А если подумать?.. (джен)

Хогвартс-экспресс был красив, аутентичен, вонюч и соответствовал названию.

«Я еду в школу имени Бородавчатой Свиньи⁽¹⁾ на доисторическом паровозе верхом на сундуке. У меня на кофте сажа от антрацита, на коленке — жвачка из-под столика, через окно видно в основном пыль… шикарное начало волшебного путешествия», — подумала Гермиона, кое-как устраиваясь в купе.

Девочкой она была самостоятельной и независимой. Поэтому разлуку с родителями восприняла как благо. Да и, в принципе, папа, будучи наследственным аристократом, вышедшим из бординговой школы, считал отъезд ребенка вполне нормальной практикой. С поправкой на магию, естественно. Надо признать, что о своей дочери он вообще не знал, что думать. С одной стороны, ребеночек у него получился гениальным. Папина гордость! И пошла раньше сверстников, и заговорила, и IQ зашкаливает… С другой — проблема в том, что она говорила и кому. Сколько школ они сменили, пока этот кареглазый ангелочек не научился фильтровать, что и кому она высказывает. И «вы правда считаете, что горящая от ваших шлепков задница поможет Майклу осознать, что щипать Ричи нехорошо? Или просто научит не попадаться?» в лицо директору садика было цветочками.

Он был славным консервативным либералом. Его жена — хорошая, правильная женщина из среднего класса — имела право работать, если ей так этого хотелось. Он старался не наказывать дочь… по большей части потому, что после этого дела́ в семье шли куда хуже, чем до наказания. Нет, он не был плохим человеком. Не засиживался в пабах… А как засидишься, если работаешь с супругой через дверь и домой едешь вместе? В гольф-клуб ездил не чаще двух раз в месяц… Нет, он был хорошим мужем и отцом. Ведь хорошим же? Он же был! Этого должно быть достаточно? Но Гермионе почему-то так не казалось. Она его вроде бы даже не упрекала, но в её присутствии логические цепочки типа «Я мужчина и забочусь о вас, посему цыц и слушаем все умного человека» распадались карточными домиками на ветру.

И Дэниел Грейнджер в каком-то смысле тоже был счастлив, что дочь уезжала. Без неё собственная значимость и правота ярче блистали и вызывали меньше сомнений.

Эмма Грейнджер в дочери души не чаяла. Она была чистой, доброй, безумно красивой и великодушной. Гермиона отвечала матери взаимностью, хотя и замечала за собой, что часто — слишком часто — видела в маминой доброте мягкотелость, которая до добра не доведет. Она с безоглядной решимостью защищала мать даже тогда, когда той этого было не надо… То есть в подавляющем большинстве случаев. Наверное, поэтому и Эмма была не то чтобы рада, но приняла необходимость отъезда любимой дочери.

Всё это Гермиона видела вторым взглядом. Это была её фишка. Это как открыть глаза, а потом открыть их ещё раз. Первым взглядом она видела мир вокруг, а вторым — суть того, что показывал первый. Вот, например, выглянув из окна, она смутно видела через грязное стекло рыжую шумную компанию весёлых людей. Вторым она подмечала усталость, беспокойство и «честную бедность», выставленную напоказ, как струпья у нищего.

Но какое ей до того дело? Не правда ли? С тем Гермиона и уткнулась в историю Лучшей Школы имени Пумбы.

Минут через десять в купе, споткнувшись на пороге, зашел полненький блондин с выражением удивлённого сожаления на лице. До того, как парень решился задать вопрос, Гермиона ответила:

— Не занято, Грейнджер, первый курс.

— Аэ-э-э…

— Заходи, конечно. Нет, у меня не занято. Я буду рада компании. Особенно если она будет тихой. Меня зовут Грейнджер. Гермиона. Не Мия, не Герми, не Она. Гермиона. Я еду поступать на первый курс.

— Невилл. Приятно познакомиться… — проблеял несчастный ребенок и дал задний ход.

Гермиона пожала плечами и вернулась к чтению. За первый час пути диалог с Невиллом — если к их общению вообще был применим этот термин — был единственным. Нет, в купе заглянуло человек пять: мелкий рыжий из «честных бедняков», зализанный белобрысый, будто выпрыгнувший из «Школьных лет Тома Брауна»⁽²⁾. Потом ещё два рыжих и одинаковых. Потом она даже не отвлекалась на звук открывающейся двери. Зачем? Надо будет — с ней самой заговорят. И дождалась.

— Гермиона, прости, пожалуйста, я потерял жабу. Ты не видела? — извиняясь, казалось, за одно своё существование в этом мире, спросил давешний увалень.

— Нет, не видела. Помочь найти?

— Если тебя не затруднит…

— Пошли, показывай, где ты заходил в вагон, в какие купе заглядывал.

Скоро выяснилось, что Невилл не в состоянии вспомнить, где он был, куда заходил и что там делал. Гермионе быстро надоело помогать растяпе, но хорошая ведьма делает не то, что хочется, а то, что до́лжно.

— Всем привет. Это Невилл, я — Гермиона. Мы ищем жабу, — в сто-пятисотый раз скороговоркой пробубнила Гермиона, вломившись в очередное купе.

Мизансцена, правда, заставила девочку очнуться от медитативного повторения одной и той же нудятины.

— Глупый крыс, перекрасься в желтый цвет, стань таким же, как солнце, как лютик, как мед! — выдал рыжий чумазый парень, ткнув палочкой в нос крысе. Крыса палочку обнюхала, смешно приподнявшись на толстых задних лапах.

— Цвет — мед, любофь — моркофь… — глубокомысленно протянула Гермиона. — Что, не получается?

— Это, наверное, братья меня надурили! Ух, я им задам…

— Смотри в процессе не купи у них Бруклинский мост…

— О чём это ты?

— О том, что каждый, кто хоть что-то слышал о магии, сам должен бы быть в состоянии догадаться, что этот стишок так же похож на заклинание, как я — на Маргарет Тетчер.

— Понятия не имею ни о какой Маргарет и не знаю, насколько ты на нее похожа или нет, но когда мои братья шутят — это ух! Посмотрел бы я на тебя, как бы ты с ними справилась. И посмеялся бы, потому что не справилась бы, забиться готов.

— Может быть, ты и прав. А может быть, и нет. Вероятнее всего, именно поэтому я — единственный ребенок в семье, — пробормотала Гермиона.

— Да, большая семья — это, конечно, здорово и все такое, но иногда совсем наоборот. Я имею в виду, нас прям слишком много. Я б не отказался от меньшего количества старших... А мелкая — это уже точно был перебор.

— Сколько вас, если не секрет? — поинтересовалась Гермиона, малодушно прокрастинируя и отважно не акцентируя внимания на отсутствии способности к логическому мышлению у рыжего.

— Мама, папа и нас семеро.

— Твоя мама — или святая, или блаженная, — шёпотом проговорила Гермиона, в мозгу которой билось: «Она рожала семь раз. Семь… семь… СЕМЬ!»

— Что, прости?

— Нет-нет, ничего. Так о чём мы? А, вы колдовали. В поезде. Я много читала учебники для нашего курса. Я ведь только узнала о волшебстве. Ну и тренировалась, конечно, не хотелось бы отставать в классе. Но на практике попробовать, естественно, ещё ничего не успела. О! У тебя очки сломаны. Можно? — и, не дожидаясь ответа от темноволосого паренька, наставила палочку прямо ему в нос, выдохнув: «Репаро».

Колдовство сработало, как и должно было. Очки починились, но парень как вжался в спинку дивана, так и сидел с глазами, сведёнными к переносице. 

«Переборщила», — с тоской подумала Гермиона.

— Ну что ж, раз жабу вы не видели, мы, пожалуй, пойдем. Невилл? — разворачиваясь позвала Гермиона своего подшефного и, чеканя шаг, отправилась в купе старост. Применение волшебства навело ее на идею обратиться за помощью к практикующим магам.

План сработал. Животинку нашли и вернули заикающемуся владельцу. 

Гермиона же вернулась в купе — читать дальше и раздумывать над понятием «золотой середины» и маминым советом «вовремя останавливаться». Ещё б кто просветил, когда это «вовремя» и как этот эпический момент узнать.

Драко Малфой после визита к Поттеру быстро шёл по коридору и кипел. Как он посмел, этот хамоватый задохлик, отвергнуть его дружбу? И ради кого? Ради рыжего ничтожества, у которого из своего только сажа на морде… Хотелось кричать и что-нибудь сломать. Но желательно не своё и не себе. А что ломается лучше всего и с наибольшим выхлопом по положительным эмоциям? Естественно, психика других людей! «Где там этот жаболюбивый слизняк обретался?»

Лонгботтом, по старой привычке любого малолетнего лемминга, вернулся в купе к Грейнджер и скромно сидел в уголочке. Не шумел, не отвлекал. Идиллия. Жаль, долго не продлилась. Дверца распахнулась с крайне качественным «бангом». Гермиона подняла глаза от книги как раз вовремя, чтобы пронаблюдать, как на сцену вплывает давешний блондин.

— О Мерлин, неужели я вижу достойнейшего наследника Лонгботтомов? Неужто ты и правда не сквиб? Хотя нет, о чём это я? Капля магии, наверное, нашлась. И из жалости это убожество таки было приглашено. Грегги, — обернулся Малфой к одному из крепких мальчиков за спиной, — как думаешь, это возьмут на должность половой тряпки? Или аж подметальщиком в совятню?

По мере произнесения речи Гермиона наблюдала, как внутри у неё рос и ширился огненный шар ярости. «Я головой понимаю, что мне страшно, но злость настолько велика, что страху не хватает места». Она обернулась на зашуганного и несчастного простофилю и… планка упала.

— Знаете, молодой человек, вы омерзительны. Не думала, что столкнусь с этакой карикатурой, а поди ж ты. Ни воспитания, ни тормозов, ни мозга, ни страха, ни упрёка. Выйдите из этого купе и не возвращайтесь. Нам не о чем говорить.

— А это кто тут пасть открыл? Помесь бобра с вороньим гнездом! Никогда тебя не видел. Грязнокровка? О Мерлин, Лонгботтом, ты ещё и с грязнокровкой в одном купе сидишь, фу! Тошнотворное зрелище!

У Гермионы неожиданно прошла вся злость, и с самым заинтересованным видом она повернулась к аристократишке.

— Стоп, стоп, стоп. Как ты меня только что обозвал? Гряз…

— Грязнокровка, да ещё и тупая к тому же!

— Какая прелесть! — восхитилась Гермиона, всплеснув руками. — Что, прям серьёзно тошнит? А если я до тебя дотронусь — побежишь блевать, мыться или совместишь?

— Ты вообще нормальная? — отшатнулся блондин от бесноватой, попытавшейся ткнуть в него пальцем. Почему-то средним. И предпочёл ретироваться.

— Что это было такое? — решился спросить Невилл.

— Это ж просто восхитительно! Понимаешь, я белая, в плане, светлокожая. Училась в прогрессивных школах, где дискриминация и буллинг — табу. Я никогда и подумать не могла, что когда-нибудь мне посчастливится прочувствовать, что такое апартеид и сегрегация на своём собственном опыте! Это практически сбывшаяся мечта! Да и пообщаться с человеком, вправду верящим в то, что происхождение или цвет кожи могут определять человека… Понимаешь, Невилл, в моём окружении такие люди — как сиреневые пони, кушающие радугу и какающие бабочками: существа исчезающе редкие.

— Ты и правда странная…

— Знаешь, Невилл, если быть нормальным — значит быть как вот этот наш последний гость, я, пожалуй, счастлива быть странной.

1) Школа имени бородавчатой свиньи — буквальный перевод названия Хогвартс (Hog — вепрь/боров, warts — бородавки). Сама Роулинг утверждала, что имя пришло ей во сне, но мы-то с вами понимаем, что, если вы строите элитное учебное заведение в шотландской глуши, запираете там сотни подростков с гормонами, помноженными на магию, а на входе вешаете девиз «Не щекочи спящего дракона», назвать всё это в честь покрытого бородавками кабана — единственный логичный шаг.

К слову, о филологических анекдотах, во Франции никто не знает, что такое Хогвартс, зато куча народа надеется на письмо из Пудлара на одиннадцатилетие. «Poudlard», буквально, означает «Вши у бекона» (pou de lard). Приятного аппетита.

Вернуться к тексту

2) «Школьные годы Тома Брауна» — классическая викторианская повесть Томаса Хьюза о жизни в закрытом мальчишеском пансионе «Регби». Книга, породившая тонны штампов о «настоящих джентльменах», кодексе чести, идеальной укладке, праве сильного и благородном происхождении, оправдывающем любую хтонь. Для нашей не в меру наблюдательной Гермионы Малфой выглядел идеальным косплеем на типичного высокомерного аристократишку из позапрошлого века, которому отчаянно необходимо унижать окружающих, чтобы ЧСВ ненароком не сдулось.

Вернуться к тексту