Цир Вербенис (джен)

Фарни говорил, что у хорошего алхимика должны быть точные весы, чистые руки и привычка читать рецепт до конца. Цир приобрел весы, вымыл руки и прочитал рецепт трижды. На четвертый раз он решил, что теперь имеет право его улучшить.

— Нет, — сказал Фарни.

— Я еще ничего не сделал.

— Ты посмотрел на сушеную медуницу тем взглядом, которым молодые люди смотрят на чужие кошельки и необязательные предостережения.

— В рецепте ее слишком мало.

— Почему?

— Потому что она закончилась на середине ложки.

— Это не научное заключение.

— Зато практическое.

Фарни отобрал у него банку и вернул на верхнюю полку. Делать это в присутствии Цира было бессмысленно: верхних полок для него почти не существовало. Но старик считал порядок нравственной категорией и требовал, чтобы каждая вещь хотя бы начинала день на положенном месте.

Мастерская Фарни располагалась в бывшей караульне на окраине городка Белые Ключи. Башенка была узкой, каменной и совершенно не предназначенной для высокого хоббита. Цир жил там вторую неделю и уже дважды пересчитал балки собственным лбом. Фарни предложил выдать ему шлем. Цир предложил поднять потолок. Оба решили, что легче привыкнуть к ударам.

На столе остывала колба с сероватой жидкостью. Это была четвертая попытка приготовить состав, способный ненадолго уменьшить живое существо. Первые три испытали на тыквах. Первая сморщилась, вторая стала прозрачной, третья приобрела запах копченой рыбы и привлекла всех городских котов.

— Сегодня без улучшений, — сказал Фарни. — Отмерь медуницу заново.

Цир взял щипцы.

— Если все делать по старому рецепту, мы получим старый результат.

— А если каждый раз менять по три условия, мы не узнаем, почему башня исчезла.

— Она уже исчезала?

— Нет. И я хотел бы сохранить это достижение.

Фарни был стар, сух и пах полынью даже после бани. Его седые волосы торчали вокруг головы, словно однажды он сунул палец в грозовое облако и с тех пор не захотел пригладиться. Он торговал лекарствами, восстанавливал испорченные настойки и раз в месяц ездил по деревням, где лечил скот, людей и их убеждение, будто яд становится полезнее, если назвать его семейным средством.

В Вербовых Холмах он задержался на три дня. На второй день Цир показал ему книгу, склянки и мешочек рыжей шерсти. На третий Фарни предложил место помощника.

Отец спросил, надолго ли Цир уезжает.

— Пока не научусь, — ответил тот.

— Чему?

Цир мог бы сказать: алхимии. Мог бы сказать: ремеслу. Но отец ждал правды.

— Становиться меньше.

Мать дала ему две рубахи, запас еды и новый дорожный плащ. Братья спорили, кто займет освободившуюся половину комнаты. Мира не плакала. Она заставила его пообещать писать и сунула в сумку плоский камень из ручья.

— Чтобы ты знал, где низ, — объяснила она.

В первый месяц Цир писал домой каждую неделю. В письмах мастерская Фарни казалась местом непрерывных открытий: котел бурлил, загадочные порошки меняли цвет, старик произносил мудрые наставления. Цир не сообщал, что половину времени отмывает стекло, а мудрые наставления чаще всего звучат как «не нюхай это».

Мира отвечала чаще родителей. Рассказывала, что отец поставил в кухне новый стул, рассчитанный на Цира, хотя тот уехал; что мать хранит его чашку на прежней полке; что братья спорили из-за комнаты, но в итоге ничего не переставили.

«Когда ты станешь маленьким, — написала она однажды, — тебе придется снова спать на своей половине. Поэтому не старайся слишком быстро».

Цир три дня носил письмо в кармане. Потом приготовил первый состав строго без отступлений и получил прозрачную жидкость, которая уменьшила деревянную ложку на четверть. Эффект длился девять вдохов. На десятом ложка вернулась к прежнему размеру и расколола узкую колбу.

Фарни долго рассматривал осколки.

— Это успех, — сказал он.

— Ложка погибла.

— Но уменьшилась.

— На девять вдохов.

— Вчера ты не мог сделать и этого.

Цир записал результат. Впервые строка в тетради не походила на перечень поражений. Однако вечером, глядя на собственные руки, он подумал, что девять вдохов ему было бы достаточно, чтобы войти в родной дом не пригибаясь. Эта мысль испугала сильнее неудачи: слишком легко было согласиться на краткий обман, если он давал почувствовать себя правильным.

На следующий день он повторил опыт с сапогом. Сапог уменьшился, но шнурки сохранили прежнюю длину и легли вокруг него спутанным гнездом. Фарни велел зарисовать результат.

— Зачем?

— Чтобы помнить: изменение одной меры не приводит остальной мир в порядок.

— Вы сейчас говорите о сапоге?

— Я всегда говорю о сапоге, если ученик еще не готов услышать другое.

Цир все же сделал рисунок. Много лет спустя он помнил не формулу под ним, а длинные шнурки вокруг маленькой обуви.

Разбитую ложку он тоже сохранил. Фарни ворчал, что мастерская превращается в кладбище ошибок, но не выбросил ни одного обломка. Так они оба учились терпению.

Теперь камень лежал возле весов Фарни и удерживал развернутой страницу рецепта.

Цир отмерил медуницу. Фарни проверил вес, кивнул и позволил бросить траву в колбу. Жидкость пошла серебряными кругами. Цир перемешал ее стеклянной палочкой ровно семь раз.

— Теперь ждем, — сказал Фарни.

— Сколько?

— До синего цвета.

— Она серая.

— Поэтому ждем.

Через час жидкость осталась серой. Через два стала гуще. К вечеру в колбе образовался кусок вещества, по твердости напоминавший кирпич.

Цир постучал по нему палочкой.

— Можно строить второй этаж.

— Башня не выдержит.

— Тогда продадим каменщикам.

— Сначала запиши результат.

В своей тетради Цир вывел: «Попытка четвертая. Все сделано правильно. Результат бесполезен, но устойчив».

Фарни заглянул через плечо.

— Последнее важнее первого.

— Бесполезность?

— Устойчивость. Ты опять считаешь ошибку приговором. Это всего лишь сведения.

Цир подвинул тетрадь.

— Сведения говорят, что я останусь таким до старости.

— Сведения говорят, что ты не превратился в тыкву. Для сегодняшнего дня достаточно.

На жизнь Цир зарабатывал мелкими заказами. Чистил аптечную посуду, растирал порошки, доставлял лекарства и готовил простые хозяйственные составы. Через месяц он изобрел отличное средство от ржавчины. Оно очистило старые крючья, наконечники стрел и дверные петли Фарни так быстро, что заказчики выстроились в очередь.

На третий день выяснилось, что средство растворяет медь.

Пять монет превратились в зеленые пятна на дне чашки.

— Деньги должны работать, — сказал Цир, показывая результат Фарни. — Эти работали особенно усердно.

Старик заставил его возместить стоимость монет из заработка.

Потом было светящееся зелье. Цир хотел получить мягкий белый огонь для чтения, но жидкость светилась зеленым, пульсировала каждые семь вдохов и пробивала сиянием три слоя ткани. Ночью стража увидела его из другого конца улицы.

— Зато невозможно потеряться, — объяснил Цир.

— Ты пытался спать с бутылкой под кроватью.

— Я был уверен, что кровать непрозрачная.

Зелье для чистки обуви оказалось еще решительнее. Оно смыло грязь, старую краску и половину подошвы, после чего добралось до пояса Цира. Пряжка упала на пол, штаны последовали за нею. В этот момент в мастерскую вошла заказчица.

Фарни позже сказал, что никогда не видел, чтобы человек так быстро прятался за перегонный куб.

— Я хоббит.

— В тот миг это было трудно установить.

Цир шутил, записывал ошибки и начинал заново. Однако каждый неудачный состав оставлял после себя не только запах, испорченную посуду и новую строку в тетради. Он словно подтверждал, что даже в тщательно рассчитанном мире его тело остается задачей без решения.

Однажды Фарни застал его за составлением десятой версии постоянного уменьшающего эликсира.

На столе лежали редкие корни, порошок лунного стекла и высушенная железа болотной саламандры. Часть компонентов Цир купил на собственные деньги. Часть одолжил без разрешения.

— Ты не готов, — сказал Фарни.

— Поэтому и составил расчеты.

— Расчеты не заменяют готовность.

— А что заменяет?

Фарни взял лист. У Цира были крупные, неровные буквы, зато числа стояли аккуратными столбцами.

— Ты предусмотрел изменение обмена веществ. Неплохо. Учел нестабильный магический след. Хорошо. Даже нашел предупреждение о реакции на родовые чары.

— Значит, можно пробовать.

— Значит, ты научился читать.

— На это ушло меньше двух лет.

Фарни положил лист на стол.

— Ты хочешь получить не средство, Цир. Ты хочешь бесконечно переделывать себя, пока мир не перестанет спорить с твоим существованием.

— Мир начал первым.

— Мир часто ведет себя невоспитанно.

— Тогда почему исправляться должен я?

— Именно это я у тебя и спрашиваю.

Цир отвернулся к окну. Внизу по площади шли обычные люди, гномы, хоббиты. Все они помещались под навесами и не задевали вывески.

— Я хочу войти домой, не кланяясь двери.

— Это понятно.

— Хочу сидеть с семьей за столом, а не складываться вокруг него.

— Тоже понятно.

— Хочу, чтобы чужие дети не боялись моих ног.

Фарни молчал.

— Я не прошу стать красивее или сильнее, — продолжил Цир. — Я хочу стать тем, кем родился.

— Ты уже тот, кем родился.

— Нет. Я похож на плохую шутку о хоббите.

Фарни подошел ближе.

— Тогда ответь: зелье будет инструментом или доказательством того, что без него ты недостаточен?

— Какая разница, если оно сработает?

— Огромная. Инструмент можно отложить. Доказательству придется служить всю жизнь.

Цир забрал лист.

— Ты просто не хочешь рисковать.

— Верно.

— Потому что считаешь меня плохим алхимиком.

— Потому что считаю тебя живым человеком.

Они поссорились. Цир собрал вещи и снял комнату над трактиром. На следующий день нашел работу у аптекаря, которому требовался помощник. Еще через неделю услышал, что в город приехал судья Рендаль — богатый, влиятельный и известный привычкой покупать редкости раньше, чем остальные узнавали об их существовании.

У судьи имелась коллекция алхимических рукописей.

Одна из них называлась «О соразмерности тел и перемене природных мер».

Цир узнал об этом от пьяного переплетчика. К утру он уже знал, в каком крыле дома находится библиотека, сколько слуг остается ночью и какое окно не видно с улицы.

Он не называл это кражей. Он собирался только прочитать рукопись, сделать выписки и вернуть все на место. Правда, для этого требовалось проникнуть в чужой дом после полуночи, вскрыть окно и не сообщить владельцу, но научные определения иногда нуждались в терпимости.

Замок на садовой калитке оказался простым. Цир использовал две проволоки и тонкую пластинку, которую изготовил из сломанного шпателя. Окно библиотеки располагалось на втором этаже. Для обычного хоббита оно было недоступно. Цир дотянулся до карниза с земли.

Рама не поддалась. Он вставил пластинку в щель, нащупал защелку и почти открыл ее, когда под ногой хрустнула декоративная решетка.

Цир повис на одной руке. Второй продолжал держать банку со светящимся составом: фонарь он не взял, чтобы не привлекать внимания.

Банка выскользнула.

Зеленая жидкость попала на решетку. Та была покрыта свежей краской, в которой содержалась свинцовая соль. Цир успел подумать, что не проверил возможную реакцию.

Потом окно судьи Рендаля вспыхнуло изумрудным светом и вылетело внутрь вместе с рамой.

В библиотеке зазвонили все стеклянные предметы. На верхнем этаже закричала женщина. В сад выбежал сторож в ночной рубахе и шлеме. Цир отпустил карниз, упал в кусты, вскочил и побежал, светясь так ярко, что прятаться не имело смысла.

Его поймали у фонтана.

Утром Цир стоял в кабинете судьи. Рендаль был невысоким человеком с аккуратной бородой и выражением лица, словно вся жизнь представляла собой плохо составленный счет.

На столе лежали осколки окна, обгоревшая защелка и тетрадь Цира.

— Вы проникли в мой дом, — сказал судья.

— Технически я не успел проникнуть.

— Вы взорвали мою библиотеку.

— Только окно.

— Рукопись о соразмерности тел лежала на соседнем столе.

Цир перестал улыбаться.

— Она цела?

— Вас это действительно волнует больше собственного положения?

— Сейчас — да.

Судья изучал его долго. Потом раскрыл тетрадь. Там были рецепты, расчеты, перечень долгов и точная стоимость каждой испорченной вещи, которую Цир собирался когда-нибудь возместить.

— Вы умеете считать.

— Иногда даже раньше, чем действовать.

— Сегодня этого не произошло.

— Сегодня была сложная ночь.

Судья мог отправить его в тюрьму. Вместо этого назначил выплату за окно, решетку и испорченную мебель. Сумма была такой, что Цир перечитал ее трижды.

— Если вы не заплатите, — сказал Рендаль, — я ничего не потеряю. Но вы всю жизнь будете помнить, что превратили свою нужду в оправдание.

— Я заплачу.

— Вы даже не знаете, где будете жить завтра.

— Поэтому долг удобно взять с собой.

Фарни пришел за ним к полудню. Не сказал «я предупреждал». Не спросил, чему Цир научился. Просто положил на стол судьи мешочек с деньгами и договорился, чтобы выплату разбили на части.

На улице Цир шел рядом молча.

— Рукопись была поддельной, — наконец сказал Фарни.

— Что?

— Ее написал лет двадцать назад один шарлатан. Постоянное изменение размера по его рецепту заканчивается отказом сердца.

— Откуда ты знаешь?

— Я продал ее судье.

Цир остановился.

Фарни прошел еще несколько шагов и обернулся.

— Ты мог сказать.

— Мог. Но тогда ты нашел бы другую рукопись, другое окно и другое оправдание.

— Поэтому позволил мне взорвать дом?

— Я надеялся, что ты ограничишься чтением.

Цир несколько секунд смотрел на старика, потом рассмеялся. Смех вышел злым и усталым.

— Что теперь?

— Теперь ты вернешься в мастерскую, — сказал Фарни. — Будешь работать. Выплатишь долг. И перестанешь трогать редкие компоненты без разрешения.

— А зелье?

— Когда-нибудь ты, возможно, сумеешь его приготовить.

— И позволишь выпить?

— Нет.

— Тогда в чем смысл?

Фарни поправил ремень сумки.

— В том, чтобы к этому времени ты научился решать сам и понимал цену решения.

Цир вернулся. Он возместил Фарни деньги за лунное стекло, а судье начал отправлять небольшие суммы. Рендаль ни разу не напомнил о долге, но Цир вел счет и знал остаток до последней медной монеты.

Прошло еще несколько месяцев. Затем в Белые Ключи прибыл армейский обоз. Саперной роте требовались люди, которые умели обращаться с металлом, замками, составами и собственными ошибками. Жалованье обещали небольшое, зато регулярное.

— В армии мне пригодится рост, — сказал Цир.

— В армии пригодится все, что не убьет тебя раньше времени, — ответил Фарни.

Старик дал ему новые весы, тетрадь в кожаном переплете и заставил повторить правила.

— Точные меры, чистые руки, читать до конца, — перечислил Цир.

— И?

— Не улучшать рецепт взглядом.

— И?

Цир вздохнул.

— Ошибка — это сведения, а не приговор.

Фарни кивнул.

Перед отъездом Цир написал Мире длинное письмо. О взрыве он сообщил только, что научная работа привлекла внимание городских властей. Потом сложил тетради, прицепил к поясу первые собственные отмычки и отправился на север.

Долг судье лежал в сумке отдельным списком. Камень из ручья — в кармане. А вопрос Фарни он нес с собой, хотя предпочел бы оставить его в башне:

если зелье однажды окажется перед ним, станет ли оно инструментом — или доказательством?