удобное соболезнование: ей посочувствовали, по-прежнему не признавая её любовь любовью.

Психолог наклонилась и придвинула к Гермионе стакан воды. Серый кардиган подчёркивал мягкую полноту её фигуры. Напротив неё Гермиона казалась ещё более угловатой: острые колени под тканью брюк, тонкие запястья, выступающие ключицы.

— Все вокруг считают, что я окончательно сошла с ума.

— У ваших друзей есть основания предполагать самое неприятное, — сказала Хейл, не повышая голоса. — Мистер Поттер знает, что человек, допрашивавший вас почти полгода, погиб, а вы восприняли его смерть как потерю близкого. Но он не знает, что происходило между вами. Он видит ваше состояние и не понимает его причины. В таких обстоятельствах самое опасное объяснение начинает казаться самым вероятным: мистер Малфой причинил вам вред, о котором вы пока не способны рассказать. Это не означает, что друзья считают вас безумной. Они боятся, что не заметили чего-то важного.

Хейл ненадолго замолчала. Гермиона уже собиралась возразить, но неприятная параллель возникла сама. Ведь она полгода делала то же самое с жизнью Драко за пределами камеры. Только Гарри заполнял неизвестное самым страшным объяснением, а Гермиона выбирала то, с которым было легче жить. Постепенно эти объяснения так прочно заняли место фактов, что она перестала замечать, где заканчиваются слова Малфоя и начинаются её собственные выводы.

— Я не хочу снова обсуждать, являлись ли мои чувства настоящими, — предупредила Гермиона. — Я хочу просто прочитать эти чёртовы отчёты до конца и не задохнуться.

— А вы пока и не сможете их дочитать, — ответила Хейл. Она не пыталась ни надавить на Гермиону, ни смягчить сказанное. Причина приступов, похоже, давно была ей ясна. — Сейчас отчёт для вас не является источником сведений. Каждую строку вы воспринимаете как очередное доказательство того, что вышли из камеры ценой его жизни. Пока чтение и самообвинение остаются для вас одним и тем же процессом, организм будет реагировать на эту папку как на непосредственную угрозу: паникой, тошнотой или диссоциацией.

— Не смейте называть это самообвинением, — сказала Гермиона. Она подалась вперёд, стиснув подлокотники. Голос стал громче, но сдерживать его Гермиона уже не пыталась. — Вы говорите так, будто я приписываю себе вину, которой нет. Но я ничего не придумываю. Я перечисляю факты. Я передала имя. Я знала, что обман раскроется. Видела следы наказания на руке Драко и всё равно позволила ему поверить, что он получит значительно больше, чем я собиралась отдать. После этого я вышла, а он остался. Так покажите мне, в каком именно месте заканчивается моя вина.

— Там, где вы заполнили собственной виной всё, чего пока не знаете, — ответила Хейл. — Между вашим освобождением и смертью мистера Малфоя прошло два месяца. Вы не знаете, почему он оказался в поместье, кто отправил его туда и что произошло в западном крыле до появления отряда. Ничто из того, что вам известно, не позволяет считать ваш выход из камеры причиной его смерти.

Из всей фразы Гермиона услышала только последнее слово. Смерть. Хейл произнесла его спокойно, не сделав особого ударения. До этой минуты Гермионе удавалось говорить только о том, что ещё можно было проверить или исправить: об имени, Яксли, отчёте, собственном выборе. Исправить смерть Драко было нельзя.

Он лежал в отделе идентификации всего двумя этажами ниже. Гермиона искала его по всей Британии, а теперь расстояние между ними сократилось до двух лестничных пролётов и впервые стало непреодолимым. Ни одна найденная ошибка не заставит Драко открыть глаза, произнести её имя или услышать то, что она не успела сказать.

Тяжесть под рёбрами резко усилилась. Гермиона попыталась вдохнуть глубже, но воздух снова остановился где-то в верхней части груди. Кончики пальцев начали неметь.

Хейл заметила перемену.

— Не пытайтесь сделать глубокий вдох, — произнесла она ровным голосом. — Сначала медленно выдохните. Вы находитесь в моём кабинете. Дверь открыта.

Гермиона послушалась. Воздух вышел из лёгких прерывисто, новый вдох оказался немногим лучше предыдущего, но комната хотя бы перестала отдаляться.

Хейл подождала, пока Гермиона снова сможет смотреть на неё, а не сквозь неё.

— Я задам вопрос не о том, что произошло в поместье, — сказала она. — Я хочу понять, какого выбора вы теперь требуете от себя. Отвечать мне необязательно, но себе постарайтесь не лгать. Если бы та дверь открылась снова и вы заранее знали, что ценой вашей свободы станет смерть мистера Малфоя, вы бы остались?

Вопрос был неправильным. Все последние дни Гермиона возвращалась к тому выбору, который уже сделала. Можно было бесконечно спорить о том, что произошло потом, искать недостающие звенья и напоминать себе, что последствий она не знала. Хейл сейчас предлагала оставить всё это за пределами вопроса. Не имело значения, как Драко оказался в Монтегю и была ли между её освобождением и его смертью причинная связь. Ей предлагали другое: представить, что цена известна заранее, и выбрать ещё раз.

Нет.

Она снова перенесла бы вес вперёд. Снова вышла бы в коридор, потому что за дверью находились Гарри, Рон, воздух, небо и жизнь, которую у неё почти год отнимали по одному дню. Любовь к Драко не уничтожила желание выжить. Даже теперь Гермиона не могла заставить себя поверить, что должна была добровольно остаться в камере и умереть рядом с ним.

Браслета на запястье не было, но разум, как последний дурак, желал боли. Он поймал бы Гермиону на лжи и превратил её «нет» в такое же признание, каким когда-то стало «нет» Драко. Тело с разумом не соглашалось. Для него браслет ничего не доказывал — это было обычным орудием пытки.

Первая слеза скользнула по щеке неожиданно. Гермиона сердито стёрла её тыльной стороной ладони, но следом появилась другая. Четыре дня она ждала их в одиночестве — и теперь они пришли именно здесь, перед женщиной, которой Гермиона меньше всего хотела показывать слёзы и отвечать на вопросы.

— То, что вы выбрали бы собственную жизнь, не означает, что вы выбрали его смерть, — сказала Хейл.

— Замолчите.

Хейл умолкла, но было поздно.

— Не объясняйте мне, что желание жить естественно. Я знаю. Могу перечислить исследования, механизмы адаптации и все ваши проклятые термины. — Слова вырывались вместе с болезненными вдохами. Гермиона уже не пыталась говорить тише, а слёзы продолжали течь, сколько бы она ни стирала их ладонью. — Драко тоже это знал. Поэтому не просил меня остаться. Он открыл передо мной дверь и позволил мне выбрать собственную жизнь, потому что прекрасно понимал, каким будет ответ.

Она схватила стакан. Вода выплеснулась на пальцы и рукав, но Гермиона не почувствовала холода.

— А теперь он мёртв, и каждый вокруг пытается объяснить мне, почему я поступила правильно!

Стакан ударился о стену и разлетелся на осколки.

— Он был жив, пока я сидела здесь! — выкрикнула Гермиона. — Пока вы объясняли мне, почему я должна отделить настоящего человека от роли, которую он выполнял в моей камере. Он был жив, а я приходила сюда и позволяла вам разбирать его на последствия моего плена!

Она толкнула стол. Тяжёлая столешница сдвинулась лишь на пару дюймов, и это бессилие разозлило ещё сильнее. Гермиона ударила по ней обеими руками.

— Гермиона, — позвала Хейл. Голос оставался твёрдым, но теперь в нём появилась осторожность. — Остановитесь, пожалуйста.

— Не говорите мне, что делать!

Палочка оказалась в руке. Хейл замерла. Между ними вспыхнула бледная полоса защитных чар.

— Положите палочку.

— А потом что? — Гермиона рассмеялась сквозь слёзы. — Вы запишете, что я выполнила указание? Что пациентка снова способна контролировать импульсы?

Заклинание ударило в шкаф у противоположной стены. Одна дверца сорвалась с петель, книги посыпались на пол, а часы над шкафом разлетелись вместе со стеклом. Стрелки слетели с оси, часы остановились — на четыре дня позже, чем было нужно.

— Я могла рассказать Гарри! — крикнула она, отправляя в стену ещё одно заклинание. — Могла сказать, что Драко прекратил пытки, добился обмена, лгал ради меня. Но я молчала, потому что боялась, что они назовут всё это болезнью!

— Вы не могли знать, что так случится, — сказала Хейл.

— Перестаньте повторять, чего я не знала!

Хейл не ответила. Последние минуты Гермиона держалась на одном гневе, и в наступившей тишине его вдруг не осталось. Рука с палочкой опустилась вдоль тела. Гермиона не собиралась выпускать её, но пальцы ослабли, и древко беззвучно упало на ковёр. Пока она кричала, тело позволяло ей не замечать ни четырёх бессонных ночей, ни пустого желудка, ни боли под рёбрами. Гнев отпустил — и вместе с ним отпустило всё, что до сих пор удерживало её на ногах.

Она сделала шаг назад, наткнулась на кресло и опустилась на самый край. Гермиона наклонилась, закрыла лицо ладонями и наконец перестала вытирать слёзы, позволив им стекать между пальцами.

Хейл дождалась, пока дыхание Гермионы стало немного тише, и убрала защитные чары. Бледная полоса между ними растворилась, и только тогда Гермиона услышала совсем близко торопливые шаги. Они оборвались у открытой двери, на пороге которой стояли двое дежурных бойцов и колдомедик с поднятыми палочками.

— Что здесь произошло? — спросил один из бойцов, обводя взглядом сорванную дверцу шкафа, рассыпанные книги и осколки. — Сигнальные чары зарегистрировали два боевых заклинания.

Хейл поднялась, но приближаться к двери не стала.

— Всё в порядке. Никто не пострадал, непосредственной угрозы больше нет, поэтому палочки можно опустить.

— Вы уверены?

— Да.

Колдомедик первым отвёл палочку в сторону. Бойцы переглянулись, однако последовать его примеру не спешили.

— Вы уверены, что помощь не требуется? — спросил старший. Его взгляд переместился с палочки возле ног Гермионы на остатки защитных чар. — Судя по тому, что мы видим, ситуация была не вполне безопасной.

— Я присутствовала при обоих заклинаниях и представляю, что здесь произошло. Сейчас три направленные на мою пациентку палочки не помогают.

После этого бойцы всё-таки опустили оружие, хотя убирать его не стали.

— Её палочку нам придётся забрать, — предупредил старший, обращаясь теперь к Гермионе. — Только до разговора с командованием. Это обязательная мера после применения боевой магии в медицинском крыле.

Второй боец окутал лежавшую на ковре палочку Гермионы прозрачной оболочкой чар; она поднялась и легла в его протянутую руку. Хейл проследила за этим, не возражая.

Гермиона тоже смотрела. Возмущение ещё шевельнулось где-то внутри, но даже оно теперь требовало сил, которых не осталось.

— Прежде чем уйти, попросите принести чай, — обратилась Хейл к колдомедику. — И возьмите в дежурной аптечке самое слабое успокаивающее зелье.

Когда в дверях снова никого не осталось, кабинет показался Гермионе непривычно тихим: разбитые часы больше не тикали. Хейл не стала поднимать книги, чинить шкаф или убирать осколки. Она вернулась в своё кресло, сохранив между ними прежнее расстояние, и до появления колдомедика больше ничего не говорила.

На принесённом подносе стояли чайник, две чашки и небольшой флакон тёмного стекла. Хейл поставила его перед Гермионой этикеткой вперёд.

— Это слабое успокаивающее зелье, — объяснила она, не прикасаясь к пробке. — Четверть дозы не вызовет сонливости и не повлияет на память, но должна уменьшить дрожь. Я добавлю его в чай, только если вы согласны.

— Сначала дайте посмотреть, — попросила Гермиона и протянула руку.

Гермионе было стыдно просить об этом. Хейл только что убедила троих вооружённых людей опустить палочки, а теперь одного её слова оказалось недостаточно. Однако руку она не убрала.

Странным было не само недоверие, а то, что по-настоящему оно проявилось только на свободе. В плену Гермионе не приходилось решать, можно ли пить из поставленной перед ней чашки: что бы в ней ни находилось, выбор уже сделали другие. Здесь флакон поворачивали этикеткой к ней и ждали согласия. Свобода вернула Гермионе право отказаться и вместе с ним — страх согласиться не на то.

Хейл придвинула флакон ближе и взялась за чайник. Пока она разливала чай, Гермиона обеими руками подняла тёмный пузырёк и поднесла его к свету. Пальцы всё ещё дрожали, стекло мелко постукивало о кольцо на правой руке, но Гермиона прочитала название и состав, проверила защитную печать, дату изготовления и рекомендуемую дозировку.

После этого она вернула флакон Хейл и кивнула. Та отмерила четыре капли, размешала зелье в одной из чашек и поставила её перед Гермионой. Пальцы сомкнулись на тёплом фарфоре, но пить она не спешила. Сначала ещё раз посмотрела на флакон, стоявший возле руки Хейл, и только потом поднесла чай к губам. Зелье оставило на языке слабую горечь, почти неразличимую за вкусом крепкой заварки.

Через несколько глотков фарфор перестал постукивать о кольцо. Дыхание выровнялось, напряжение в пальцах ослабло, но мысли остались прежними. Зелье успокоило тело и не сделало ничего с тем, что привело Гермиону в этот кабинет.

— На сегодня достаточно, — сказала Хейл, когда Гермиона допила. — То, о чём мы говорили, останется между нами, но сигнальные чары уже передали сведения о заклинаниях дежурным и командованию. Скрыть сам инцидент я не смогу.

— Это я поняла.

Голос прозвучал спокойно и непривычно отстранённо. Видимо, четверть дозы всё-таки была рассчитана правильно.

— Я сообщу, что сейчас вы не представляете опасности ни для себя, ни для окружающих, — продолжила Хейл. — Но решение о возвращении палочки и сохранении допуска принимает командование.

Гермиона кивнула. Объяснять ей, что произойдёт дальше, не требовалось: она и сама знала порядок не хуже Хейл.

До жилого крыла её проводил тот же колдомедик. Он шёл сзади, подстраиваясь под её темп, и не пытался изображать случайного попутчика. У двери комнаты спросил, не позвать ли кого-нибудь из друзей. Гермиона отказалась. Колдомедик помедлил, но всё-таки ушёл, оставив дверь открытой.

Отчёт по-прежнему лежал на столе. Гермиона села на кровать и посмотрела на него, но открывать не стала. Она ушла в медицинское крыло ради этих страниц и вернулась без палочки, с разбитым кабинетом за спиной и всё с той же неспособностью дочитать их до конца.

— Дура, дура, какая же ты дура.

Пустой желудок неприятно свело. За весь день в нём оказался только чай Хейл, и следом, совсем некстати, вспомнилась овсянка.

В их последний день у Драко было, как всегда, пять обязательных вопросов. Первым он спросил, кормили ли её. Тогда Гермиона разозлилась, что Малфой тратил один из пяти вопросов на её отвратительную овсянку. Теперь именно этот вопрос не давал ей покоя. Даже тогда Драко хотел знать, не оставили ли её голодной.

Так было не впервые. Гермиона вспомнила лампу, однажды появившуюся на столе. Накануне она весь вечер придвигала книгу к самому лицу, пытаясь разобрать мелкий шрифт при тусклом свете. Она ничего не просила и ни разу не пожаловалась, но Драко всё равно заметил.

— Лампа? — спросила она, увидев её на столе.

— Ты читаешь недопустимо медленно, Грейнджер, — отозвался Драко, открывая собственную книгу. — Я решил устранить хотя бы одну из причин.

По косяку открытой двери постучали — воспоминание оборвалось. Гермиона подняла голову.

В коридоре стояла Пэнси Паркинсон.