Есть вещи важнее магии (джен)

— У вас нет школьных учебников Лили или еще чего-нибудь, что помогло бы нам побольше узнать об этом мире? — спросила Далия.

— Нет, разумеется! Мы не желаем держать в доме подобный хлам! — сердито заявила Петунья.

— А вещи, с которыми вам оставили Гарри? — спросил Эллери.

— Какие вещи? Его ночью оставили на пороге в корзине, словно бутылку молока. При нем не было ничего, кроме одежды, в которую он был одет, и одного-единственного одеяла, а ведь стоял ноябрь. Мне еще повезло, что я не нашла на ступеньке его труп, — презрительно сказала Петунья.

Далия потрясенно ахнула, а Эллери просто не поверил Петунье. Жаль: знай он, что она говорит правду, возможно, отнесся бы к ней чуть сочувственнее.

— Но ведь должен быть какой-то способ купить эти книги и все остальное. У них есть собственный торговый центр? Или ты могла бы связаться с кем-нибудь из друзей Лили, чтобы они пришли и поговорили с нами? — спросил Эллери.

— Мы не знаем никого из ее друзей. Мы не общаемся с такими ненормальными! — презрительно огрызнулась Петунья.

— А место, где можно купить книги или поговорить с кем-нибудь из того мира? — спросил Эллери.

— Есть торговый переулок, грязное местечко, куда попадают через какой-то захудалый лондонский паб. Не помню, где именно, — пренебрежительно ответила Петунья, собираясь уходить.

— Сколько Гарри лет? Он уже ходит в школу? Нам нужно позвонить в школу или в детский сад и запросить его документы? — спросила Далия. — Все ли прививки ему сделали? Когда пора делать следующие?

— В конце июля ему исполнится пять, как раз успеет пойти в начальную школу этой осенью. Он записан в начальную школу Литтл-Уингинга. Я заберу заявление, чтобы вы могли записать его куда-нибудь еще, — ответил Вернон, явно не собираясь забирать ребенка обратно.

— А в детский сад Гарри ходит? — спросила Далия, провожая кузину Эллери к двери.

Ни один из опекунов Гарри не ответил, что, по мнению Эллери, само по себе, пожалуй, уже было ответом.

— Прививки ему делали? — настойчиво спросил Эллери, начиная что-то подозревать.

— Да, все положенные. Я водила его вместе с Дадли. Мне не хватало, чтобы он подхватил какую-нибудь гадость и притащил ее домой, — огрызнулась Петунья.

— Завтра я приеду за вещами Гарри, — сказал Эллери, пока Вернон нес к машине все еще хныкавшего Дадли.

— У него не так уж много своего, чтобы стоило беспокоиться, — без особого пыла возразила Петунья.

— И все же, уверена, с собственными игрушками и вещами ему будет спокойнее на новом, незнакомом месте. А чтобы записать его в школу, нам понадобятся сведения о прививках, — спокойно сказала Далия. — Сегодня вечером мы как-нибудь обойдемся, а завтра Эллери к вам приедет.

Эллери задумался, оправдает ли поездка стоимость билета на поезд. Впрочем, даже если у Дурслей почти ничего не найдется для Гарри, в магазинах подержанных вещей за городом, вдали от университетов, где переделывать старую одежду было не так модно, нередко попадались вещи подешевле. Одеть мальчика как следует там обойдется дешевле, чем в городе или в университетских кварталах, так что расходы на дорогу, вероятно, окупятся. Он напомнил себе попросить у матери сантиметровую ленту, чтобы определить, какие размеры нужно покупать.

Он гадал, был ли Гарри от природы маленьким для своего возраста и просто немного худым или недоедал уже так долго, что его следовало показать врачу. Потом Эллери встревожился: как объяснить врачу внезапное появление истощенного ребенка, не навлекая на себя подозрений в том, что это они за ним плохо смотрели? Возможно, лучше всего отвести Гарри к врачу Далии: тот хотя бы будет знать, что мальчик живет у них совсем недавно.

— Вы даже не попрощаетесь с племянником? — недоверчиво спросил Эллери.

— До свидания, Гарри, — поспешно сказала Петунья.

— Правда? Мне можно остаться здесь? — взволнованно спросил Гарри.

— Да, останешься здесь, пока не надоешь Далии и Эллери, — ответила Петунья.

— Как можно говорить такое ребенку? К тому же ты совершенно не права. Гарри, ты будешь жить с нами столько, сколько сам захочешь, если только со мной не случится чего-нибудь ужасного и я больше не смогу заботиться о тебе и маме. Мы никогда не отправим тебя обратно к Вернону и Петунье из-за того, что ты нам надоел или натворил что-нибудь, как любой другой ребенок на свете. Никто не идеален, и от тебя мы этого тоже не ждем, — твердо сказал Эллери.

К вечеру поведение Гарри стало озадачивать Эллери. Мальчик не грубил, не дрался, вообще никак не шалил, но заглядывал во все комнаты и открывал шкафы. Эллери списал бы это на обычное любопытство, если бы Гарри, так и не находя того, что, по всей видимости, искал, не тревожился все сильнее.

— Ну что, Гарри, думаю, пора купаться. Пойдем, я наберу тебе ванну, — сказал Эллери, проводил его в ванную комнату и открыл краны.

— Тебе помочь раздеться или помыться? — спросил Эллери.

— Нет, — поспешно ответил Гарри, стащил с себя старую рваную одежду, слой за слоем — их оказалось больше, чем ожидал Эллери, — и остался стоять, дрожа, хотя в ванной было тепло.

Эллери прикусил щеку изнутри, чтобы не вскрикнуть от ужаса. К счастью, синяков было немного — меньше, чем он опасался; самым красноречивым был след мужской руки, охватывавший левую руку мальчика выше локтя. Но на правом предплечье виднелась рана, похожая на ожог от брызнувшего горячего масла или кипятка, а сам Гарри был не просто худым — от него остались кожа да кости. Эллери без труда мог разглядеть каждое ребро и каждый позвонок, а живот был вздутым, как у голодающих детей на фотографиях из Африки.

— Гарри, можно я сфотографирую твою руку? — спросил Эллери: ему хотелось запечатлеть эти следы на случай, если когда-нибудь понадобятся доказательства против Петуньи или Вернона.

— Ладно, — нервно отозвался Гарри.

Эллери завернул его в толстое теплое полотенце и побежал за фотоаппаратом. Пока набиралась ванна, он тщательно заснял повреждения так, чтобы были видны размеры синяка и ожога, а также нездоровая худоба ребенка.

— Воды набралось чуть больше, чем я собирался. Хочешь, я немного спущу? — спросил Эллери, заметив, с каким страхом Гарри смотрит в ванну.

— Нет, все хорошо. Не надо зря тратить воду, — неохотно сказал Гарри и попытался забраться внутрь.

Эллери бережно поднял его и опустил в ванну. Вода оказалась неожиданно теплой, и Гарри улыбнулся.

— Ты сам вымоешь голову или тебе помочь? — спросил Эллери.

— Я сам умею. Ненормальные в четыре года должны сами за собой ухаживать, а не быть обузой порядочным людям, — ответил Гарри.

— Гарри, ты не ненормальный, и даже четырехлетним мальчикам иногда нужна помощь. Господи, мне двадцать два, а я порой тоже прошу с чем-нибудь помочь. Ничего страшного, если тебе нужна помощь. Даже если ты справишься сам, все равно можно ее попросить — просто чтобы было легче или чтобы мыло не попало в глаза. Детского шампуня у нас нет, а от обычного будет щипать, — почти печально сказал Эллери. Он понимал: во многом Гарри стал таким самостоятельным потому, что Петунья и Вернон отказывались помогать ему там, где он нуждался в помощи, или обращались с ним слишком грубо и причиняли боль, так что мальчик усвоил: лучше не просить. И пусть Гарри сам делает то, с чем может безопасно справиться, но Эллери считал, что ему нужно научиться просить о помощи и принимать ее, прежде чем возникнет ситуация, в которой он не сможет обойтись своими силами и рискует пострадать.

Гарри настороженно посмотрел на него и медленно кивнул.

— Я сам умею, но ты можешь помочь, если хочешь, — осторожно сказал он, надеясь, что Эллери не станет тереть его до боли, как делала тетя Петунья, пока он еще не научился мыться самостоятельно.

Эллери улыбнулся и бережно вымыл Гарри голову, так же как обычно мыл голову матери.

— Надо купить тебе игрушки для купания, — сказал он. — Или ты больше любишь пену?

Гарри не знал, что выбрать. Кажется, Дадли охотнее играл с пеной, чем с игрушками для купания, но для пены каждый раз приходилось наливать в воду средство из бутылки. Игрушки прослужили бы дольше — если только кузен Эллери, как Дадли, не любит их ломать или, как Петунья, не получает удовольствия, выбрасывая в мусорное ведро все, с чем Гарри нравится играть.

Он помог Гарри надеть одну из своих самых теплых пижамных рубашек и длинные носки, а потом предложил перекусить перед сном. Мать удивилась, увидев, что они снова достают еду, но, заметив, как напряжены плечи Эллери, предположила: во время купания он увидел что-то, из-за чего ему захотелось еще раз накормить мальчика.

* * *

Гарри вошел вслед за Эллери в спальню и стал смотреть, как тот опускается на колени и тянется под кровать. Гарри надеялся, что это не одна из тех кроватей с большими выдвижными ящиками: он был уверен, что внутри такого ящика ему не хватит места, чтобы свободно двигаться. Когда Эллери ухватился за ручки на стенке деревянного короба под кроватью и потянул, Гарри решил, что его страхи оправдались. Каково же было его изумление, когда из-под кровати Эллери выдвинулась вторая кровать.

— Боюсь, нам придется жить в одной комнате, пока мне не повысят зарплату и я не смогу позволить себе квартиру побольше. Эта кровать будет твоей. Днем мы будем задвигать ее обратно, чтобы было больше места ходить и играть, если ты не против, — извиняющимся тоном сказал Эллери.

— У меня будет кровать? — растерянно спросил Гарри.

— Ну конечно, будет! А где ты думал спать? — спросил Эллери, удивленный не меньше него.

— У тети Петуньи я сплю в чулане под лестницей. Я все думал, куда вы меня положите: внутри у вас лестницы нет, а шкафы такие маленькие, — ответил Гарри.

— Они держали тебя в чулане? — с яростью спросил Эллери.

Гарри отпрянул и вскинул руки, прикрывая голову. Эллери потрясенно отступил на шаг.

— Гарри, я никогда не буду тебя бить. Как бы я ни злился, я никогда не ударю ни тебя, ни кого-либо еще, кто не нападет на меня первым. И сейчас я злюсь не на тебя. Я очень, очень зол на Вернона и Петунью. Неужели нельзя было найти для ребенка место получше, каким бы крошечным ни был их дом? — сказал Эллери и удрученно опустился на свою кровать. Он надеялся, что Гарри сумеет перестать его бояться. Эллери знал, каково это — жить в страхе перед очередными побоями, и мысль, что теперь кто-то испытывает подобный страх из-за него самого, была невыносима.

— У них большой дом. Меня просто положили в чулан, потому что ненормальные не заслуживают спальни, — признался Гарри, опустив голову.

— Гарри, ты не ненормальный. Ты маленький мальчик и заслуживаешь всего того, что есть у других детей. Вернон и Петунья — ужасные люди, раз пытались убедить тебя в обратном, — сказал Эллери, стараясь говорить спокойно, чтобы снова не напугать кузена. — Ты заслуживаешь собственной спальни. Прости, у нас нет комнаты, которую мы могли бы отдать тебе одному, но я обещаю: здесь тебе рады. Эта комната теперь такая же твоя, как и моя, а когда у тебя появятся свои вещи, станет заметно, что в ней живем мы оба. Но сейчас, думаю, нам нужно попробовать уснуть. У нас обоих был очень долгий день, и нам пришлось многое пережить.

Эллери закончил застилать постель Гарри, положил одеяла и кивнул ему, предлагая лечь. Он неловко подоткнул одеяло этому слишком уж самостоятельному малышу и поцеловал его в лоб.

— Спокойной ночи, Гарри, — сказал он, дав себе слово завтра непременно купить хотя бы одну книжку, чтобы читать кузену перед сном, и, возможно, плюшевого медведя, которого тот мог бы обнимать. Не желая оставлять ребенка одного в незнакомом месте, Эллери наскоро умылся и лег в постель за несколько часов до того, как собирался ложиться сам. Он отвечал на электронные письма с телефона, хотя за ноутбуком дело шло бы куда быстрее.

* * *

На следующее утро Гарри проснулся рано: сквозь шторы пробивались первые лучи восходящего солнца. В его чулан свет почти не проникал до самого вечера, даже когда тетя с дядей расщедривались настолько, что оставляли ему открытой отдушину. Он открыл глаза, огляделся и увидел, что кузен Эллери еще крепко спит, а дверь спальни открыта. Гарри тихонько выбрался в туалет, а потом прошел на кухню, гадая, не пора ли начинать готовить завтрак: тетя Далия тоже пока лежала в постели, и он не знал, когда они проснутся. В этом доме все было совсем не так, как у Дурслей. Он помнил, Эллери говорил, что сегодня у него тоже выходной. А Вернон в выходные любил поспать подольше.

Гарри не решался включить телевизор — вдруг шумом разбудит кого-нибудь — или рыться в вещах кузена, поэтому устроился у окна и, не замечая, что шторы почти скрыли его, с любопытством смотрел, как внизу просыпается улица. Все так отличалось от пригорода, где жили Вернон и Петунья, да и сидеть на утреннем солнышке было приятно. На окно к нему забрался Тирион. Гарри нерешительно погладил кота и, убедившись, что тот не собирается царапаться или шипеть, как часто шипели на них с Дадли соседские кошки, немного расслабился.

Эллери, еще толком не проснувшись, побрел в ванную и споткнулся о выдвижную кровать. На мгновение он задумался, почему она выдвинута, а потом вспомнил, что теперь делит спальню с маленьким кузеном. С маленьким кузеном, который, похоже, куда-то исчез. Он осмотрел квартиру, но не заметил мальчика, сидевшего на подоконнике и почти скрытого шторами, и слегка запаниковал: а вдруг Гарри вышел на улицу и потерялся или поранился?

— Гарри, ты где? — позвал он, надеясь, что тот просто где-нибудь свернулся клубочком. Может, проснулся, испугался открытого пространства комнаты и нашел себе место потеснее и попривычнее.

— Я здесь, — отозвался Гарри, слез с подоконника и с тревогой замер, опустив голову. — Мне уже пора помогать с завтраком? Я опоздал? Прости, я не знал, к которому часу его надо готовить.

— Ты ни в чем не провинился, Гарри. Я просто не знал, где ты, и боялся, что ты вышел на улицу и потерялся, — ответил Эллери.

— Мне приготовить завтрак? — спросил Гарри.

— Проголодался с утра? Что ты обычно ешь на завтрак? — с улыбкой спросил Эллери, радуясь, что кузен просит еды.

— Кусочек поджаренного хлеба? — с надеждой спросил Гарри. — Но я могу подать хлопья и сок или приготовить яичницу с беконом. Ты какие яйца любишь — жареные, вареные или болтунью?

— А тебе какие нравятся? — спросил Эллери.

— Мне нравится варить яйца. С таймером это легко, и тетя Петунья больше всего такие любит. Но дядя Вернон и Дадли любят жареные, — ответил Гарри.

— А какие яйца любишь есть ты сам? — спросил Эллери, начиная понимать, что Гарри вовсе не просит еды, а ждет указаний, что для них приготовить, и пытается разобраться, как в этом новом доме выполнять работу, которую ему всегда поручали. Он разочарованно вздохнул и понадеялся, что сможет уговорить ребенка съесть больше одного кусочка поджаренного хлеба, которым тот, кажется, и рассчитывал обойтись.

— Я люблю болтунью, — ответил Гарри. Ее было труднее всего готовить, и ему часто попадало, если она оказывалась недожаренной или пережаренной, зато яйца уже были разбиты и никто не замечал, когда удавалось украдкой съесть ложечку, пока тетя отвернулась. Другие яйца ему доставались только холодными, в тех редких случаях, когда кто-то из родственников оставлял их на тарелке.

— Тогда давай приготовим болтунью. Тебе нравится с ветчиной и сыром или, может быть, с лучком? — спросил Эллери.

— Я не умею так готовить, — с тревогой сказал Гарри.

— Ничего страшного, я приготовлю. Я не хочу, чтобы ты пользовался плитой один, пока не подрастешь настолько, что сможешь свободно дотянуться до ее дальнего края, ни на что не вставая, — ответил Эллери.

— А что же мне тогда делать, чтобы заработать еду? — расстроенно спросил Гарри. — Пожалуйста… — взмолился он.

— Гарри, в этом доме тебе не нужно зарабатывать еду. Здесь все едят, независимо от того, помогали они готовить или нет. Мы никогда не будем наказывать тебя голодом. Если ты нашалишь или нагрубишь, то можешь остаться без сладкого, но завтрак, обед и ужин у тебя будут всегда, и ты всегда сможешь брать фрукты из вазы на столе. В этой квартире ты никогда не будешь голодать, — убежденно сказал Эллери.

— А можно мне все равно помогать готовить завтрак? — спросил Гарри.

— Конечно. Ты сумеешь натереть сыр и не поранить пальцы? — спросил Эллери.

— Конечно, — ответил Гарри.

— Только сначала покормлю Тириона, чтобы не путался у нас под ногами, пока мы готовим, — сказал Эллери, положил коту корм и свистнул.

Тирион вышел и принялся есть.

— Гарри, это мой кот Тирион. Надо будет вас как следует познакомить попозже, когда он не будет так занят завтраком.

— Мы с Тироном уже познакомились на окне. А почему его вчера вечером не было? — спросил Гарри.

— Тирион, — мягко поправил Эллери. — Он, наверное, прятался под маминой кроватью от всего того шума, который устроил твой кузен.

— Ти-ри-он, — старательно произнес Гарри.

— Да, правильно, — улыбнулся ему Эллери.

Эллери устроил все так, чтобы Гарри было удобно, и приглядывал, как тот натирает сыр, а затем взбивает яйца, пока сам нарезал ножом ветчину и разогревал сковороду. Болтунья с сыром Гарри очень понравилась, и он с радостью отнес Далии ее тарелку, а Эллери принес сок и приборы, чтобы мать могла позавтракать в постели.

— Ах вы мои милые, как же вы меня балуете, — сказала Далия, приподнялась и притянула к себе сначала Гарри, а потом Эллери, бережно обнимая и целуя их в щеки.

Гарри на мгновение неловко заерзал, но потом просиял и обнял ее в ответ, едва не опрокинув апельсиновый сок. Впрочем, все обошлось: Эллери вовремя подхватил стакан, и Гарри так ничего и не заметил. Он счастливо ел свой завтрак с новой семьей.

* * *

— Ты все еще хочешь, чтобы Гарри жил с нами? — спросила Далия сына, когда мальчик уже не мог их услышать.

— Да. Он ничего плохого не сделал, с чего бы мне передумывать? По-моему, теперь мы уже обязаны оставить его у себя. Поступать иначе было бы жестоко. Отправив его обратно, мы навредили бы ему гораздо сильнее, чем если бы вовсе не предложили остаться. Тириону он, кажется, нравится. Гарри хороший мальчик, разве что слишком рвется помогать — вернее, отчаянно пытается заработать право здесь жить. Петунья позволяла ему готовить на плите одному. Так он и обжег руку, — ответил Эллери.

— На ребенка потребуется немало денег. Ему будут нужны одежда, книги, игрушки, а ты и так оплачиваешь больше своей доли домашних расходов, — с тревогой сказала Далия.

— Но он не избалован и будет очень рад подержанным вещам. А найти что-нибудь лучше той одежды, что у него есть, — проще простого. Петунье наверняка пришлось нарочно постараться, чтобы он выглядел таким запущенным, — сказал Эллери. На лице его отразилась ярость, но голос оставался ровным, чтобы не расстроить мальчика: Эллери уже понял, что стоит кому-то рядом оказаться не в духе, как Гарри тут же винит в этом себя и ждет наказания.

— Как бы мне хотелось покупать вам обоим новые вещи, которых вы заслуживаете, — грустно сказала Далия.

— Для ребенка есть вещи важнее новой одежды и самых современных игрушек. Чтобы он вырос человеком, способным приносить пользу обществу, нужны любовь и внимание, и ты дала мне все, в чем я нуждался. Мы можем сделать то же самое для Гарри. Его так легко полюбить. Удивительно, что Петунья и Вернон с их двойными мерками и несправедливостью еще не сумели его испортить так же, как испортили собственного сына, — сказал Эллери.

— Он чудесный малыш, но понадобится много любви и поддержки, чтобы вернуть ему самоуважение и уверенность в себе, — сказала Далия.

— Да, но он не глупый и довольно быстро поймет, что мы о нем заботимся и хотим дать ему настоящий дом, а не просто взяли к себе, чтобы он работал на нас прислугой, — уверенно сказал Эллери.

— Надеюсь, ты прав, Эллери, — сказала Далия.

— Знаю, что прав. Вот увидишь, все обернется к лучшему. Мы бы себе не простили, если бы оставили его с Петуньей и Верноном, — ответил Эллери. — Ты справишься с ним одна, пока я съезжу в Литтл-Уингинг за его вещами? По-моему, лучше не брать его с собой, если можно этого избежать.

— Уверена, все будет хорошо. Фиона с радостью придет немного с ним посидеть или заберет к себе, если мне понадобится, — успокаивающе сказала Далия.

Эллери ничуть не успокоился. Да, Фиона, жившая двумя дверями дальше, не колеблясь помогла бы с Гарри, попроси ее мать, но Эллери был уверен: даже нуждаясь в помощи, та обратится за ней только в самом крайнем случае.

Мальчик с готовностью помог Эллери убрать после завтрака. Тот усадил Гарри в гостиной и лишь после многократных заверений, что да, в гостиной сидеть можно, и да, мультфильмы смотреть тоже можно, и ничего страшного, если их больше никто не смотрит, — телевизор вполне может быть включен только ради него одного, — поспешил в путь.

* * *

— Не хочешь как-нибудь приехать навестить Гарри? — спросил Эллери, допивая чай, который кузина с неохотой ему приготовила.

— Не думаю. Предпочла бы больше никогда его не видеть. Не хочу, чтобы такие, как он, развращали моего Дадли. Скоро сам все поймешь, — ответила Петунья.

— Я уже все понял. Ты ограниченная, нетерпимая особа и отвергаешь племянника только потому, что он отличается от тебя. А может, тебя душит зависть к тому, что у него есть дар, которого нет ни у тебя, ни у твоего сына. Несмотря на то, как ты с ним обращалась, Гарри превосходит твоего сына почти во всем, что можно ценить в ребенке. Он вежливый, воспитанный, добросердечный и умный, и я очень рад, что твои злобные предрассудки больше никогда на него не повлияют, — сказал Эллери.

— А теперь отдай мне все, что в этом доме принадлежало Лили, и все ее фотографии. Хотя бы это Гарри заслужил, — сказал Эллери.

— А не то что? — ехидно спросила Петунья.

— А не то я отведу Гарри в полицию, возьму с собой снимки его синяков и других повреждений, которые сделал вчера вечером, и напишу заявление на тебя и твоего мужа за жестокое обращение с ребенком и ненадлежащий уход, — отрезал Эллери.

— Ты обещал, что не станешь, если мы его вам отдадим! — возмутилась Петунья.

— Да, только это было до того, как я увидел синяки в форме ладоней, ожоги на руках и ребра, торчащие, как у голодающих африканских детей, которых показывают по телевизору. И до того, как узнал, что вы морили его голодом и держали взаперти в чулане для обуви, — сурово сказал Эллери. — Стыдиться надо такого обращения с сыном собственной сестры!

— Все на чердаке. Придется тебе самому туда залезть и спустить вещи. Я не могу оставить Дадличка здесь внизу одного, — ответила потрясенная Петунья.

Эллери вздохнул, оглядев захламленный чердак. Как, черт возьми, ему найти здесь вещи Лили? Петунья наверняка вызовет полицию и попытается выставить его вором, если он возьмет хоть что-нибудь чужое. К счастью, ее страсть к чистоте и порядку распространялась даже на такие места, как чердак, куда никто никогда не заглядывал, и все до единой коробки были подписаны. Он наугад открыл несколько, чтобы убедиться, что надписи соответствуют содержимому, а потом стал искать все, что было помечено именем Лили, именами ее родителей или словами о детских воспоминаниях.

Он нашел коробку старых фотоальбомов и сундук, на котором значилась девичья фамилия Лили. Возможно, здесь были и другие вещи, оставшиеся после ее смерти, но больше ничего не было подписано подобным образом, а на то, чтобы перерыть каждую коробку, у Эллери не было времени. К тому же ему и с этими двумя находками будет непросто добраться до станции.

— Сможешь забрать фотоальбомы, когда я отсканирую для Гарри все фотографии Лили, — сказал Эллери Петунье.

— Мне они совершенно ни к чему, — фыркнула Петунья.

— Возможно, Дадли когда-нибудь захочет увидеть, какой ты была в детстве, и посмотреть на остальных родственников, — спокойно ответил Эллери.

— Где одежда и игрушки Гарри? — спросил он.

— Его здесь только это одеяло. Все остальное, чем он пользовался, принадлежало Дадли, — ответила Петунья.

— То есть ты никогда не покупала ему ничего своего. Я могу понять, что Дадли хочет оставить себе игрушки, но одежда Гарри ему уже не по размеру. Не обеднеешь, если отдашь ее Гарри, — сказал Эллери, стараясь не выходить из себя.

— Там нет ничего, ради чего стоило бы утруждаться и все это тащить, — фыркнула Петунья, протягивая ему маленький сверток тряпья. Разобрав его, Эллери обнаружил несколько донельзя заношенных вещей, непомерно больших для Гарри и к тому же совсем уж для малышей — четырехлетнему ребенку такие вряд ли понравились бы.

— Как тебе не стыдно? Думаешь, Лили так же обращалась бы с Дадли, если бы погибли вы с мужем? — сурово спросил Эллери.

— Дадли никогда не отдали бы таким, как они. Мы составили завещание и позаботились, чтобы он оказался у порядочных людей, — возразила Петунья.

— Уж пожалуйста, проследи, чтобы нас с мамой не оказалось в твоем списке порядочных людей, готовых взять к себе твоего сына. Нам и так хватит забот: исправлять то, что вы сотворили с Гарри своим равнодушием и жестокостью, — отрезал Эллери.

— Не беспокойся, вас там не будет. Мы бы не хотели, чтобы его воспитывал такой голубой, как ты, — фыркнула Петунья.

Эллери только рассмеялся.

— Любить свою мать и интересоваться науками — еще не значит быть геем, Петунья. Хотя, даже если бы я им был, ничего плохого в этом не было бы. Разве ты не хочешь, чтобы твой сын умел проявлять нежность и любил тебя, когда вырастет? — сказал он и вышел, не попрощавшись. Оставив коробки у начальника станции, он отправился искать подходящую Гарри одежду, которая была бы им по карману: мальчику требовалось полностью сменить гардероб.

В Литтл-Уингинге было два благотворительных магазина подержанных вещей, и в обоих работали старушки-сплетницы вперемешку со скучающими домохозяйками. Пока Эллери подыскивал для Гарри одежду поновее, он не отказал себе в удовольствии отомстить: рассказал во всех подробностях, как они с матерью спасли Гарри от Петуньи с мужем, которые издевались над мальчиком и распускали о нем небылицы, выставляя ужасным ребенком, хотя на самом деле бедокурил их собственный сын, ломавший все, что попадалось ему в руки. Эллери объяснил, почему покупает подержанные вещи: он ухаживает за матерью, и они не могут позволить себе просто пойти и купить мальчику все новое, но у того нет ничего, кроме жалкого тряпья, хотя остальные в семье носят одежду высшего качества, а большую часть гардероба собственного сына Петуньи шьют на заказ, чтобы вещи пришлись впору его неестественно круглой фигурке. Он громко сокрушался, что вынужден покупать одежду на целых два размера меньше, чем положено Гарри в его возрасте, потому что Петунья постоянно позволяла Дадли съедать всю еду Гарри, а если тот осмеливался жаловаться, отправляла его спать голодным. Она запирала чулан, в котором его держали, чтобы ночью он не мог выскользнуть за едой, и даже лишала мальчика света всякий раз, когда для него не находилось работы по дому.

Работницы магазинов были потрясены тем, что в их районе люди, с виду такие нормальные и добропорядочные, подобным образом обращались с маленьким мальчиком. Они сделали Эллери очень щедрую скидку и даже перебрали недавно пожертвованные вещи, которые еще не успели рассортировать, в поисках чего-нибудь еще подходящего для ребенка.

Эллери очень удачно выбрал, кому рассказать свою историю: к тому времени, как он вернулся в Лондон, слухи уже облетели весь район, и в течение следующих нескольких недель Петунья обнаружила, что ее по непонятным причинам исключили из садоводческого клуба и кружков молодых матерей, которые она посещала. Она превратила жизнь Гарри в сущий ад, и Эллери пока не мог отплатить ей тем же, но знал, что своим положением в обществе она дорожит куда больше, чем почти всем остальным. Если она снова попытается добраться до Гарри, он окончательно разрушит ее жизнь. Он мысленно сделал пометку: вернувшись домой, взломать их банковские счета и проверить, не получают ли они пособие на содержание Гарри. Если окажется, что получают, он перенаправит выплаты на счет матери, чтобы эти деньги действительно шли на нужды мальчика. А еще он поклялся себе добиться, чтобы банк отобрал у Вернона и Петуньи заложенный по ипотеке дом, и подстроить все так, чтобы в налоговую на них поступило заявление о неуплате налогов.