И не химик, и не механик (джен)

1. О творчестве Константина хочется сказать, что он, казалось, действительно мало выдумывал, а больше писал о своей жизни — так, как видел. А видел он ее сумрачной и неприглядной. Уже к 1931 году, т.е. всего к двадцати годам, у него сформировался обреченный взгляд на будущее. С одной стороны, в социализм он не верил, а с другой, полагал, что «социализм будет тогда, когда не будет нас — инвалидов».[1] Язык его прост и не изобилует художественными приемами. Пожалуй, самым «живым» получился его рассказ «В теплый край».[2] А после повести «Записки Василия Кикина», когда писать вроде как стало и не о чем, литературный след Константина обрывается.

[1] К. Евстафьев. Записки Василия Кикина // «Северо-Запад», Альманах 1, Государственное изд-во художественной литературы, Ленинград — Москва, 1931 г., стр. 200

[2] К. Евстафьев. В теплый край // «Резец», № 10, 1929 г, стр. 5-6

2. В детстве он был «худенький и сутулый парнишка, по кличке Химик-механик», с большой лохматой головой, «с широкими, оттопыренными ушами» и вздернутым красным носом.[3] У Константина нет левой руки (или, возможно, кисти левой руки, как описано в повести «Записки Василия Кикина»). Судя по тому, что при первой встрече Викниксор даже не заметил увечья, речь все же шла о кисти. «За свою жизнь Химик испытал много перемен, но когда пробовал вспоминать своё прошлое, то только тусклая цепь приютов и детдомов с разными названиями и номерами вставала в его памяти, да разве вспоминался ещё первый из них, куда попал он семилетним мальчиком, где нашел на помойке гранату, которой ему и оторвало потом руку».[4]

[3] П. Ольховский и К. Евстафьев. Конец республики ШКИД //"Резец", №5, 1930 г., стр. 2

[4] П. Ольховский и К. Евстафьев. Конец республики ШКИД //"Резец", №11, 1930 г., стр. 10

3. Судя по тексту «Последней гимназии», в Шкиду он попал из Института Морального Воспитания (при Психо-Неврологической Академии), директором которого был авторитетный в то время профессор Павел Григорьевич Бельский.[5] Известно, что В.Н. Сорока-Росинский знал его лично и даже работал под его руководством. Проф. Бельский придерживался принципа «эмоциональной связи воспитателя и воспитанника» как первого этапа на пути исправления трудного подростка.[6] В романе Евстафьев упоминает, что профессор требовал звать его «папой», на деле же зафиксирован факт, что воспитанники «директора своего любили и за глаза называли «батей». Он знал про эту кличку и не только не обижался, а скорее гордился ею».[7]

[5] Весь Ленинград адресная и справочная книга г. Ленинграда на 1924 год // Издание организационного отдела ленинградского губисполкома, Ленинград, 1924 г, стр. 77

[6] Проф. П.Г. Бельский. Типология этически-дефективных несовершеннолетних // Вопросы воспитания нормального и дефективного ребенка под редакцией А.С. Грибоедова, А.К. Борсука и В.В. Белоусова, Государственное Издательство, Москва — Петроград, 1924 г., стр. 171

[7] Е.М. Колосова. Факультет социально-правовой охраны несовершеннолетних Герценовского института // Петербургский учитель. Жизнь и творчество В.Н. Сороки-Росинсокго под общей редакцией Г.А. Бордовского и В.А. Козырева, Издательство РГПУ им. А.И. Герцена, Санкт-Петербург, 2007 г., стр. 119

4. У Константина, как мы узнаем из текста «Конца республики ШКИД», была безработная мать, к которой он, впрочем, не спешил возвращаться ни когда был выгнан «на неделю домой», ни когда совсем ушел из школы.

5. Родился Константин Евстафьев в 1910 году (на момент поступления в Шкиду — ноябрь 1923 года — ему было 13 лет). В официальных списках Шкиды на момент 15.11.1923 он числился среди воспитанников школы, кстати, вместе с Белых и Пантелеевым, которые на тот момент, как выясняется, еще не покинули ее стен.[8] Впрочем, в тот период он только пришел, а они уже одной ногой были во взрослой жизни, поэтому неудивительно, что первоотделенец Химик не попал в круг их общения и, как следствие, в «Республике ШКИД» не упоминался.

[8] ЦГА СПб. Ф. Р-2552. Оп. 1. Д. 1067 Листы 66-67

6. После завершения жизненного этапа, связанного со Шкидой, Константин «встретился с Федоркой и долго гопничал с ним по России. Потерял Федорку под Рязанью». Во время этих скитаний, как сам он пишет о себе, «Химик решил махнуть за границу и поступить в шпионы, но его изловили на пограничной полосе, и вот за что Химик познакомился с Кингиссеппским исправдомом и Особым отделом». На тот момент было ему уже лет 15-16…

7. Видимо, именно о периоде жизни, связанном с путешествиями и Федоркой, Константином был написан рассказ «Беспризорные друзья», который он пробовал опубликовать в журнале «Резец» в 1927 году, однако в N26 был напечатан отказ в публикации с указанием на то, что «написано слабо. Надо вам еще много работать над собой. Больше читайте».[9]

[9] Ответы Авторам // «Резец», №26, 1927 г., стр. 16

8. Евстафьев в «Конце республики ШКИД» рассказывает, что торговал папиросами. А в «Записках Василия Кикина» уточняет: «торговал в киоске папиросами, и как-то пьяный опрокинул локтем лампу. Фанерный киоск сгорел». В «Записках» же есть также и упоминание о походе к проституткам, хотя лирический герой не выведен в этой истории как основной зачинщик данного предприятия.

9. В последующие годы Константин, следуя совету редакторов «Резца», читает, возможно, начинает работать журналистом, печатается, наконец, в журнале. Так, в 1928 году выходит его рассказ «Грач»[10], а в 1929 — рассказ «В теплый край».[11]

[10] К. Евстафьев. Грач // «Резец», №4, 1928 г., стр. 12-13

[11] К. Евстафьев. В теплый край // «Резец», №10, 1929 г., стр. 5-6

10. В отличие от друзей второго автора «Последней гимназии» — Павла Ольховского — большинство приятелей Константина не стали ни писателями, ни режиссерами, ни военными. Их раскидало по разным концам нашей Родины. Кто-то умер, ночуя на улице, кого-то расстреляли, кто-то пропал без вести. На этом фоне попасть в тюрьму казалось Константину не самым страшным в жизни. В эпилоге к роману есть момент, когда его герой многозначительно упоминает: «Помнишь Леньку Пантелеева? И тот сидел и сейчас подписку о невыезде дал. Снова сядет. Теперь ему припаяют здорово. Второй раз будет судиться за хулиганство». Первый раз Пантелеев попал за решетку в 1927 году, после выхода «Республики ШКИД». В фильме «Главная тайна. Республика ШКИД» рассказывается о том, как Белых и Пантелеев получают свой первый гонорар за книгу, «но гуляют недолго. Пантелеев влезает в драку, и вот уже милиция, суд, полгода исправительных работ. Белых ругается: «Второе издание надо готовить, работы прорва, а он сидит!»[12] Второй раз Пантелеев попал под подписку о невыезде в 1929 году. Он сам описывает этот случай в своей последней книге «Верую!», изданной уже после его смерти. Если верить автору, это случилось летом, когда Л. Пантелеев узнал о смерти Г. Ионина.[13]

[12] Н. Стрижак, реж. М. Михеев. «Главная тайна. Республика ШКИД». Документальный фильм-расследование // телекомпания «НАОБУМ», 2009 г., ~23:30 мин.

[13] Л. Пантелеев. Верую! Автобиографическая повесть // https://azbyka.ru/fiction/ya-veruyu/

11. Из повести «Записки Василия Кикина» мы также узнаем, что Константин, оставшись без жилья, вынужден был ночевать под мостом и чуть не отморозил изуродованную руку («Всю ночь я просидел, засунув обрубок руки, насколько мог, в рот, и этим спас его от замерзания»), после чего попал в общежитие для инвалидов. «Остальное довершил демобилизованный матрос, живший в моей комнате. Он задумал жениться и сумел выжить меня на улицу. Послонявшись, я попал в общежитие».[14] Скорее всего, речь шла об общежитии инвалидов труда «В память 25 октября» по адресу Московское шоссе, 74.[15] Там Константин прожил до весны 1930 года, когда на бирже труда его смогли пристроить сторожем на фабрику «Скороход». Тогда же у него появилась и отдельная комната, в которую он переехал, навсегда простившись с общежитием.

[14] К. Евстафьев. Записки Василия Кикина // «Северо-Запад», Альманах 1, Государственное изд-во художественной литературы, Ленинград — Москва, 1931 г., стр. 197

[15] Весь Ленинград и Ленинградская область на 1929 год. Адресная и справочная книга // Орг. отд. Ленингр. облисполкома и Ленингр. совета, 1929 г., стр. 88

12. Константин покинул общежитие весной 1930 года. Удивительно, но после его ухода общежитию не суждено было долго существовать, хотя из повести «Записки Василия Кикина» можно узнать, что инвалидам удалось отстоять свое право работать и жить на этой территории. Как выяснилось, ненадолго. Общежитие расформировали уже осенью 1930 года, а здание передали Ленинградскому автомобильно-дорожному институту им. В. В. Куйбышева (ЛАДИ).[16] Насколько можно судить из повести Евстафьева, инвалидов должны были перевести куда-то дальше за город, на периферию, хотя и территория, на которой располагалось общежитие, тогда тоже Ленинградом не считалась.

[16] Весь Ленинград. Адресная и справочная книга на 1931 год (за 1930 год)// Издание Облисполкома и Ленинградского совета с приложением нового плана г. Ленинграда, 1931 г., стр. 50

13. Не исключено, что «Конец республики ШКИД» Ольховский и Евствфьев решили написать — вероятно, с подачи Анатолия Ефимовича Горелова, — когда летом 1929 года Константин остался без заработка. Возможно, в тот момент у Павла тоже было плохо с деньгами, и идея заработать на романе пришлась как раз кстати (в главе «Эпилоги» говорится, что Павел «безработный и гранит панели»). Надо заметить, что перу Константина принадлежит, пожалуй, самая мрачная часть повествования. Писали они его с конца июля по середину сентября 1929 года, и в 1930 году роман вышел в печать сначала на страницах «Резца», а затем отдельной книгой и под вторым названием. Евгений Агафонов, двоюродный внук Павла Ольховского, так вспоминает процесс работы над книгой: «Мама спрашивала: «Как они писали?» «Ну как писали? — говорит дедушка. — Один держал чернильницу, другой макал и писал, потом — наоборот. Так и писали».[17] Насколько можно судить, А.Е. Горелов, ставший в октябре 1929 года редактором журнала «Резец», принимал очень активное участие в процессе работы над книгой. Он же написал предисловие к книжному изданию «Последней гимназии». Известно, что именно к нему обращался Константин Евстафьев в 1931 году с идеей о переиздании книги [18], однако сделано это так и не было, прежде всего из-за негативных отзывов.

[17] Н. Стрижак, реж. М. Михеев. «Главная тайна. Республика ШКИД». Документальный фильм-расследование // телекомпания «НАОБУМ», 2009 г., ~15:00 мин.

[18] https://antikzone.ru/catalog/akvarel-k-poslednej-gimnazii-shkid

14. После 1931 года литературный след Константина теряется. Предположительно, это могло быть связано с тем, что в 1931 году Анатолий Горелов был направлен Ленинградским обкомом ВКП(б) в Хибиногорск, где занимался организацией ежедневной газеты «Хибиногорский рабочий» в период 1931-1932 гг.[19] Вероятно, отъезд Горелова повлиял на то, что Евстафьев перестал печататься в «Резце», лишившись протекции и, возможно, места.

[19] https://ru.wikipedia.org/wiki/Горелов,_Анатолий_Ефимович?ysclid=muwsfbtem286406863

15. Возможно, после 1931 года Константин действительно работал журналистом. Вероятно, печатался в газете «Скороходовский рабочий», которая, будучи наполненной материалом от рабкоров-сотрудников фабрики, стала достаточно крупным изданием.[20] Существует вероятность, что он также писал для «Красной газеты», однако эта газета изобилует небольшими статейками-сообщениями, некоторые из которых не подписаны вовсе, а некоторые подписаны лишь инициалами или сокращенными псевдонимами, так что найти журналистский след Константина в этих условиях весьма затруднительно. На данный момент документального подтверждения этому у меня нет.

[20] Путь роста (Ф-ка «Скороход») // «Резец», №10, 1930 г., стр. 9.

16. Известно, что после окончания Шкиды Павел Ольховский продолжал тесное общение с друзьями по школе, в основном, с самыми близкими. Об этом вспоминают его родственники. Наример, один из его племянников, Вячеслав Овсянников, говорит следующее: «У Павла была маленькая комната. Буквально метров семь, наверное. Хорошо помню, как к нему приходили бывшие шкидовцы. Они общались, обсуждали судьбу своих сверстников из Шкиды. Вот. И, в общем, такие парни-то были хорошие, знаете, не ругались. Вот я ни разу не слышал, чтобы кто-то там матерился».[21] Ольга Ольховская, другая племянница Павла, рассказывает в переписке с Зиновием Тененбоймом, что «повесть «Другая ШКИДА» охватывает период, когда Ольховский П. учится в ШКИДе, затем в педагогическом техникуме и проходит практику воспитателем в ШКИД у В.Н. Сорока-Росинского. В это время он чаще всего общается с Иониным, встречается с Пантелеевым, Белых и Лихтенштейном.[22] Можно предположить, что Константин тоже бывал в гостях у Павла, возможно, именно в этой небольшой комнатке они писали «Последнюю гимназию». Вероятно, и на общих вечерах он тоже присутствовал.

[21] Н. Стрижак, реж. М. Михеев. «Главная тайна. Республика ШКИД». Документальный фильм-расследование // телекомпания «НАОБУМ», 2009 г., ~19:00 мин.

[22] http://zt1.narod.ru/doc/Olyga-o-Pavle.doc

17. Очень важный человек в жизни Евстафьева — некто Лепешин. В «Последней гимназии» он предстает перед нами лучшим другом Химика, однако следует заметить, что в списках воспитанников человек с такой фамилией не значился (возможно, фамилия была искажена или изменена, как и у многих других героев романа, у меня есть предположение, что это, возможно, был Лебедев Алексей, однако это неточно). Судьба романтика Лепешина печальна — он попадается на воровстве и, скорее всего, дело его кончится трагически, хотя авторы романа оставляют финал открытым. В «Записках Василия Кикина» мы снова встречаем персонажа с такой фамилией. На этот раз, правда, с лирическим героем он не дружен, и непонятно поэтому, реальный ли это человек или просто вымысел автора.

Здесь, кстати, стоит упомянуть еще одну фамилию, дважды встречающуюся в обоих значимых литературных работах Константина: это Ганский. Из официальных документов школы имени Достоевского нам известно, что в школе в 1924 году действительно числился ученик с такой фамилией (Ганский Вадим).[23] Как некто Ганский попал впоследствии и на страницы «Записок Василия Кикина», неизвестно. Может, совпадение, а может, вымысел. Однако если это все и совпадения, то очень интересные — есть над чем задуматься…

[23] ЦГА СПб. Ф. Р-2552. Оп. 2. Д. 1097 Лист 11

18. Самые близкие отношения у Константина сложились с Павлом Ольховским. Трудно сказать, как они развивались за пределами Шкиды, ведь Павел, закончив Педагогический техникум, недолго работал по специальности. В октябре 1930 года его призывают на срочную службу в ряды Красной армии. Видимо, служба сильно изменила его, потому что по возвращении домой Павел отказывается от карьеры учителя в пользу военного дела. В итоге, в 1937 году он оканчивает Ленинградское Военно инженерное Командное Училище, а также Курсы Усовершенствования Командного Состава в звании младшего лейтенанта [24], после чего направляется на Дальний Восток для несения службы.

[24] Ольховский Павел Григорьевич. Биография // https://viupetra2.3dn.ru/publ/olkhovskij_p_g/13-1-0-1138

19. 1937 год должен был стать для Константина критическим, поскольку ознаменовался потерей сразу двух важных для него людей, которые могли бы оказать ему поддержку, как моральную, так и материальную. Павел Ольховский уезжает на Дальний Восток на неопределенный срок для несения военной службы. Репрессируют Анатолия Ефимовича Горелова[19], с которым Константин работал до его отъезда в Хибиногорск и, вероятно, после его возвращения в редакцию «Резца» в конце 1932 года. К сожалению, прямых подтверждений этому найти не удалось, поскольку после 1931 года в «Резце» Константин больше не печатался, да и направленность журнала сильно изменилась.

[19] https://ru.wikipedia.org/wiki/Горелов,_Анатолий_Ефимович?ysclid=muwsfbtem286406863

20. Складывается впечатление, что Константин Евстафьев стал самым большим педагогическим успехом и, одновременно, крупной неудачей Павла Ольховского. Взяв над младшим товарищем шефство еще в Шкиде, Павел не оставлял его, хотя, очевидно, всегда был образованнее, талантливее, успешнее. Племянница Павла, Ольга Афанасьевна Ольховская, в переписке с Зиновием Тенебоймом вспоминает, что «Костя Евстафьев долго работал журналистом, но в середине 30-х лишился работы и, не имея средств к существованию, решил поехать к Ольховскому П. на Дальний Восток, где тот служил, но не уведомил его, а за Байкалом в то время была запретная зона. Его высадили в г. Иркутске и он от отчаяния свел счеты с жизнью (30-е годы). Ольховский П. очень сокрушался впоследствии, когда узнал об этом. Если бы Костя написал ему предварительно, он смог бы ему помочь. Но видимо у него положение было критическое».[22]

[22] http://zt1.narod.ru/doc/Olyga-o-Pavle.doc

21. Несмотря на воспоминания Ольги Ольховской, факты говорят нам о том, что пика своего отчаяния Константин достиг не в середине 1930-х годов, а позже. Окончательно разочаровавшись в жизни, он решился на поездку через всю страну, чтобы увидеться с Павлом Ольховским. Нуждался ли он в деньгах или больше в дружеском плече? Трудно сказать. Гораздо проще предположить, что на Дальний Восток он отправился именно в 1938 году, поскольку мы знаем, что его сняли с поезда в Иркутске, а зона дальше на Восток стала запретной для советских граждан как раз с 1 февраля 1938 года.[25] Год спустя Константин вряд ли уже отправился бы в такую поездку — о запрете к тому времени наверняка стало бы известно. Решился бы он на сведение счетов с жизнью, оставшись в Ленинграде, также скрыто от нас завесой тайны. Но как бы там ни было, можно сделать вывод, что 1938 год стал последним годом полной лишений и бед жизни Константина Евстафьева, предприимчивого и изобретательного Химика-механика.

[25] Е. Чернолуцкая. Вытеснение китайцев с Дальнего Востока и депортация 1938 г. // «Проблемы Дальнего Востока», № 4, 2008 г., стр. 139 (https://biblio.kz/m/articles/view/Вытеснение-китайцев-с-Дальнего-Востока-и-депортация-1938-г)