Волкорам (джен)

Войско пробиралось к аббатству Рэдволл уже около половины ходового дня, когда разразилась буря.

Желая как можно скорее воссоединиться с лордом Уртбладом, они шли ускоренным шагом без привалов, принимая пищу на ходу; посулы долгого отдыха, доброй еды и свежей питьевой воды, как надеялись, приглушат любой ропот усталых солдат. На ранних порах похода Клистра, сокол-вестник Уртблада, слетел к голове колонны, чтобы принять от Махуса и леди Мины донесение о битве со стаей Гирши. Крылатый воитель быстро вернулся в небеса, чтобы передать вести барсуку в Рэдволле.

Прежде чем день подошёл к концу, бойцам, шагавшим под знаменем Багрового Барсука, доведётся позавидовать способности сокола покрывать за часы такие расстояния, на какие наземному зверю потребовались бы дни. Ближе к вечеру, когда солнце склонилось к западным горам, над всем восточным окоёмом возникло плотное, зловещее покрывало тёмных туч. Оно быстро расползлось, застлав небо над головой, и вскоре громыхающие, набухшие грозовые тучи погрузили земли в глубокий летний сумрак, и северяне ощутили, как по их шерсти застучали капли дождя.

Звери-солдаты привыкли шагать под дождём, ведь походы Уртблада нередко требовали от них идти в любую погоду. Но первые тяжёлые удары капель по листве и земле быстро обернулись сплошным ливнем, хлеставшим их со всех сторон свирепым потоком. Плотные чёрные тучи превратили летний день в темень, почти столь же непроглядную, как глухая ночь, прорезаемую частыми вспышками и разрядами молний. Раскаты грома, будто сам мир грозил разлететься на части, скорее ощущались, чем слышались, едва не теряясь среди барабанящего ливня. В довершение всего буря остудила тёплый летний день до осеннего холода. Северяне были снаряжены для мягких, солнечных дней Страны Цветущих Мхов и не захватили с собой ни тёплой одежды, ни дождевого снаряжения, а потому быстро промокли до самой шкуры.

Когда буря достигла своего разгара, Махус выкрикнул команду остановиться и созвал спешное собрание капитанов, чтобы обсудить, как быть дальше. Сэйбрук, чьим выдрам не было ни малейшего дела до мокрой шерсти, предложил удвоить шаг, чтобы как можно быстрее достичь защиты Рэдволла, но лис-мечник понимал, что в тёмном, грохочущем хаосе колонну попросту не удержать вместе, а дороги вскоре раскиснут и станут непролазными для и без того измотанных солдат. Ночь стремительно приближалась, так что не оставалось ничего иного, кроме как расположиться там, где стояли, и уповать, что к утру буря пройдёт. А если нет — то по крайней мере днём им будет лучше видно. Не то чтобы они рассчитывали на настоящий отдых; холодной сырости и раскатов грома хватило бы, чтобы нарушить сон даже самых крепко спящих среди них.

Когда решение было принято, капитаны зажгли крытые фонари, которыми снабдил их корпус Кротоначальника, и принялись раскачивать их над головами, ведя свои взводы глубже в чащу, где лесной полог мог укрыть их от худшего из ливня. Воины сбивались в кучу под соснами, дубами и вязами, доставали свои пайки для скорой трапезы и пытались приготовиться к долгой и скверной ночи.

Хотя Миколе было не уютнее, чем всем прочим, ненастье он всё же приветствовал — по крайней мере, в одном отношении. Днём он перемолвился с Чермаком, и крыс-капитан всё же дал Миколе позволение сделать для Волкорама что тот сможет. Одолжив у кротов ещё один фонарь, лис отправился разыскивать крысиные бригады сквозь косой дождь. Ему посчастливилось почти сразу же наткнуться на Лиама; крыс-сержант, не страшась дождя, расхаживал между сидящими группами, пытаясь подбодрить их. Лиам знал, где Волкорам, и тотчас отправился привести его с уединённого места на краю лагеря. Вернувшись с угрюмым, побитым крысом, Лиам был рад передать Волкорама на временное попечение Миколы. Лис отыскал низко нависшую ель, немного укрытую от прочих, и велел своему понурому спутнику последовать за ним туда.

Микола поставил фонарь на землю под ветвями, пока Волкорам с явственным стоном привалился к стволу. Лис раскрыл свой небольшой заплечный мешок и вытащил флягу, протянув её товарищу. Крыс принял её и сделал глоток, а затем закашлялся от неожиданного мягкого жжения, когда напиток скользнул по горлу.

— Кхе! Что это у тебя во фляге? — спросил он, обратив на лиса удивлённый взгляд и утирая с подбородка капли.

— Бренди, — ответил Микола. — Мы, лисы, порой носим его с собой. Привилегия чина, видишь ли! — На его ухмылку Волкорам ответил недоумённым (и весьма завистливым) взглядом. — Но если серьёзно, он нужен нам для лекарского дела — чтобы обеззараживать раны, притуплять боль пациентам в спешном случае, ну и всё в таком роде. Пожалуй, мне стоит взглянуть на кое-какие из твоих синяков, так что тебе, может, захочется отхлебнуть ещё немного.

Волкорам повиновался, опрокинув в себя ещё пару глотков крепкого напитка; не так уж часто выпадала такая возможность в дисциплинированном войске Уртблада. Лис начал осмотр с того, что склонил голову крыса к свету фонаря, чтобы хорошенько разглядеть заплывший правый глаз.

— Что ж, выглядит не так уж скверно. Опухоль спала с самого утра. Может, боль бы поутихла, приложи ты к нему мокрую тряпицу, — да теперь уж всё равно. Скоро само сойдёт совсем.

Микола перешёл к побитой и покрытой синяками груди крыса. Волкорам снял жилет, чтобы лис мог осмотреть его рёбра на предмет возможных переломов. Микола ощупал серую шерсть на груди, вызывая то вздох, то стон всякий раз, как натыкался на болезненное место. Глаза его обеспокоенно сузились.

— Вот это уже посерьёзнее. У тебя и правда есть переломы рёбер. Придётся перебинтовать тебе грудь, чтобы не стало хуже. Лучше всего тебе бы отлежаться несколько дней, но, к несчастью, это никак не выйдет, пока мы не доберёмся до Рэдволла.

Он снова полез в мешок и вытащил моток бинтов и ещё одну флягу с мутной жидкостью.

— Вот это, — сказал он, приподняв небольшую флягу, — особый отвар из растёртой в порошок коры ивы. Он снимает боль. И в твоём случае это не просто для облегчения; при сломанных рёбрах кашлять больно, и потому кашель обычно стараются сдерживать. Но кашель помогает уберечься от воспаления лёгких, а его-то в такую погоду тебе подхватить меньше всего хочется. Так что в ближайшие несколько дней не забывай почаще откашливаться. Будет больно, не стану лгать, но так тебе же будет лучше, а это снадобье должно тебе это облегчить.

Волкорам кивнул и сделал изрядный глоток снадобья, скривившись от горького вкуса, пока Микола разматывал бинты и усаживался позади своего пациента, чтобы обмотать тканью крысиный торс. Волкорам морщился и вздрагивал всякий раз, как на его синяки и переломы приходилось слишком сильное давление, но в остальном заставлял себя не шевелиться.

— Обмотать грудь целиком кругом я не могу — так тебе будет слишком тяжело дышать. Придётся вместо этого перекинуть через плечи. Если тебя тревожит, как ты будешь выглядеть перед товарищами, думаю, я сумею одолжить лишнюю рубаху, что налезет поверх жилета. Так всё будет спрятано.

— Кхм… спасибо. Ценю, — пробормотал крыс.

Микола принялся бинтовать Волкорама в тёплом свете одолженного фонаря. Земля здесь, под елью, была мягкой от старой опавшей хвои и лишь чуть влажной; даже плотно сомкнутых хвойных ветвей не хватало, чтобы полностью укрыть их природное убежище от этого неослабного ливня. За пределами этого спасительного шатра буря по-прежнему хлестала земли своей яростью, а стучащий дождь и рокочущий гром служили фоновой симфонией одному из излюбленных творений природы. В этом было что-то странно умиротворяющее.

— Кровь и шерсть, ну и отделали же тебя, Волкорам! Знаешь, кто это сделал?

Крыс, до сих пор хранивший молчание, гневно скривился.

— Ага, знаю, чего уж там. Только имён называть не стану, коль не возражаешь.

— Из-за чего началась драка?

— Драка? — сплюнул Волкорам. — Никакая это была не драка, а расправа, чистая и простая! Набросились на меня прошлой ночью, ни словечка в объяснение. Едва успел разок-другой отмахнуться, покуда меня не скрутили.

Микола вздохнул. Рассказ крыса звучал правдоподобно; порой и вправду случалось, что одиноких солдат травили, если те чем-то делались неугодны собратьям по оружию. С другой стороны, Волкорам и прежде объявлял себя жертвой беспричинного насилия, тогда как на деле сам отчасти — а то и целиком — заваривал всю кашу. Да и добудь Микола даже имена тех, кто напал на Волкорама, не было никакой поруки, что и они окажутся правдивы.

— Таким зверям не место в этом войске! Только и знают, что беды чинить! Ты один принимаешь меня всерьёз, Микки; прочие командиры лишь ухмыльнутся да засмеются, узнай они, что со мной стряслось. А то и хуже — свалят всё наказание на меня, а виновных отпустят подобру-поздорову!

Микола усмехнулся про себя — и оттого, что подчинённый только что назвал его «Микки» (ни один другой лис-мечник не потерпел бы такой фамильярности), и над лицемерием крыса, ведь Волкорам получил, пожалуй, больше выговоров, чем любой другой зверь в войске. Но усмешка эта была с оттенком грусти; если Микола хотел помочь Волкораму исправиться, ему надлежало действовать теперь осторожно, чтобы не оттолкнуть крыса, но всё же подвести Волкорама к признанию, что и на нём, возможно, лежит доля вины за случившееся.

— Ты прав: подобной расправе не место ни в одном войске, какими бы ни были обстоятельства. Но мне, может статься, будет полезно понять, отчего кто-то счёл, что просто обязан на тебя наброситься. Почему они это сделали, Волча? Будь со мной честен; сказать мне правду в конечном счёте лучше, чем носить её бременем на сердце. К тому же, раз уж те, кто так с тобой обошёлся, предпочли взять дело в собственные лапы, а не донести начальству, стало быть, за это тебе не грозит уж очень большая беда.

Волкорам замялся, страшась, что беды ему всё же не миновать, невзирая на заверения своего попечителя (а может, он попросту боялся, что Микола станет думать о нём хуже, узнав правду). Но в конце концов, пока лис продолжал бинтовать ему рёбра, он поведал, как отбился от основных сил во время битвы, как ему представилась возможность прикончить Гиршу, как он погнался за этой целью в ущерб крысу, что пришёл ему на выручку, и как остальные теперь считают Волкорама виновным в гибели Кефрина. Разумеется, он позаботился рассказать всё так, чтобы снять с себя всякую вину, изобразив жертву Кефрина трагическим поворотом битвы в общем стратегическом замысле сразить вражеского военачальника.

— …Ну то есть, не отвлеки он меня, я б того пернатого точно уложил! И разве все твои дружки-командиры со мной не согласятся? Смерть вражеского вожака стоит поболе, чем какой-то жалкий солдат!

Микола помолчал. О гибели Кефрина он, разумеется, знал, но только в общем ключе. Тот крыс был ему по душе, и он скорбел о его кончине; то, что Волкорам оказался к этому причастен, пусть и не был повинен напрямую, и впрямь немного его разозлило. Но сейчас нельзя было этого показывать; напротив, ему следовало деликатно, но прямо изложить своему подопечному свои мысли на этот счёт, а затем предпринять шаги, чтобы помочь Волкораму понять и принять свою роль в случившемся.

— Волкорам, я согласен в том смысле, что большинство командиров сочли бы, что ты принял верное решение. Полководцы часто жертвуют отдельными бойцами ради битвы в целом. И раз уж остальные не больно-то спешили на выручку тебе или Кефрину, им и вправду не пристало так скоро тебя судить. Но… я не думаю, что ты поступил правильно, — лицо Волкорама сделалось удивлённым и настороженным. — Отчасти оттого, что я не такой, как прочие командиры; я, верно, выбрал бы спасти Кефрина, а не пытаться убить ворона. Но ещё и из-за обстоятельств. Когда ты наткнулся на Гиршу, битва, по сути, была уже выиграна. Большинство его приспешников были перебиты или разбежались, так что, сколь бы впечатляюще ни было ранить его и едва не прикончить, в конечном счёте это мало что дало. И наконец… при всём моём уважении к твоему рвению, я не думаю, что выбрать Гиршу, а не товарища, тебя заставил солдатский долг. Ты хотел славы и почёта для себя, и это-то и погнало тебя за вороном. Разве не так?

Проницательные вопросы Миколы немало ошеломили крыса.

— Но… но я же должен был сразить Гиршу! Разве не в этом мой долг солдата!

— На тебе лежит и долг помогать товарищам, когда они в беде. Но дело не в этом. Быть может, ты и вправду поступил верно — по крайней мере, по меркам лорда Уртблада, — если у тебя не было способа узнать, окончена битва или нет, и попытаться напасть на птицу в одиночку и впрямь было храбро, пусть и слегка безрассудно. Но ты должен понять, отчего те звери, что набросились на тебя прошлой ночью, сочли это необходимым. Даже если они поступили дурно — а я, безусловно, считаю так — они видели в такой каре единственную управу за то, что стряслось с их другом, ведь их начальство, скорее всего, само тебя бы не наказало.

— Ну, это лишь доказывает, что не было у них никакого повода этак поступать! — полукриком выпалил Волкорам, поморщившись от боли в груди. — Капитаны да сержанты меня не жалуют, так что нету никакого оправдания тому, чтоб ещё и свои же на меня всем скопом кидались!

— Я не о том говорю! Послушай — если бы ты считал, что кто-то стал причиной гибели дорогого друга, пусть даже этот друг сам решил поступить так, что мог себя погубить, разве не захотелось бы тебе хоть малой толики расплаты? Пусть даже наперекор воле начальства?

Микола тут же осознал, что вопрос этот, пожалуй, был не лучшим способом пробудить в Волкораме сочувствие, ведь у крыса, судя по всему, не было близких друзей — во всяком случае, таких, ради кого он готов был бы столь многим рискнуть. К счастью, Волкорам всё же оказался способен представить себе подобное положение.

— Я… я, пожалуй, поступил бы, как они, точно. А может, и того похлеще. Но это ж не меняет того, что я не в ответе за то, что стряслось с Кефрином!

— Вот тут-то, по-моему, ты и заблуждаешься, Волкорам, — возразил Микола, и лицо его пациента вновь сделалось холодным и испуганным. — Ты, разумеется, не был виноват целиком; обстоятельства были тяжёлыми, и многие добрые солдаты поступили бы так же, как ты. Но это всё же привело к гибели Кефрина, от этого никуда не деться. И ты не ответил на вопрос, что я задал тебе раньше: и вправду ли долг перед лордом Уртбладом погнал тебя за Гиршей в ущерб Кефрину — или же жажда личной славы?

Крыс не знал, что сказать, лишь запинался и шевелил губами, не выдавив ни слова. Микола поднял лапу, останавливая его.

— Прежде чем ты скажешь что-нибудь ещё, позволь мне ясно дать понять: я не пытаюсь хитростью вынудить тебя признаться в чём-то, за что тебя можно наказать. Я просто хочу знать правду — как твой командир и как друг, — и правда нужна мне, чтобы тебе помочь. Позволь мне попробовать угадать, отчего ты поступил именно так. Как мы оба знаем, у тебя в этом войске изрядно дурная слава — и среди равных, и среди начальства. Отчасти в этом виноват ты сам, отчасти — несправедливый суд других, — «что уж там, по правде говоря, куда больше первое», — молча отметил про себя Микола, но сейчас было вовсе не время говорить так. — Убить вражеского полководца в одиночку было для тебя случаем блеснуть, вернуть уважение собратьев и наконец заслужить хоть немного похвалы и восхищения. Ты так отчаянно этого жаждал, что пренебрёг мольбами Кефрина о помощи, хотя в глубине души знал, что должен прийти ему на выручку. Прав ли я, Волкорам?

Поначалу Волкорам будто бы собрался возразить, но убеждающий взгляд Миколы и мягкая лапа на плече крыса заставили его передумать. После долгого молчания он отвёл глаза и прошептал:

— Да… да, пожалуй, так…

Лис был рад, что ему удалось добиться хотя бы этого.

— Я рад, что ты можешь это признать, Волкорам. Важно уметь смотреть на собственные поступки с такой честностью. И хотя я по-прежнему считаю, что ты поступил себялюбиво, я могу понять, как зверь может допустить подобную оплошность в пылу битвы. Ты был в трудном положении, на тебя только что напали две громадные птицы, и тебя раздирало между долгом перед Уртбладом, ответственностью перед товарищем и жаждой заслужить наше уважение. Мы не всегда так сильны и мудры, как нам того хотелось бы. Но это всё же была ошибка, Волкорам. Или, если тебе угодно, назови это просчётом. Печальным просчётом, что стоил Кефрину жизни. Даже если ты стремился восстановить свою репутацию и должен был принять трудное решение на месте, — ты всё же выбрал бросить крыса, что вышел вперёд тебя спасти. Ты поступил дурно, и с этим ты должен посмотреть в лицо и это признать.

Обыкновенно Волкорам машинально отмёл бы саму мысль о том, что он в ответе за что-либо скверное, что случилось из-за него или с ним, — особенно после ночного нападения. Но что-то в словах и в голосе лиса подтолкнуло его заглянуть внутрь себя, и вправду задуматься о собственной роли в своих злоключениях. И в кои-то веки — что случалось так редко, что за все свои беседы с ним Микола видел это слишком нечасто, — в глазах крыса впервые замерцали проблески стыда.

— Ага, но… ты хочешь сказать, что мне надо просто стерпеть то, что они со мной сделали?

— Вовсе нет. Но дело не только в прошлой ночи, Волча. Дело во всей твоей службе в этом войске. Это не был единичный случай; ты попадаешь в подобные передряги с самого своего прихода к нам. И мы должны попытаться это исправить. Я всегда старался уберечь тебя от расправы всякий раз, как ты влипал в беду, но я не могу нести тебя на своих плечах всю твою службу в войске лорда Уртблада; рано или поздно ты должен сам научиться вести себя и ладить с собратьями. Не стану отрицать, что кое-кто из здешних командиров считает, будто тебя вообще нельзя было ставить в строй, и они жаждут увидеть, как тебя уберут из войска — так или иначе.

Волкорам заметно содрогнулся от того, к чему клонили слова лиса-мечника; чтобы успокоить крыса, Микола вновь положил утешающую лапу ему на плечо.

— А я не хочу, чтобы это случилось. Я хочу, чтобы ты мог служить бок о бок с нами с гордостью и достоинством. Но чтобы ты сумел это, ты должен уметь признавать свои промахи перед самим собой и стремиться их исправить. Ты должен научиться смотреть на вещи с точки зрения других зверей. Я знаю, это трудно, но лишь так ты сможешь вести достойную, честную жизнь; если же ты будешь и дальше идти этим путём, он приведёт лишь к тому, что тебя казнят, когда ты совершишь настолько чудовищную ошибку, что я уже тебе не помогу.

Микола вздохнул, и теперь настал его черёд опустить взгляд к земле.

— Если уж быть совсем честным, порой я задаюсь вопросом, был ли ты и вправду создан для воинского дела, Волкорам. Я не говорю, что ты плохой боец; ты искусно владеешь мечом и копьём и в бою вполне сносно исполняешь приказы. Но не всякому зверю дано то, что нужно, чтобы вынести строгую дисциплину, какую требует войско вроде нашего. Ты с нами лишь потому, что у тебя не было иного выбора; тебе оставалось либо примкнуть к нам, либо жить на милости тех зверей, которых угнетала твоя шайка. Порой, звери, которым вовсе не следовало бы взваливать на себя этакую ношу, всё же в итоге её несут. Уж я-то знаю; я сам взял на себя труд помогать им и наставлять их, ибо больше, кажется, никто не желает этого делать!

И то была правда; из множества командиров в войске лорда Уртблада — и здешних, и оставшихся в cеверных pемлях — Микола и вправду был зверем довольно исключительным. Из тех, кого он знал, лишь Лиам — который был всего лишь сержантом и даже не полноправным командиром — да ещё немногие разделяли схожие чувства.

Во всяком войске, во всяком орудии войны, устроенном по укладу железной дисциплины, всегда сыщется несколько смутьянов — зверей, что не вписываются в заведённый порядок. Таким зачастую нелегко вести достойную жизнь в любом сообществе. Но в войске, где зверям изо дня в день приходится вести борьбу за собственную жизнь, где единство и сплочённость его членов нередко держатся на тончайшей нити, а угроза смерти постоянно таится за углом, жизнь для таких чужаков может стать вовсе невыносимой, ибо их быстро начинают презирать и сторониться и начальники, и равные, видящие в них угрозу хрупкому братству войска. Волкорам был одним из таких зверей — и в известном смысле таким был и Микола.

В отличие от большинства своих собратьев-хищников, лис никогда не принадлежал ни к разбитой захватнической орде, ни к разбойничьей шайке, ни к невольничьему каравану. Микола родился на восточном побережье северных земель, в деревушке из разного рода лисов, хорьков и ласок. Его отец был главным защитником деревни — суровым, строгим и требовательным зверем. Большинство односельчан насмехались над хромотой Миколы, а отец, в основном, сторонился его. Когда отряд под предводительством лорда Уртблада проходил через те края, барсук почуял в нём скрытые задатки, невзирая на хромоту. Миколе предложили место в почётной бригаде лисов-мечников Махуса, и вскоре он начал свои странствия с войском барсука, навсегда оставив родные места позади.

Быть может, именно его недуг и положение изгоя в юные сезоны и позволили ему испытывать сочувствие к другим зверям со схожими бедами и переживаниями. Хотя он оставался безраздельно предан Уртбладу и мечте лорда-барсука о земле, где создания всех племён могли бы жить как ровня и друзья, Миколе порой было не по себе от той холодной отчуждённости, какую его собратья-лисы обыкновенно выказывали нижним чинам — в особенности прочим хищникам, — и от их презрения к тем, кому нелегко давалось приспособиться к новой жизни ратника по призванию. И потому он сам взял на себя труд быть иным.

Звери, что до смерти боялись идти в бой, которым трудно было сходиться и ладить с собратьями, кого удручала мысль об убийстве других созданий, кто никак не мог совладать с дисциплиной и покорностью начальству, каких от них ожидали, — с ними лис проводил столько времени, сколько мог. Ему были по душе те, кто выпадал за принятые рамки и выделялся из толпы; они были ему милее, чем сильные, исправные и дисциплинированные солдаты, которых прочие командиры почитали за образец.

Это делало его весьма любимым среди простых зверей под его началом, ведь он всегда был рядом, когда им нужны были помощь и поддержка; в нём было сердце, в отличие от многих ему равных. Но его приёмы не столь ценились прочими командирами, вроде Махуса или Мины, что считали его чересчур мягким с иными из закоренелых хищников.

Микола любил прибегать к одному сравнению, чтобы объяснить свой подход. Войско виделось ему подобным складной картинке-головоломке, где солдаты — это сцепляющиеся кусочки, что подходят друг к другу слаженно и ладно, дополняя сильные и слабые стороны один другого. Но время от времени попадается кусочек, вырезанный чуть иначе, чем остальные, — края у него глаже, или зазубреннее, или же он попросту не способен точно сойтись с прочими. И если не выбросить этот кусочек прочь, надо отыскать какой-то способ вставить его в головоломку, невзирая на его непохожесть. Один путь — попросту вколотить и вбить его между другими, вогнав в картину грубой силой. Это действует — быстро и легко — и обычно этому способу и отдают предпочтение. Загвоздка в том, что подобное насилие, как правило, ведёт к непоправимым трещинам в головоломке — и на самом строптивом кусочке, и на окружающих. Путь получше — бережно переделать и придать кусочку новую форму, не спеша сгладить его края, чтобы он лучше подошёл к соседям, а по возможности поработать и над окружающими кусочками, чтобы и они стали покладистее и приветливее к своему новому собрату по оружию.

Беда с этим подходом в том, что он может потребовать уймы времени и труда — а того у войска зачастую в обрез.

Волкорам был одним из самых плохо подходящих кусочков в головоломке войска лорда Уртблада. В чём-то его детство походило на детство Миколы: рождённый в нищей деревушке, он потерял мать, скончавшуюся от горячки, ещё в юности, а его жестокий отец несколькими сезонами позже утонул в реке во время пьяного разгула. Какое-то время он жил в лачугах других крыс, что обыкновенно кончалось тем, что его выставляли вон из-за вспыльчивого нрава и повадок. После этого он странствовал с разбойничьей шайкой, чтобы перебиваться грабежом и запугиванием лесных жителей, попадавшихся ему и его дружкам на пути. Роковую ошибку они совершили, когда напали на купеческий караван, который как раз навещали Уртблад и отряд белок Гоо; большинство разбойников пали от могучего меча барсука или были пронзены беличьими стрелами. Немногих уцелевших обезоружили и заставили преклонить колени перед суровым воином в багровых доспехах, что расхаживал перед ними взад и вперёд, вглядываясь им глубоко в глаза, дабы измерить их нрав и определить их участь. Большинство он счёл слишком порочными и безнадёжными, чтобы оставить в живых. Лишь троим, и Волкораму в их числе, лорд-барсук явил свою милость и предложил выбор: примкнуть к его войску либо уйти и жить мирной жизнью, под страхом смерти, вздумай они когда-нибудь вновь докучать порядочным созданиям. Одна из крыс предпочла уйти, а Волкорам и другой — павший в одной из позднейших битв — приняли предложение, лишь бы не влачить существование на милости своих прежних жертв.

Однако ратная служба Волкорама была, мягко говоря, беспокойной — до того, что иные дивились, зачем Уртблад вообще его пощадил. Неурядицы начались, едва крыса поставили в строй. Он отказывался исполнять приказы, вечно опаздывал к утреннему построению, бранил и оскорблял начальство и упрямо стоял на том, что в любом деле прав именно он. В конце концов командирам удалось запугать его до некоторого подобия покорности щедрым применением побоев, порки, урезания пайков и прочих кар, но это лишь загнало его упрямый норов тлеть под поверхностью. Заодно это привело к тому, что свою злость он стал вымещать на равных себе; он то и дело ввязывался в перепалки и потасовки из-за сущих пустяков. Довольно скоро он нажил себе вдоволь врагов и среди рядовых, и среди командиров — поистине опасное положение.

Вот таким Микола его и застал. Там, где большинство прочих презирали Волкорама и держались от него подальше, общаясь с ним лишь по нужде, лис ощущал к нему странную близость и сочувствие, будто в крысе было нечто большее, чем виделось на первый взгляд. И, как он поступал со многими другими солдатами, он решил взять на себя труд превратить Волкорама в настоящего воина и доброго зверя.

Волкорам, поначалу настороженный из-за давней вражды между собой и лисами-мечниками, вскоре оттаял к Миколе и стал доверять хромому лису больше, чем любому другому зверю в войске. Лис всегда был рядом всякий раз, как крыс влипал в беду. Всякий раз, как позволяли время и служба, Микола разыскивал крыса для беседы, и Волкорам обыкновенно — хоть по большей части и молча — бывал благодарен за общество. Лис неизменно старался убедить своего подопечного исправиться, и хотя дело шло медленно и туго, в конце концов ему всё же удалось добиться небольших перемен; Волкорам стал чуть лучше ладить с собратьями-солдатами, его озлобление на начальство прорывалось не так часто, и совладать со своим норовом ему удавалось чаще прежнего. Он даже расположил к себе нескольких других крыс из своего взвода настолько, что те стали порой водить с ним компанию, а когда Лиама — крыса, бывшего противоположностью Волкораму почти во всём, — произвели в сержанты, у того появился ещё один командир, которому можно было доверять, что сняло часть бремени с плеч Миколы.

Но при всём том многие из бед никуда не делись. Он по-прежнему ввязывался в драки, по-прежнему был неучтив со зверями за пределами войска, по-прежнему ненавидел большинство своих начальников, и хотя с иными созданиями он и ладил, большинству он по-прежнему был не по нраву. И хотя Микола старался улаживать подобные дела миром, Волкорам всё равно нет-нет да и ощущал на спине жгучую плеть — кары, что мало способствовали улучшению его нрава.

Если разобраться, знал Микола, величайшим изъяном Волкорама была его неспособность отвечать за свои поступки. Для крыса всякая его беда была виной других. Если командиры налагали на него взыскания, то оттого, что они злились, будто кто-то не вылизывает им лапы день напролёт, а вовсе не оттого, что он задержал всё войско, явившись с опозданием, когда пришло время выступать. Если он ходил в синяках после драк с товарищами, то оттого, что они были злобными задирами, которым в радость было над ним измываться, а не оттого, что он сам принимался им угрожать из-за какого-нибудь мнимого оскорбления, которого они и в мыслях не держали. Если он попадал в беду, когда семейство ежей жаловалось на него Чермаку, то виновата была их предвзятость к крысам, а не тот факт, что он пытался украсть у них еду, а потом, будучи пойман, чуть на них не набросился. Ему просто не приходило в голову, что и он сам приложил лапу к собственным злоключениям. Мир, дескать, попросту ополчился против него.

Миколу печалило видеть, как Волкорам себя ведёт. Ибо, несмотря на эти явные пороки, лис не мог не питать приязни к падкому на неприятности крысу. Хотя Волкорам и обрёл некоторое товарищество в лице Миколы, Лиама да немногих крыс во взводе, что терпели его присутствие, в глубине души он всё же оставался очень одиноким, отгороженным созданием. Лис, а быть может, и Лиам, были самым близким к настоящим друзьям, что у него имелось, и, вопреки тому, что подумало бы большинство прочих, вина лежала не всецело на нём; ибо много ли зверей и вправду пыталось сойтись с ним и повести себя дружелюбно с той поры, как он впервые примкнул к войску?

В те редкие мгновения, когда он бывал по-настоящему счастлив и доволен своей жизнью, Волкорам мог являть совершенно иные стороны своей натуры. В такие минуты он бывал открытым, приветливым и даже дружелюбным. Больше всего Миколе нравились те беседы с ним, когда крыс чувствовал себя в его присутствии по-настоящему в безопасности и покое и мог без утайки делиться пережитым и воспоминаниями. Он даже умел слушать внимательно и с интересом, когда лис рассказывал ему о своей собственной жизни, детстве и воспитании, — быть может, находя черты сходства между ними двумя. Одними из излюбленных его занятий, которые он открывал одному лишь лису, было любоваться цветами, что попадались ему в странствиях, и лежать ночью на спине, глядя на звёзды; он на удивление хорошо разбирался в растениях и созвездиях. И хотя вне боя зверем он был не слишком надёжным, в бою на него можно было куда больше положиться; он был добрым бойцом, искусно владел и мечом, и копьём, вполне сносно исполнял приказы на поле брани и сумел совершить в схватках такие подвиги, что могли бы снискать ему восхищение начальства, если бы не его нрав в целом.

Эти мгновения подстёгивали Миколу тем сильнее стараться ему помочь. Он видел намёки на то, каким созданием мог бы стать Волкорам, если бы только крыс сумел одолеть самого себя. И Микола не хотел, чтобы эти задатки сгинули в безымянной, бесчестной могиле.

Эти мысли и воспоминания проносились у него в голове, пока он ждал ответа своего пациента, встревоженный и неуверенный, удалось ли ему достучаться до строптивого крыса. Но наконец, после нескольких долгих мгновений напряжённого молчания, Волкорам опустил глаза и произнёс, почти неслышно:

— Ты… может, ты и прав. Я… и вправду приложил лапу к тому, что стряслось с Кефрином. Придётся мне с этим смириться и стараться не допустить, чтоб такое повторилось…

Микола про себя облегчённо вздохнул и одарил крыса тёплой улыбкой. И вправду суметь заставить грызуна признать свою ошибку и взять за неё ответственность было настоящим достижением. Он лишь надеялся, что Волкорам пронесёт этот урок с собой; ему и прежде удавалось добиться подобных сдвигов, и хотя на время это помогало, крыс вскоре возвращался к старым повадкам. Но, быть может, на сей раз всё выйдет иначе…

— Спасибо тебе, Волкорам, что сумел взглянуть на это так. Мне поистине отрадно знать, что ты способен посмотреть в лицо тому, что сделал. Если ты сохранишь этот урок и постараешься ему следовать, я знаю, что дела пойдут на лад. Я поговорю с капитаном Чермаком и позабочусь, чтобы из-за Кефрина против тебя больше не было никаких расправ.

Крыс еле заметно кивнул, и по лицу его нельзя было прочесть его мыслей. За нависшими ветвями бушующая буря продолжала свой яростный пляс сквозь ночь.

Лис нанёс последние штрихи на повязки, что стянул на груди Волкорама.

— Ну вот, так тебя должно хватить на какое-то время. Хотелось бы мне уберечь бинты от промокания в этакую погоду, да только я, право, не знаю, как это сделать. Придётся тебе просто потерпеть и уповать, что буря скоро пройдёт.

Он снова полез в свой мешок и вытащил одеяла и скатки.

— Можешь спать здесь, со мной, Волча. Так ты по крайней мере эту ночь пробудешь почти сухим и более-менее в тепле. Завтра нам придётся ускорить шаг, чтобы добраться до Рэдволла, покуда нас не унесло ветром и дождём, так что пользуйся тем лишним сном, что нам сейчас выпадает. А утром я первым же делом позабочусь одолжить ту рубаху.

Крыс завязывал жилет поверх перебинтованного торса, когда что-то вспомнил.

— Э-э, прости, но… есть ещё одна вещь…

Лис обеспокоенно взглянул на Волкорама.

— Да?

— Ну, э-э, с самой прошлой ночи у меня вот это… Понимаешь, они мне пару раз наподдали между ног, и с тех пор у меня эти… уколы боли. Я вот всё думал, ты не считаешь, что это что-то… серьёзное?

Микола нахмурил брови.

— Вот это уже вызывает некоторое беспокойство. Если ты с тех пор чувствуешь боль, это может означать, что есть повреждение… той части твоего тела. Впрочем, не думаю, что риск так уж велик. Всего вероятнее, это просто болезненный ушиб в том месте, что скоро сам пройдёт.

Грызун при этих словах явно почувствовал облегчение.

— Ну, это хорошо знать…

— Но, — лис посерьёзнел, — пускать это на самотёк всё же не стоит. Позже могут возникнуть осложнения, если мы не убедимся, что ничего серьёзного нет. Пожалуй, мне лучше тебя осмотреть. — Он придвинул фонарь ближе, чтобы получить нужное количество света, и в то же время слегка притушил пламя. — Не мог бы ты лечь и ослабить штаны?

Жёлтые глаза Волкорама сделались круглыми, как блюдца.

* * *

Наутро буря бушевала всё так же яростно, обрушивая на земли дождь и удары молний. Трудно было поверить, что накануне вообще существовали солнце и ясное синее небо, — мир погрузился в тёмно-серую, гнетущую трясину, что пробирала всякого зверя до самых костей.

Несмотря на погоду, войску приходилось идти дальше, чтобы не отстать от намеченного срока. Ворчащую, стонущую массу зверей, что за ночь почти не сомкнули глаз из-за промокшей шерсти и неумолчных раскатов грома, подняли и построили на привычных местах вдоль дороги, которая теперь походила скорее на тянущийся многие мили грязевой пирог, чем на ту полосу утоптанной земли, какой была накануне. Иные лисы выказали дальновидность опытных лекарей, приготовив отвар, что служил снадобьем всякому, кто простыл за сырую ночь, — за что несколько чихающих, зверей с опухшими глазами были им признательны. Так скоро, как только позволяли эти далеко не совершенные обстоятельства, капитаны выстроили свои войска, чтобы продолжить путь к теплу и уюту Рэдволла.

Пока Микола расхаживал среди собиравшихся воинов, он услышал, как его окликает знакомый голос. Обернувшись, он увидел Волкорама, что пробирался к нему, неся жилет поверх рубахи, которую лис тем же утром передал через Лиама, — так что бинтов было не видно. Лицо его выражало смесь смущения и неуверенности с примесью благодарности. «Осмотр» Миколы прошлой ночью показал, что у крыса всё ещё было в добром порядке; он по-прежнему сможет иметь детей. Не то чтобы на это был велик шанс; хотя крыс порой и похвалялся своей мужской удалью, когда у костров заходил такой разговор, лис знал из одной из их более откровенных бесед, что Волкорам всё ещё был девственником. Большинство крысок не желали иметь с ним ничего общего, а в тех немногих случаях, когда какая-нибудь и вправду к нему подступалась, Волкорам приходил в такой ужас и такое смятение, что обыкновенно спешил ретироваться. Да и отцом он, скорее всего, вышел бы прескверным.

Уделив несколько мгновений от своих обязанностей, чтобы его выслушать, лис подождал, пока друг соберётся с духом. Когда Волкорам наконец заговорил, голос он сделал достаточно громким, чтобы его было слышно сквозь дождь, но при этом склонился к Миколе поближе, чтобы его не расслышал никто другой.

— Э-э… спасибо тебе за помощь прошлой ночью и за то, что уладил те мои беды. Я и вправду это ценю. Постараюсь держать в уме то, что ты мне сказал.

Лис-мечник улыбался этому проявлению смирения и благодарности со стороны крыса — и тут тот вдруг помрачнел, подался ещё дальше вперёд и прошептал с рыком:

— Но ежели ты когда-нибудь, когда-нибудь обмолвишься хоть кому про тот последний осмотр, что ты делал, я…

Он осёкся, когда лицо лиса внезапно посуровело. Даже Микола не потерпел бы угрозы от подчинённого — пусть даже в шутку. Тон Волкорама сделался вместо этого умоляющим.

— Просто… пожалуйста, пожалуйста, не говори никому про это. Я… я просто этого не вынесу…

Лис вздохнул, и лицо его снова смягчилось.

— Волкорам, тебе бы следовало знать меня получше. Разумеется, я никогда об этом никому не обмолвлюсь. Это останется между мной и тобой. Договорились?

Помедлив мгновение, грызун кивнул.

— Ладно.

Микола похлопал его по плечу.

— Ступай теперь к своим товарищам. Увидимся позже.

Двое зверей простились друг с другом, заняв свои привычные места вдоль войсковой колонны длиной больше сотни зверей. Когда наконец все солдаты были как следует собраны, Махус вновь подал сигнал к маршу, и войско затопало по дороге, увязая лапами в раскисшей, грязной земле, покуда дождь всё лил и лил им на головы. Пусть они и не знали, что им уготовано и как их нынешний путь определит будущее здешних земель, звери, что поклялись в верности багровому барсуку, знали одно: их прибытие в Рэдволл никак не могло наступить слишком скоро.