Дьяк Тёмного приказа (джен)

Тяжело жить в преддверии большой задницы.

Говорят, в Хинском Царстве есть проклятие: «Чтобы ты жил в эпоху перемен». Только у них это проклятие, а у нас — бодрая действительность и каждодневная реальность, данная нам в ощущениях.

Хотя, если подумать, проклятие у них ещё гуманное. По крайней мере, по условиям задачи, человек заранее предупреждён, а вот у нас всё обычно происходит внезапно.

Сегодня ты спокойно пьёшь чай, читаешь утреннюю бересту, ругаешь писаря за нечитаемый почерк, а завтра тебе сообщают, что государь при смерти, бояре делят должности, а на границе опять неспокойно. И попробуй после этого сказать, что у тебя день не задался.

Плохо то, что государь наш Берендей Тимофеевич скоро оставит земную юдоль.

Хорошо то, что наследников у него по прямой линии — аж трое. Это не считая дядьёв, племянников, седьмой воды на киселе и прочей шелупони, которая при любом удобном случае обнаруживает в себе царскую кровь. Причём чем дальше родство, тем громче человек об этом вспоминает. Дальние родственники вообще удивительно живучи, особенно если дело пахнет короной.

Царь-батюшка сильно сдал за последний год. Ещё недавно он мог целый день провести верхом на ловитвах, принять послов, выслушать жалобы бояр, дать нагоняй казначею и вечером ещё успеть сыграть три партии в тавлеи.

Теперь же после обеда его приходилось укладывать отдыхать, впрочем, характер у государя оставался прежним.

Государь загодя подготовил списки: кого на следующий день после похорон казнить, кого миловать, кого продвинуть по службе личным указом, а кого задвинуть туда, где волки выть боятся. Списки, между прочим, получились толковые. Мы посидели втроём — сам Берендей Тимофеевич, Первый Наследник и я, грешный. В конце концов нашли списки дельными. Убрали их до поры в утку, утку в зайца, зайца в сундук железный. Да шучу, конечно. Обошлось без зайцев.

Хотя однажды я действительно видел, как одному косому засунули иглу в яйцо, но это совсем другая история, и, признаться, я не хочу знать, зачем.

Списки сдали в писарской приказ, заверили Большой Царской Печатью и спрятали так, чтобы даже человек, который точно знает, где их искать, не сразу догадался.

Вы, наверное, спросите, кто я таков, что сижу с царём и кандидатов на казни-милости обсуждаю?

Что же, разрешите представиться.

Серегей Вукович прозываюсь, служу дьяком в особом отделе Тёмного приказа.

Что за особый отдел? А вы почему интересуетесь? А у вас береста с допуском есть? Нет? А пойдёмте-ка побеседуем поподробнее.

Шучу... Отчасти.

Тёмный Приказ располагается в старой каменной палате за царским дворцом. Официально здесь занимаются государственным сыском, тайной перепиской, контрразведкой и прочими полезными делами.

Неофициально — почти тем же самым, только без лишних свидетелей.

Окон в приказе мало, зато дверей много. Внутри всегда пахнет воском, чернилами и мокрой шерстью. Писцы сидят рядами, скрипят перьями, шепчутся и делают вид, будто ничего не слышат. Это у нас тоже часть службы — услышать всё, понять половину, запомнить нужное, а потом убедительно сказать, что ничего не знаешь.

В общем, вы понимаете, да? Ну а я в этой системе — тот, кто выпутывает государство из неприятностей.

По долгу службы и зову сердца, так сказать.

По большому счёту, мои коллеги есть в каждой стране. За океаном — мистер Фокс Голден*, у западных соседей — герр Вольф Грау, а в уже упоминавшемся Хинском Царстве вообще советница А Хули, что звучит похабно, однако ж в переводе, знающие люди говорят, всё вполне пристойно.

Так вот, о чём мы? О наследниках, да. Старший, Матвей Берендеевич, готов взять власть в свои руки хоть завтра. Человек к этому подготовленный. Государь его к власти готовил с детства и, надо признать, не без успеха.

Матвей умеет держаться перед боярами, знает, когда улыбнуться, а когда посмотреть так, чтобы человек сам вспомнил все свои грехи до седьмого колена. Впрочем, в этом отношении он скорее пошёл в деда. Царь-батюшка ему доверяет.

Средний, Евстигней Берендеевич, — муж государственный. Знает счёт и грамоту, умеет вести переговоры, в иных языках искусен. Такому прямой путь в Высший Совет — старшего брата поддерживать, законы продвигать, порядок блюсти. Человек полезный. Опасный, если понадобится, но полезный.

А младший... Младший — да.

Волосы русые, глаза добрые, улыбка такая, что даже наш штатный кат** при встрече начинает чувствовать себя хорошим человеком.

Красавец мужчина. Ладно скроен, крепко слеплен... Да вот умом не блещет. Дурачок, и это мы мягко.

Хотя, справедливости ради, злобы в нём нет.

Зато добрый и послушный. Попросишь — сделает, скажешь — поверит. В общем, для царского сына качества, конечно, спорные. Хотя, по чести будь сказано, трон ему не светит, и это хорошо, поскольку добрый человек на троне иногда страшнее умного... Умный хотя бы понимает, что делает, а добрый может просто не захотеть сделать гадость, когда это необходимо.

А, я же тут чего хотел рассказать. Был скандал страшный — царь-батюшка решил наследников женить, честь по чести. Матвею да Евстигнею давно уже нашли невест, сговорились о приданом, обсудили родословные. Два богатых дома, два выгодных союза.

А за Ванюшу — ну кто пойдёт?

Мы даже как-то обсуждали этот вопрос в Приказе, неофициально, конечно. Хотя у нас что ни разговор — тот либо неофициальный, либо потом становится государственной тайной.

И вот тут случилось неожиданное — младшенький наш расстроился, да так, что однажды утром встал, оделся в дорогу, взял коня и ушёл из дворца.

Охрана решила, что ненадолго. Я тоже так решил. Государь вообще сказал:

— Пусть проветрится.

И он проветрился... На месяц. Никаких вестей. Никаких писем. Никаких гонцов.

Только один раз пришла записка от внештатного информатора, который встретил царевича на тракте.

В записке было сказано: «Иван жив, здоров, едет куда глаза глядят». Очень содержательно. Мы даже не стали уточнять, в какую именно сторону глядели его глаза.

А потом он вернулся. Под вечер въехал во двор спокойно, будто только вчера отсюда и уезжал. Конь под ним усталый, сам Иван загорелый, сапоги в грязи, а из кармана что-то зелёное выглядывает.

Я первым заметил, и сразу понял, что ничего хорошего это не сулит.

Пришёл Иван в царские палаты, поклонился отцу, братьям.

Государь поднял голову.

— Ну? — говорит. — Нагулялся?

— Нагулялся, — отвечает Иван.

— Жену нашёл?

— Нашёл.

Государь замолчал. Матвей замолчал. Евстигней замолчал. Я тоже замолчал.

Потому что в этот момент Иван полез рукой в карман, и достал лягушку. Обыкновенную, зелёную. С мокрыми лапками.

Лягушка посмотрела на государя. Государь посмотрел на лягушку. Лягушка моргнула. Государь наш тоже моргнул. Но уже как-то медленнее.

— Папа, — сказал Иван. — Братья, знакомьтесь. Это Василиса, моя будущая жена.

_ _ _ _

* В читанной автором английской сказке системы "щас украдём Жар-Птицу, только клетку не трогай, тут приключение на 20 минут, войти и выйти" вместо привычного Серого Волка действовал Золотой Лис.

** Кат — палач.

Начать с того, что болото было прекрасное.

Во-первых, цапель на нём было мало. Во-вторых, комаров было много. И с местным трясинником всегда можно было договориться. А она...

Она жила на болоте свою лучшую жизнь. По крайней мере, она так считала.

Тихое место обитания, приличные соседи, крыша над головой и еда каждый день — что ещё нужно лягушке, чтобы достойно встретить старость? Разве что слетать на юг, там, говорят, комары крупнее.

Вечерами она выбиралась из тины и долго смотрела на пламенеющий закат. Косматый шар цвета крови медленно опускался за горизонт, и жёлтые глаза амфибии, не моргая, следили за ним.

В такие часы лягушка — если бы была она человеком — могла бы сказать, что испытывает раздвоение личности. Сознание земноводного зверька как бы отходило в сторону, и его место властно занимала Та... Та-Которую-Нельзя-Называть. Её видения были полны красного цвета на чёрном, в ночном небе волчьим глазом подмигивала луна, а в воздухе стоял медный запах, похожий на тот, что растекался по утробе, когда удачно ловишь жирного комара. Та рвалась на волю, она хотела наружу, но что-то сильное и чуждое не давало вырваться. Обрести свободу она могла, только содрав с себя кожу. Буквально. Та-Которую-Нельзя, желала этого истово, лягушке это не нравилось категорически.

Так и проходил день за днём, в ленивой охоте и спокойной дрёме. Так проходила ночь за ночью, в беспокойных кошмарах и чужих воспоминаниях.

Всё изменилось в тот день, когда нечто тяжёлое и острое ("стрела" — подумала Та-Которую-Нельзя-Называть) прошила лист кувшинки, на которой сидела лягушка. Вслед за этим откуда-то с небес громыхнуло: "А вот и моя невестушка! Назову я тебя, пожалуй, Василисой!".

Что-то жаркое и отвратительно сухое коснулось её губ, шкура на спине взорвалась болью — и мир окончательно померк.

...

Велики и опасны болота урочища Шат-Урр! Бездонны трясины, зыбучи омуты, кочки тонут под весом молодого бобра. Зелёный луг обернётся смертельной ловушкой, сомкнётся трава над головой путника и только синие огоньки по ночам подсветят место гибели неосторожного.

Колышется воздух над топью — ядовитые испарения тянутся от воды к низким тучам. Вдохни их, позволь впитаться в кровь дурману — и откроется перед тобой чудный новый мир, оживут сказки, лягушка станет царевной, а серый волк заговорит человеческим голосом. Покатится из-под ног зачарованный клубок, шагай за ним в сапогах-скороходах, скоро тебя встретит матушка-йога, накормит, да и спать положит под топкое одеяльце. Будь как дома, путник!

И если увидишь, как бредут по болоту молодой парень в алых сапогах и замызганном кафтане под руку с простоволосой девкой-растрёпой в сарафане да босиком — не слушай их речей. Не для тебя они говорят. Для себя.

...

— А пойдём, Василиса, ко мне жить.

Девушка остановилась, босые ноги увязли в мху. Она оглянулась на болото. Казалось, болото задумчиво смотрит вслед.

— К тебе — это куда?

— Во дворец. — Иван улыбнулся. — У меня там царь-батюшка и братцы. Живут-поживают, добра наживают.

— Царь-батюшка, это, конечно, хорошо, но...

— А я скажу, что ты — моя невеста!

Девушка задумалась.

— Невеста — это, конечно, здорово, но...

Она посмотрела на Ивана. Потом на свои босые ноги... Иван задумчиво протянул:

— Только вот Серегей Вукович, наверное, не обрадуется.

— А чего ему не радоваться?

— Говорит, не любит моих ииц... — Иван нахмурился. — Циникатив!

— Инициатив.

— Вот! Инициатив!

— А Серегей Вукович — это у нас кто?

Иван почесал затылок.

— Ну, как сказать... Он всегда с отцом или братьями советуется. Может подсказать, может наругаться.

— Ага.

— Батя говорит, он — это...

Царевич задумчиво прищурился.

— Серый Номинал.

Девушка несколько секунд молчала.

— Кардинал?

— Что-то такое, да.

Она улыбнулась.

— А мы его обманем.

Иван тоже улыбнулся.

— Как же его обманешь?

— А ты меня в кармане пронесёшь.

Иван посмотрел на Василису. Потом на её ноги, потом выше, потом ещё выше.

— В кармане?

— В кармане.

— Ты ж вон какая здоровая!

— И что?

— Как я тебя в карман упихаю?

— А вот как.

Девица оглянулась по сторонам. Болото молчало. Трясинник издали делал вид, что всё это его не касается. Туман стлался между кочек.

Василиса достала что-то маленькое и зелёное. Иван сначала решил, что это какая-то тряпка, но потом пригляделся и понял — лягушачья кожа. Как будто её сняли чулком, выкинув внутренности...

Василиса крепко вцепилась пальцами в то место, где у лягушки должен был быть рот.

Иван перестал улыбаться.

— Василиса...

Она что-то пробормотала. Капли пота выступили на лбу, вены на руках мгновенно набухли синевой, под кожей проступили жгуты мышц.

— Ты чего делаешь?

Ответа не последовало. С влажным чмоканьем лягушачий рот начал расходиться.

Шире, ещё шире, намного шире, чем рот вообще способен расходиться у нормальной лягушки.

Василиса засовывает внутрь правую ногу, потом левую. Иван смотрит, не моргая. Затем она вскидывает руки, зелёная шкура облепляет её силуэт, и на мгновение девушка оказывается будто внутри полупрозрачного кокона.

Вспышка малинового света.

Тишина.

А потом на земле перед потрясённым Иваном сидит обычная лягушка... Нет, не обычная... Крошечная, с ноготок, костяная корона проросла через её чело.

Иван, присев на корточки, протягивает руку — и Царевна-Лягушка забирается на раскрытую ладонь. Морщится — сухо, жарко, неудобно. Но ради светлого будущего придётся потерпеть. В светлом будущем ждут балы, выезды на охоту, наряды и жемчуга. Развлечения. Еда. Много еды... Нерест...

Мысли лягушки становились всё проще, всё примитивнее, словно шаг за шагом исчезало человеческое.

Та-Которую-Нельзя-Называть уходила всё глубже, туда, где её голос становился едва различимым шорохом.

Последнее, что услышала та, кого нарекли Василисой, было сказано счастливым голосом:

— Какая ты у меня...

Иван осторожно поднёс ладонь к лицу... Улыбнулся.

— Премудрая!

Что делает солдат, когда командир не в силах отдать управлять битвой?

Поступает согласно уставу.

Что делает священник, когда паства из агнцев становится волками?

Обращается к Писанию.

Что делает дьяк Тёмного приказа, когда ситуация выходит из-под контроля?

Начинает импровизировать.

В тот момент я едва не впал в позорную истерику — и только память о присяге задавила поднявшуюся из самого нутра волну паники. Царевич Иванушка, конечно, дурачок — притащил в кармане лягушку-невестушку, но... Но почему все так спокойно на это реагируют?

Царь-батюшка ухмыляется, как будто услышал недурную шутку. Братья-царевичи посмеиваются в бороды и толкают друг дружку локтями.

Бояре, писцы, дворня — так старательно делают вид, что ничего необычного не происходит, что прямо хочется им поверить.

Отчего ж мне хочется выть волком и метаться, словно зверю в клетке? Почему интуиция не кричит — верещит, что дело неладно? Отчего рука тянется за спину — поближе к ножу с окованным серебром клинком? И, когда, наконец, лягушка хитро подмигивает мне, становится ясно — быть беде, причём вскоре.

Итак, подавив острое желание бежать со всех ног подальше или взяться за нож и попытаться сыграть с судьбой в кости, я мягко улыбаюсь нашей гостье и с простецким видом хлопаю Ивана по плечу.

— Ну, добрый молодец, вот это ты удивил. — Нужные слова сами собой срываются с губ. — Это ж где ты такую невесту отыскал?

— Так на восходе, — отвечает наш дурачок. — В урочище Шатт-Урр. Я там уток стрелял, а стрелка калёная в болото упала. Жалко стрелку-то, я за ней и полез. А там Василисушка её нашла и мне отдалась, со стрелкой вместе.

Ох, ё... Надо хуже, а уже некуда. Это ж какая нелёгкая Ванюшу занесла в рассадник нечисти. Нормальные люди обходят это место десятой дорогой. А ненормальные — двадцатой... Теперь понятно, почему царь с наследниками кивают головами и улыбаются.

Лягушка. Непростая амфибия, однако. Вот она, причина. Наваждение навела, тварь.

Почему на меня морок не действует? А потому что в одном Тёмном-тёмном приказе один чёрный-чёрный монах ставит каждому дьяку чёрную-чёрную метку... Впрочем, а почему вы интересуетесь? А береста с допуском... А, ну да, про бересту я уже спрашивал...

В общем, надо ситуацию возвращать под контроль... Ванюше уже мало что поможет, впрочем, ещё поглядим, ещё поборемся, а вот царя-батюшку спасать надо, равно и царевичей. А поэтому для начала надо лягушонку нашу от двора отвадить.

— Молодчина, Иван! — говорю. Старательно улыбаюсь. Излучаю любовь ко всему живому — все любят гипножабу, и царевну-лягушку, мать её. Поправляю на царевиче кафтан, незаметно втыкая в воротник чёрную булавку, — Ты ж, небось, устал с дороги? Давай, дуй домой, там банька, квас, каравай дожидается, в общем, забот полон рот, да все какие сладкие.

Иван жмёт руки всем присутствующим, вежливо желает доброй ночи и наконец покидает царские покои.

— Хорошая какая девица, — мечтательно говорит Берендей Тимофеевич.

Понятно. Остаточные эманации имеют место быть. Щас мы их...

Щёлкает кресало, пучок искр попадает на сухую полынь, к потолку тянется серый, как волчья шерсть, дымок, комната наполняется горьким ароматом.

Царя-батюшку с сыновьями передёргивает, как будто им за шиворот плеснули по ковшу ледяной воды.

— И что это было? — интересуется Берендей Тимофеевич. Матвей с Евстигнеем согласно кивают головами.

— Я могу ошибаться, конечно — но зря ты, царь-надёжа, Ваньку в детстве не порол... Ты хоть понял, кого он в дом притащил?

— Василису. Славная девица, между прочим, хотя и из народа. Ну да Ваньке простительно — государственным мужем ему не быть, пусть тешится...

Мама моя дорогая... Если полынь, зажжённая от Истинного Огня, не помогает — то что делать? Думай, голова, думай, папаху куплю, атаманом назовусь. Быть может, там, где подводит зрение, нам поможет логика?

— А пусть, государь, Василиса себя покажет... Пускай хлеб испечёт к завтрашнему утру, порадует царя-батюшку. Ваших жён, братья, это тоже касается.

Наутро за завтраком нам подают два подгорелых комка неизвестной природы (ну да, откуда бы боярским дочерям уметь хлеба печь, для этого слуги существуют), и дивный каравай в виде царского терема — с башнями, хозяйственными пристройками, пряничным теремом и прудом из расплавленного сахара, по которому плавают марципановые свиньи. У некоторых во рту торчат яблоки. Крайняя правая хитро смотрит на меня. Я не люблю, когда выпечка на меня смотрит...

Царь расплывается в улыбке и протягивает руку к главной башне. А я едва успеваю её перехватить — чернотой от каравая разит, как от неупокоенного кладбища.

— С утра сладкое вредно, государь — говорю. — Да и жалко такую красоту портить. Диву даюсь, как такое можно испечь за несколько лучин?

Братья мрачнеют — видно, что-то начинают понимать. Берендей же Тимофеевич рассеянно смотрит сквозь меня.

— Давай ещё чего придумай, Вукович! — говорит он. — Пусть Василисушка...

...Пауза. Задумчивая тишина.

— Ковёр соткёт, — подсказываю. — Да за одну ночь управится. И ваши, братья, жёны тоже пусть поучаствуют.

Что я могу сказать... Матвей с Евстигнеем пришли назавтра с пустыми руками — и это было логично и ожидаемо. Задачу мы поставили изначально невозможную — никак обычный человек за ночь ковёр не выткет, это дело не одного месяца.

А Иванушка-дурачок, сияя, словно солнышко, притащил здоровенный — сажень на три сажени — гобелен с вытканной на нём какой-то эпической битвой.

Вот теперь-то и государя проняло. Он долго смотрел на гобелен.

Потом посмотрел на меня.

Я посмотрел на него. Мы перемигнулись. Без слов...

Наконец Берендей Тимофеевич медленно произнёс:

— Пир завтра будет, дети мои.

Матвей и Евстигней подняли головы.

— Приводите своих жён да невест.

Государь снова устремил взор на гобелен.

— Я на них смотреть буду.

Страшно смотреть за обмороченным человеком, чьей волей завладела нечисть.

Ходит, улыбается, разговаривает, здоровается… Прямо хочется сказать: «как живой». А внутри — гарь да пепел от выжженной души да нечеловечески злая волшба.

На чём таких поймать можно — они не видят странностей в своём поведении. Вот и Ваня наш…

Когда громыхнуло майской грозой при синем — ни облачка — утреннем небе, когда затряслась земля, когда в ужасе — кто громче?! — заорали бояре и дворня, когда завыли собаки, словно по покойнику, царевич наш только мечтательно улыбнулся. Мол, не пугайтесь, братишки, это моя лягушонка в коробчонке едет.

Когда же у царского крыльца остановилась запряжённая четвёриком карета — вся в резьбе, золоте и искрах драгоценных самоцветов, — и из неё неторопливо выплыла Василиса, то ли Премудрая, то ли Прекрасная, тут и царь-батюшка расцвёл, и братья-царевичи поклонились гостье едва не в пояс. Про остальных можно и не говорить.

Так и пошла она, плавно покачивая бёдрами, в главную залу, где уже ждали накрытые столы. А мне до волдырей жёг кожу на груди служебный амулет от морока и сглаза, трижды омытый соком полыни и заговорённый на четырёх ветрах.

Пир был на весь мир. Так бы я хотел сказать.

Но с самого начала всё пошло наперекосяк.

Музыканты играли — каждый на свой лад. Слуги таскали подносы, спотыкались, рассыпали снедь по полу и разливали вино по коврам. А гости… гости жрали. Как не в себя, как в последний раз, помогая себе руками, запихивая еду в распахнутые рты — и тут же извергая уже переваренное.

Берендей Тимофеевич с сыновьями сидели во главе стола и благостно улыбались.

Василиса же развлекалась.

То превращала вино в воду, разливая по горнице целые озёра, и на этой воде качались цветки чёрного лотоса, пропитывая воздух сладким дурманом.

То собирала из обглоданных костей птичьи скелеты — и они взмывали в воздух, на ходу обрастая плотью, подмигивали гостям алыми угольками глаз и вновь садились на блюда, рассыпаясь грудами костей.

Я перевёл взгляд на Ивана. Тот сидел с прямой спиной, и на лице у него было странное выражение — будто пытался вспомнить что-то, или видел не то, или просто не верил своим глазам. А за его плечами тянулась к потолку тонкая струйка дыма: истаивала воткнутая в воротник кафтана булавка с чёрной головкой — последняя защита от ментальной атаки.

Бросив последний взгляд на развернувшийся бардак, я выскочил из светлицы.

На царской конюшне истребовал — бегом, бегом! — самого резвого жеребца, вскочил в седло и ожёг круп животного плетью.

С места — в карьер. Распугивая собак и кур, едва не стоптав зазевавшуюся стражу у ворот, пригнувшись к гриве, я скакал к Иванову терему.

Должен быть выход. Не может его не быть. Самое чёрное колдовство можно остановить, если знать, как.

А я — знаю.

Нас хорошо учили. И потому, влетев в горницу, я сразу увидел её под двойным Слепым Мороком (обычный человек не разглядел бы ничего, только чисто вымытый пол): лягушачья кожа, зелёной мошной лежащая в начерченном чёрным мелом обережном круге.

Голыми руками такие вещи трогать нельзя категорически. Но на то нам и дают тяжёлый нож с булатным клинком, покрытым серебром.

Поддев на остриё влажную ещё шкурку, я, осторожно ступая, чтобы не обронить ношу, двинулся в обратный путь.

В конце концов, я — молодец и заслуживаю увидеть финал представления.

В царском тереме шли танцы.

Василиса стояла посреди залы и ритмично двигалась под музыку: поводила плечами, встряхивала головой, притоптывала пяткой. А все гости — включая царское семейство в полном составе — невидяще уставясь перед собой, с некоторым запозданием повторяли её движения.

Остановившись в дверях, у факела, торчащего из кованого держака в виде звериной лапы, я ухмыльнулся, сунул два пальца в рот и пронзительно свистнул.

Музыка стихла мгновенно.

Василиса недоумённо посмотрела на меня. Мгновением позже с тем же недоумением уставились на меня все присутствующие.

— Ну что, зелёная, допрыгалась?

Я не смог удержаться от злорадства, поднося зелёную шкурку к пламени. Огонь сейчас мне первый помощник. Он очистит всё.

Лягушачья кожа вспыхнула малиновым пламенем.

— Не смей! — закричала Василиса.

А за ней грянул стройный хор гостей:

— Не смей!!!

Раздался громкий хлопок, и на месте, где стояла колдунья, вдруг очутилась чёрная утка. Хлопая крыльями, она взлетела к потолку, выбила слюдяное окошко и вылетела из терема.

И тут словно всех отпустило.

Кто-то сел с размаху прямо на пол, кто-то свалился без чувств. Большинство с изумлением смотрели на разбросанную по полу еду и заблёванные столы.

Только Иван с криком «Любимая!!!» рванул из терема на выход.

Берендей Тимофеевич тяжко посмотрел вслед младшенькому и изрёк:

— Пусть проветрится.

А затем икнул.

…

Год спустя.

— И говорит медведь человеческим голосом: «Не убивай меня, Иван-царевич, я тебе пригожусь!»

Мы с Иваном сидим на небольшой кухоньке на втором этаже Тёмного приказа. Возмужал наш царевич. Взгляд стал серьёзным, речь разумной. Он говорит, я слушаю. Ну и иногда вставляю свои замечания.

— Ну и как, не убил?

— Да что ж я, Вукович, дурак, что ли? С луком и яйцами — на медведя. Ты медведя вживую видел?..

— Тогда не понимаю, в чём логика. Ставить заведомо бесполезное условие… Возможно, предполагалось, что ты всё равно стрельнёшь, и на этом приключение закончится? Не понимаю…

— Я тоже. Но клубочек-то дальше катится…

…

— А вот щуку — щуку жалко. Она тоже говорит: «Не убивай меня, Иван-царевич». Пригодится, мол. Ну, я её в море и отпустил. Потом жалел страшно — жрать нечего было, а из неё хорошая уха бы вышла.

— Вань…

— Что?

— Щука — пресноводная рыба. Она в реках живёт. А в море сдохнет, там для неё вода солёная.

— Нда?

— Нда.

…

— А заяц тоже говорил, что пригодится?

— Наверное, говорил. Только он быстрый, зараза. Я не то что в него попасть — я лук поднять не успел.

Ванька вздыхает. Морщит лоб, хмурится. Нутром чую: сейчас будет самое интересное. Угадал.

— А потом вижу — замок! А в том замке — Кащей! С моей Василисой! Милуются!!!

…

— А она мне говорит: «Ваня, ну вот ты на себя посмотри, ну что ты можешь мне предложить? А у Кащея злато в сундуках, проект „Здоровое Долголетие“ и ещё есть кость ТАМ». Слышь, Вукович, а ТАМ — это где?

…

— А Кащей грустный почему-то. Ему бы радоваться — такая жена досталась, Премудрая и Прекрасная. А он… Я ему в морду хотел дать, так он на меня так поглядел, что руки опустились.

…

— А на прощанье они мне три пары железных башмаков подарили. Василиса сказала: «Как сносишь — приходи, тогда, может, поговорим»…

На стол передо мной ложатся три пары сабатонов* от европейского готического доспеха.

Я очень сильно пытаюсь не заржать, поднимая голову и встречая Ванин недоумённый взгляд.

— Только как их сносить, Вукович?! Они ж без подошвы!!!

_ _ _

*Сабатоны — стальные накладки на обувь, часть доспеха. Подвязываются шнурками к наголенникам, защищают стопу от удара сверху. Подошвы действительно не имеют ))