Дьяк Тёмного приказа (джен)

Начать с того, что болото было прекрасное.

Во-первых, цапель на нём было мало. Во-вторых, комаров было много. И с местным трясинником всегда можно было договориться. А она...

Она жила на болоте свою лучшую жизнь. По крайней мере, она так считала.

Тихое место обитания, приличные соседи, крыша над головой и еда каждый день — что ещё нужно лягушке, чтобы достойно встретить старость? Разве что слетать на юг, там, говорят, комары крупнее.

Вечерами она выбиралась из тины и долго смотрела на пламенеющий закат. Косматый шар цвета крови медленно опускался за горизонт, и жёлтые глаза амфибии, не моргая, следили за ним.

В такие часы лягушка — если бы была она человеком — могла бы сказать, что испытывает раздвоение личности. Сознание земноводного зверька как бы отходило в сторону, и его место властно занимала Та... Та-Которую-Нельзя-Называть. Её видения были полны красного цвета на чёрном, в ночном небе волчьим глазом подмигивала луна, а в воздухе стоял медный запах, похожий на тот, что растекался по утробе, когда удачно ловишь жирного комара. Та рвалась на волю, она хотела наружу, но что-то сильное и чуждое не давало вырваться. Обрести свободу она могла, только содрав с себя кожу. Буквально. Та-Которую-Нельзя, желала этого истово, лягушке это не нравилось категорически.

Так и проходил день за днём, в ленивой охоте и спокойной дрёме. Так проходила ночь за ночью, в беспокойных кошмарах и чужих воспоминаниях.

Всё изменилось в тот день, когда нечто тяжёлое и острое ("стрела" — подумала Та-Которую-Нельзя-Называть) прошила лист кувшинки, на которой сидела лягушка. Вслед за этим откуда-то с небес громыхнуло: "А вот и моя невестушка! Назову я тебя, пожалуй, Василисой!".

Что-то жаркое и отвратительно сухое коснулось её губ, шкура на спине взорвалась болью — и мир окончательно померк.

...

Велики и опасны болота урочища Шат-Урр! Бездонны трясины, зыбучи омуты, кочки тонут под весом молодого бобра. Зелёный луг обернётся смертельной ловушкой, сомкнётся трава над головой путника и только синие огоньки по ночам подсветят место гибели неосторожного.

Колышется воздух над топью — ядовитые испарения тянутся от воды к низким тучам. Вдохни их, позволь впитаться в кровь дурману — и откроется перед тобой чудный новый мир, оживут сказки, лягушка станет царевной, а серый волк заговорит человеческим голосом. Покатится из-под ног зачарованный клубок, шагай за ним в сапогах-скороходах, скоро тебя встретит матушка-йога, накормит, да и спать положит под топкое одеяльце. Будь как дома, путник!

И если увидишь, как бредут по болоту молодой парень в алых сапогах и замызганном кафтане под руку с простоволосой девкой-растрёпой в сарафане да босиком — не слушай их речей. Не для тебя они говорят. Для себя.

...

— А пойдём, Василиса, ко мне жить.

Девушка остановилась, босые ноги увязли в мху. Она оглянулась на болото. Казалось, болото задумчиво смотрит вслед.

— К тебе — это куда?

— Во дворец. — Иван улыбнулся. — У меня там царь-батюшка и братцы. Живут-поживают, добра наживают.

— Царь-батюшка, это, конечно, хорошо, но...

— А я скажу, что ты — моя невеста!

Девушка задумалась.

— Невеста — это, конечно, здорово, но...

Она посмотрела на Ивана. Потом на свои босые ноги... Иван задумчиво протянул:

— Только вот Серегей Вукович, наверное, не обрадуется.

— А чего ему не радоваться?

— Говорит, не любит моих ииц... — Иван нахмурился. — Циникатив!

— Инициатив.

— Вот! Инициатив!

— А Серегей Вукович — это у нас кто?

Иван почесал затылок.

— Ну, как сказать... Он всегда с отцом или братьями советуется. Может подсказать, может наругаться.

— Ага.

— Батя говорит, он — это...

Царевич задумчиво прищурился.

— Серый Номинал.

Девушка несколько секунд молчала.

— Кардинал?

— Что-то такое, да.

Она улыбнулась.

— А мы его обманем.

Иван тоже улыбнулся.

— Как же его обманешь?

— А ты меня в кармане пронесёшь.

Иван посмотрел на Василису. Потом на её ноги, потом выше, потом ещё выше.

— В кармане?

— В кармане.

— Ты ж вон какая здоровая!

— И что?

— Как я тебя в карман упихаю?

— А вот как.

Девица оглянулась по сторонам. Болото молчало. Трясинник издали делал вид, что всё это его не касается. Туман стлался между кочек.

Василиса достала что-то маленькое и зелёное. Иван сначала решил, что это какая-то тряпка, но потом пригляделся и понял — лягушачья кожа. Как будто её сняли чулком, выкинув внутренности...

Василиса крепко вцепилась пальцами в то место, где у лягушки должен был быть рот.

Иван перестал улыбаться.

— Василиса...

Она что-то пробормотала. Капли пота выступили на лбу, вены на руках мгновенно набухли синевой, под кожей проступили жгуты мышц.

— Ты чего делаешь?

Ответа не последовало. С влажным чмоканьем лягушачий рот начал расходиться.

Шире, ещё шире, намного шире, чем рот вообще способен расходиться у нормальной лягушки.

Василиса засовывает внутрь правую ногу, потом левую. Иван смотрит, не моргая. Затем она вскидывает руки, зелёная шкура облепляет её силуэт, и на мгновение девушка оказывается будто внутри полупрозрачного кокона.

Вспышка малинового света.

Тишина.

А потом на земле перед потрясённым Иваном сидит обычная лягушка... Нет, не обычная... Крошечная, с ноготок, костяная корона проросла через её чело.

Иван, присев на корточки, протягивает руку — и Царевна-Лягушка забирается на раскрытую ладонь. Морщится — сухо, жарко, неудобно. Но ради светлого будущего придётся потерпеть. В светлом будущем ждут балы, выезды на охоту, наряды и жемчуга. Развлечения. Еда. Много еды... Нерест...

Мысли лягушки становились всё проще, всё примитивнее, словно шаг за шагом исчезало человеческое.

Та-Которую-Нельзя-Называть уходила всё глубже, туда, где её голос становился едва различимым шорохом.

Последнее, что услышала та, кого нарекли Василисой, было сказано счастливым голосом:

— Какая ты у меня...

Иван осторожно поднёс ладонь к лицу... Улыбнулся.

— Премудрая!