И не химик, и не механик (джен)

Крошечная звездочка зажглась на вечернем небосклоне, вспыхнула — неярко, скромно, тихо — и, никем не замеченная, погасла, растаяла в утренней дымке, словно и не было ее вовсе…

Так загораются миллиарды и миллиарды звездочек-жизней по всему миру, и почти всем им суждено прожить свой краткий миг, загореться и угаснуть, канув в истории, оставшись разве что в воспоминаниях детей и внуков, да и то ненадолго.

Но кому-то все же везет чуть больше. Пусть на самую малость. Может, им и не дано было высечь свое имя в граните истории, как Пушкину или Достоевскому, Менделееву или Королеву. Но все же им удалось оставить свой след, и кто-то еще помнит о них, значит, они прожили жизнь не напрасно.

…Вот один такой человек. Он смотрит на меня с фотокарточки в журнале почти столетней давности.

Вечер, сумерки, закатное солнце отражается в стеклах стоящих вокруг, как свечи на торте, высотных домов. Его отсветы хорошо видны из окна с широким подоконником. Последние блики — перед тем, как квартира погрузится в вечерний сумрак, и нужно будет включать свет. Прикрываю на мгновение глаза, потом снова открываю — и вдруг он, человек с фотокарточки… сидит на подоконнике, согнув одну ногу в колене, а другую свесив до пола. Левая рука спрятана в кармане брюк. Смотрит удивленно, но в то же время серьезно и как-то… выжидательно, что ли. Что это? Игра воображения? Или последнее закатное зарево?

— Кто вы? Как вы здесь оказались?

Он поворачивается к окну и внимательно осматривает урбанистический пейзаж, непривычный ему и незнакомый.

— Не знаю, — тянет тихо голосом, чуть хриплым после долгого молчания. — Странное место. Но вроде не хуже всяких других.

— Вы совсем не удивлены, что оказались тут?

— Я уж и не помню, чтобы чему-то удивлялся, — смотрит на меня строго, изучающе. — Вы вот выглядите так, будто хотите о чем-то спросить.

— Хочу, — я нервно сглатываю, все еще не до конца понимая, что происходит. — О многом хочу спросить! А можно?

— Валяйте, — спокойно отвечает он, покачивая ногой.

Делаю глубокий вздох:

— Это вы?!

— Зависит от того, кем вы меня считаете.

— Константин?!

— Константин, — кивает он и добавляет, — Совершенно обыкновенное такое имя.

— Разве? Сейчас их не так и много — Константинов. Гораздо проще встретить на улице Марселя или, к примеру, Софрония…

— Это либо мещанство, либо религиозный угар, либо и то и другое разом. У нас вот сплошь Константины да Георгии… Ну, разве еще Александры, Алексеи там попадаются.

— А как же Владлены, Марлены и прочие Октябрины? Это разве не социалистический угар?

— Не без этого. Новое время требует новых имен.

— Вот-вот. И у нас также…

Мы какое-то время молчим.

Человек на подоконнике смотрит выжидающе. Вообще, он действительно очень серьезный. Словно не умеет смеяться или смеется очень редко.

А ведь когда-то, задолго до нашей встречи, он был мальчишкой, наверное, тоже не очень веселым, но все же мальчишкой, «романтиком с большой дороги», идущим по жизни с ожиданием чего-то, какого-то будущего.

Это ожидание из него вытравливалось потихоньку, по капельке, пока ему не стало окончательно понятно, что «социализм наступит тогда, когда не будет нас — инвалидов»… А он ведь и правда инвалид: у него не хватает кисти на левой руке. Хоть это сразу и не заметно. (1)

— Как же так получилось? С вашей рукой? — спрашиваю я, замечая эту его особенность.

Он вытаскивает из кармана левую руку и, рассматривая то, что от нее осталось, пожимает плечами:

— Да как… В приюте нашел на помойке гранату, ну и… (2)

— Вы воспитывались в приюте?

— В приютах, в детских домах… Столько их сменилось, что сложно вспомнить все номера и названия.

— Вообще ни одного не вспомните?

— Ну почему же? Первый помню, конечно же, семь лет мне тогда было, там вот руку потерял. И потом еще: Институт Морально-социально-индивидуального воспитания. Какое название! Там заведующий — профессор Бельский. Нормальный мужик, наверное, неплохой даже. Мы его, помню, «Батей» звали, за глаза, конечно. (3) Отцы тогда мало у кого были.

— А у вас?

— У меня? Мать была только. Хорошая она, но без работы все время. Где ей еще меня, инвалида, кормить? (4)

Он очень странно произносит это слово — «инвалид» — с какой-то горькой обреченностью.

— Вы поэтому по приютам скитались?

— Поэтому. И потому еще, что воровал и не учился как следует.

— Неужели учиться совсем не хотелось?

— Почему же? Хотелось. Только трудно все это. И часто неинтересно. Хотя дураком я, кажется, никогда не был.

— Как же вы занимались?

Усмехается одними уголками рта, почти незаметно:

— Скажем так: эпизодически. Например, в школе Достоевского…

— Вы воспитывались и в Школе имени Достоевского? Той самой, про которую книга Белых и...

— «Той самой», — перебивает он немного неприязненно. — Только другой. Не была она такой, какой вы о ней в «Республике ШКИД» читали. По крайней мере, когда я туда попал.

— Как же это случилось?

Он задумывается ненадолго.

— Из института профессора Бельского перевели. Он с нашим завом, Сорока-Росинским, накоротке был, кажется, вот меня и откомандировали туда. Это случилось в ноябре 1923 года. Мне было тринадцать, и я ни черта еще не понимал в жизни. (5)

— Вы говорили, что в Шкиде вы как раз-таки учились.

— Поначалу да. Сошелся со старшими ребятами, с Ольховским… Вроде кружок у них там, Юнком опять же. Интересно, втянулся. Стал книги читать, газеты разные. Даже доклад как-то делал… Только ерунда все.

— Почему?

— Юнком разогнали быстро, старшие и общаться с нами почти перестали. Это пока Юнком был, они из нас «людей делали». А потом надоело — своими проблемами занялись. Всё к поступлению в техникумы готовились… Или пили… Или боролись с завом…

— А вы?

— А я забросил книжки подальше, тетрадки новые продал и занялся всякой ерундой.

— Например?

Вспоминает. Здоровая рука его тянется к карману, шарит там, как мне кажется, в поисках пачки с папиросами, но, не найдя ничего, опускается обратно на колено.

— На-при-мер… В карты я не играл — из-за без руки. Зато придумывал разные штуки: то шпалера самодельные мы мастерили, то авиабомбу из бутылки…

— Невинные детские забавы!

— Так и есть! — фыркает в кулак. — Невинные.

— Но школу же вы закончили?

— Ну как — закончил. Скажем так, учился, пока меня не попросили… больше не учиться у них.

— За что же выгнали?

— Да… за ерунду какую-то. Тогда зав наш скор был на расправу, в каждом видел зачинщика безобразий.

— И вы ушли?

— Ушел. Ушел… но не расстроился. Знал, что впереди мрак, но тогда не боялся еще. Наверное, не соображал, что надо бояться. Наоборот, впереди мне виделось «светлое будущее».

— И чем же вы занялись?

Он отворачивается и смотрит в окно. Его лицо отражается в стекле, и видно, что оно снова становится хмурым.

— Гопничал я. Сначала один, потом случайно встретил Федорку, стали гопничать вместе. В Ленинграде надолго не задержались, отправились путешествовать по просторам Родины, хотелось «в теплый край», на юг. Тогда все вообще в Крым рвались… Где-то под Рязанью Федорку потерял… не знаю, что с ним случилось, но думаю, что ничего хорошего. Спрашивал про него потом, но никто из знакомых ничего не слыхал, конечно.

— Вы вернулись в Ленинград?

— Вернулся. Но не сразу. Сначала пришлось посетить Кингиссеппский исправдом, да с Особым отделом познакомиться… (6)

— За что?!

— За разное. На границе поймали меня — шпионом думал стать, из последних романтических соображений. Допрашивали. Помурыжили да отпустили: с меня где сядешь, там и слезешь.

Молодцевато поводит плечами.

— А потом? Что было потом?

— А потом была та самая «Республика ШКИД», которую вы все так любите. 1927 год. Успех, большой тираж. Подумалось: я тоже так смогу! Собрался, написал рассказ про наши с Федоркой похождения. Оправил в журнал «Резец»…

— Напечатали?

— Нет конечно! — усмехается. — Ответили, чтобы я читал больше. Вот и все. Уж, наверное, Гришка с Ленькой побольше моего читали. (7)

— И вы так и сдались?

— Почему же. Пытался как журналист работать — рабкором или вроде того. Стал читать. И книги, и журналы, и газеты.

— А чем же кормились?

— Папиросами торговал. Дело нехитрое, и вроде как копеечка всегда есть. На выпивку, на загул хватало. А больше мне особо и не надо было.

— На выпивку?

— Ну, на проституток еще. Иногда, — когда говорит это, немного краснеет. Но лишь слегка. — Кому я еще такой — без руки — нужен? (8)

И снова эта горькая обреченность.

— Но… в жизни по-разному бывает… — пытаюсь возразить, хотя получается почему-то неубедительно.

— Да, бывает. У кого-то. Но нужно быть реалистом. И я был. Всегда реалистом.

— Так вы все же продолжили попытки напечататься в журнале…

— Продолжил. Но это, верите ли, вовсе не от налета романтики — романтику последнюю из меня еще в Кингиссеппе выбили. Скорее из упрямства. Из зависти, может быть. Да еще Сашка — Павел Ольховский — поддерживал. «Давай, — говорит, — пробуй. Я прочитаю, подправлю, что нужно»… Халдей! А как поговоришь с ним — и вера в себя вроде как просыпается.

— И как же? Напечатали вас?

— Напечатали, — не без гордости говорит он, и даже сутулые плечи его распрямляются немного. — Сначала в 1928, потом в 1929. Напечатали. Два рассказа только, но все-таки. (9) Тогда я довольный собой ходил. Кузю на рынке встретил как-то, приятеля своего по Шкиде. Рассказал ему, говорю, так и так, рассказы про свою жизнь пишу.

— А он?

— Он… Не понял он. Сам-то Кузя милостыней тогда перебивался, в ночлежках ночевал. И многих наших там видел, знаете. Наш выпуск не такой нарядный получился, как первый. Ни писателей, кроме меня, может, ни учителей, ни режиссеров. На фабриках, правда, кое-кто работал. Кое-кто шоферил… Но есть и расстрелянные, и спившиеся, и опустившиеся совсем, и по тюрьмам скитавшиеся.

Он вздыхает и вдруг продолжает угрюмо:

— Я, кстати, ничего такого не вижу в том, чтобы в тюрьме оказаться. Это еще не самая пропасть. Вот взять хотя бы Леньку Пантелеева. Писатель, литератор, известный человек! Из Детгиза не вылезает, а тоже ведь посидел. Раз на полгода загремел, второй раз подпиской отделался. Но это ничего не значит, что подпиской. Говорят, заступились за него. Вроде как сам Горький! А то бы снова сел… (10)

— Тюрьма коверкает судьбы людей. Лучше бы туда не попадать...

— Да как не попадать?! — смотрит пронзительно, как на ребенка. — Как не попадать? Если работы нет, а есть хочется.

— Почему ж работы нет? — удивляюсь я, представляя молодых, в сущности, людей, казалось бы, полных сил и энергии.

Смущается. Молчит. Думает, как ответить.

— Так вот и нет. Или есть, да не про нашу честь. Ну вот, например… Тот киоск, где я папиросами торговал, фанерным был. Выпил я как-то. По пьяни опрокинул лампу — киоск сгорел. Закончилась моя торговля. А дело уж к зиме шло. Я на биржу труда — записался, на учет встал. Мне говорят: «Для вас как для инвалида вакансий пока нет, ждите». Ждите! — обреченно вскидывает руки. — Комната у меня была — делил с одним матросом. Так он жениться надумал и под эту лавочку сумел выжить меня на улицу… Инвалида-то — дело нехитрое.

Он снова смотрит в окно, как будто любуясь последними лучами заходящего солнца, загадочный и почти нереальный…

— И что же?

— И все. Жилья нет, работы нет, денег — тоже. Дошел до того, что чуть не отморозил остатки руки, когда под мостом «Поцелуев» ночевать пришлось…

— Как же вы вышли из положения?

— Пришлось топать в общежитие. (11)

— Почему же вы сразу туда не пошли?

— Не хотел. Да и ожидания мои оправдались: тошно там.

— Прямо тошно?

Пожимает снова плечами:

— Такое уж общежитие. Для инвалидов потому что. Имени «25 октября»! Там пахло гнилью, безнадежностью, смертью. Везде грязь и шум. Но зато была койка и какая-никакая еда. Да и возможность заработать, случалось, подворачивалась.

— Кажется, все же лучше, чем на улице.

— Лучше-то лучше, но только я еле дождался, пока весна, чтобы смотать оттуда. Правда, и биржа к тому времени предложила устроить сторожем продуктового ларька на «Скороходе». В месяц 64 рубля выходило! Глупо было бы отказаться. Да и с комнатой повезло: товарищ уступил.

— Уходили из общежития без сожалений?

Задумывается, отвечает не сразу. Видно, что в этом общежитии осталась важная частица его души. Но все же мотает головой:

— Без. Хоть и подружился я там с народом, хоть и хорошее дело начали мы, производство свое наладили, но душа не лежала. Чувствовал — не мое. Надо двигаться вперед, жить. К тому же и общежитие к осени расформировали: само здание отдали Ленинградскому автомобильно-дорожному институту, а мастерские… там пожар случился. Вскоре. Ну, и все… (12)

От него снова веет обреченностью. Чтобы хоть как-то сгладить неловкость, пытаюсь перевести тему:

— Вы сказали, что хотели жить. А что значит «жить»? Писать?..

Кажется, попала в точку: в первый раз усмешка его не колючая, а мягкая, почти добрая.

— Да, писать, — вспоминает он как-то мечтательно. — Шел 1930 год. Я писал…

— «Записки Василия Кикина»?

— Их, их. Да мало того — в «Резце» наш с Сашкой «Конец республики ШКИД» печатался — по небольшому отрывку, но почти в каждом номере.

— Вы были вдохновлены?

— А кто бы не был, — снова теплая улыбка воспоминаний трогает его губы. — Я работал с Анатолием Гореловым, он тогда как раз заступил на пост редактора «Резца». И книга наша очень кстати пришлась, чтобы «встряхнуть» весь этот ЛАПП. Анонс красивый сделали — подписки сразу в гору пошли. И все довольны. И Горелов доволен.

— Но вы говорите о «Конце республики ШКИД». А «Последняя гимназия»?

— Это тоже с подачи Анатолия. Взяли мы наш романчик, перечитали, причесали. Горелов тоже подсказывал, где дописать, где убрать что — и потом отдельной книгой выпустили. И название подобрали стоящее, чтобы самостоятельное.

— Итак, книга вышла. А вы?

— А что я?

— Почувствовали, что достигли цели?

Фыркает как-то насмешливо.

— Не вполне. Мне все что-то покоя не давало. Думаю, надо на будущий год второе издание печатать: тираж побольше, обложку красивую сделать, иллюстрации, чтобы не хуже, чем у Тырсы, ну, вы знаете. Опять же опечатки поправить все, дописать что-то…

— Лавры «Республики ШКИД»?..

— Наверное… — тянет смущенно. — Только не вышло ничего. Книга откликов получила мало. А те, что были, ну… — машет здоровой рукой.

— Значит, решили не переиздавать?

Кивает.

— Даже рисунки какие-то уже были готовы, художника нашли, Конашевича, но все-таки решили не переиздавать. Отказали нам. (13)

Вздыхает и снова отворачивается к окну. Когда он так делает, почему-то становится тяжелее — уж лучше бы на меня смотрел, а так…

— Вы параллельно над «Записками Василия Кикина» работали?

— Не совсем параллельно. «Конец республики ШКИД» мы с Сашкой еще в 1929 закончили. А «Записки» я уж в 1930 писал. Да и то недолго.

— Новая повесть оказалась удачливее романа?

— Едва ли, — закрывает ненадолго глаза, потом снова смотрит печально. — Тираж незначительный, объем, как видно, тоже не особо солидный… Не заметили ее критики. Не рассмотрели. Иногда, знаете, даже разгромные статьи хуже полного молчания.

— Неудача огорчила вас?

— Не знаю, наверное. Писать, к тому же, стало тяжело и не о чем. Потом еще напасть: Горелова в Хибиногорск перевели — заниматься организацией местной газеты. Город новый, за полярным кругом. Я тоже хотел поехать, да он меня не взял — у него своя команда подобралась. В общем, услали его из «Резца»… а потом и меня — вслед за ним. (14)

— И чем же вы продолжили заниматься?

Хмурится — эта тема уж совсем неприятна ему:

— Сторожил, пил, работал журналистом — рабкором в «Скороходовском рабочем», вообще, печатался, где мог. В «Красной газете» вот тоже. Что-то печатали, но чаще отказывали, конечно. (15)

— Вы продолжали общаться с Павлом Ольховским?

— Да, продолжал. Иногда приходил к нему. У него комната была, знаете, там вообще порой Шкидовцы собирались — их «первый выпуск». Из наших — младших — конечно, кроме меня, и не было никого. Да и из «их»-то тоже… Гришка, Ленька, Иошка… Кося Лихтенштейн еще приходил иногда. Вот и вся шатия. В 1929 году Иошка умер. А в конце 1930 Сашка был призван на срочную, уехал. Остальные разлетелись. Не знаю. Да и не общался я особо с этими остальными. (16)

— А с кем же вы общались? Были у вас еще друзья, ну, кроме того Федорки?

— Да, Федорка… Георгий Федоров, хороший парень… Еще? Со Старостиным Колькой, пожалуй, дружил. Дельный он такой, самостоятельный очень. Наверное, уж он-то сумел устроиться в жизни. Ему ремесло прямо в руки вложено. Хоть я неверующий, конечно.

— А еще?

— Еще? — он кривит губы. — Еще... Вы про Лепешина ведь?

— Про Лепешина, — и как догадался?

— Да… Лепешин… — он снова отворачивается и смотрит в окно, вдаль. Смотрит долго, вспоминает. — Шура Лепешин. Хороший друг, отличный даже. С ним бы… Может, и не пропал бы. Мы оба, может, не пропали бы.

— А тот, второй?

— Который? — удивленно поднимает брови.

— Тот, второй Лепешин, что на страницах «Записок».

— Этот? Ну, это я так, ради красивого слова привел. И Ганского еще. Заметили?

— Конечно, как не заметить! В обоих произведениях у вас такие «дублированные» персонажи. (17)

— Персонажи? Какие же они персонажи? Живые люди. Несчастные только, такие несчастные, что и правда на персонажей походить стали.

— Вы тоже несчастны?

Он вздыхает, но отвечает как-то лихо, что ли:

— Конечно! Да все люди вообще несчастны. Тут главное — как сильно они это понимают и как себя при этом ощущают.

— А как вы ощущали себя, ну, скажем, после 1931 года?

Смотрит прямо в глаза, задумчиво и грустно, так что хочется отвести взгляд и отвернуться.

— Плохо ощущал. Пил. Сашка со срочной вернулся другой совсем. Отдалился словно. Потом и вовсе в училище военное поступил, офицером Красной армии стал. Это уже в 1937 году было. (18) Тогда же Анатолия Горелова репрессировали. Вообще много кого репрессировали. Вот и Гришку Белых тоже. Знаете? (19)

— Знаю…

Снова повисает пауза, слышно, как тикают часы. Кажется, слишком громко для такой тишины. Потом он продолжает:

— Сашка на Дальний Восток уехал. А мне тогда вот прям край. Так тошно было, так тошно. И все то же — ни работы, ни денег, ни жизни. И никого во всем мире, кажется.

— А как же мать?

Молчит. Дышит шумно и молчит — не расшевелить. Смотрит вниз, на пальцы. И упорно молчит, сжимая их в кулак.

— Ну, хорошо… что же было дальше?

— Дальше был вагон холодный, тряский. Много пива, потом водка… С кем пили уж и не помню. Знаю, что ехал на Восток, к Сашке. Почему-то думал, что он поможет. Просто даже если скажет что-нибудь. Спокойный такой, солидный всегда. И смотришь на него, и думаешь, что вот он-то настоящий, вот он-то все знает. (20)

— Долго ехали на поезде?

— Около семи суток, наверное, может, больше. Сначала до Москвы добрался, там пересел. А в Иркутске сняли нас всех с поезда, документы проверяли, что-то про всех записывали. Угрожали статьей какой-то… Не помню. Помню рельсов гул, ветра шум, тоску еще помню — такую тоску… (21)

— И вы…

Время замирает. Кажется, что замирает. И даже часы не тикают… А он вдруг улыбается, почти уже даже счастливо.

— Да, — кивает просто.

— Прямо под поезд? — почти шепотом, тяжело, надтреснуто.

— Прямо под поезд.

— Сами?..

— Может, и сам, а может, и спьяну свалился. Поди знай…

Где-то далеко слышится паровозный гудок. Что-то щелкает, словно из часов вылетает пружина. А он все еще улыбается, этот человек с фотокарточки, и вдруг образ его рассыпается — распадается на миллионы крошечных искр и исчезает, оставляя послевкусие соленых слез, стекающих по щекам…

1. О творчестве Константина хочется сказать, что он, казалось, действительно мало выдумывал, а больше писал о своей жизни — так, как видел. А видел он ее сумрачной и неприглядной. Уже к 1931 году, т.е. всего к двадцати годам, у него сформировался обреченный взгляд на будущее. С одной стороны, в социализм он не верил, а с другой, полагал, что «социализм будет тогда, когда не будет нас — инвалидов».[1] Язык его прост и не изобилует художественными приемами. Пожалуй, самым «живым» получился его рассказ «В теплый край».[2] А после повести «Записки Василия Кикина», когда писать вроде как стало и не о чем, литературный след Константина обрывается.

 

[1] К. Евстафьев. Записки Василия Кикина // «Северо-Запад», Альманах 1, Государственное изд-во художественной литературы, Ленинград — Москва, 1931 г., стр. 200

[2] К. Евстафьев. В теплый край // «Резец», № 10, 1929 г, стр. 5-6

 

2. В детстве он был «худенький и сутулый парнишка, по кличке Химик-механик», с большой лохматой головой, «с широкими, оттопыренными ушами» и вздернутым красным носом.[3] У Константина нет левой руки (или, возможно, кисти левой руки, как описано в повести «Записки Василия Кикина»). Судя по тому, что при первой встрече Викниксор даже не заметил увечья, речь все же шла о кисти. «За свою жизнь Химик испытал много перемен, но когда пробовал вспоминать своё прошлое, то только тусклая цепь приютов и детдомов с разными названиями и номерами вставала в его памяти, да разве вспоминался ещё первый из них, куда попал он семилетним мальчиком, где нашел на помойке гранату, которой ему и оторвало потом руку».[4]

 

[3] П. Ольховский и К. Евстафьев. Конец республики ШКИД //"Резец", №5, 1930 г., стр. 2

[4] П. Ольховский и К. Евстафьев. Конец республики ШКИД //"Резец", №11, 1930 г., стр. 10

 

3. Судя по тексту «Последней гимназии», в Шкиду он попал из Института Морального Воспитания (при Психо-Неврологической Академии), директором которого был авторитетный в то время профессор Павел Григорьевич Бельский.[5] Известно, что В.Н. Сорока-Росинский знал его лично и даже работал под его руководством. Проф. Бельский придерживался принципа «эмоциональной связи воспитателя и воспитанника» как первого этапа на пути исправления трудного подростка.[6] В романе Евстафьев упоминает, что профессор требовал звать его «папой», на деле же зафиксирован факт, что воспитанники «директора своего любили и за глаза называли «батей». Он знал про эту кличку и не только не обижался, а скорее гордился ею».[7]

 

[5] Весь Ленинград адресная и справочная книга г. Ленинграда на 1924 год // Издание организационного отдела ленинградского губисполкома, Ленинград, 1924 г, стр. 77

[6] Проф. П.Г. Бельский. Типология этически-дефективных несовершеннолетних // Вопросы воспитания нормального и дефективного ребенка под редакцией А.С. Грибоедова, А.К. Борсука и В.В. Белоусова, Государственное Издательство, Москва — Петроград, 1924 г., стр. 171

[7] Е.М. Колосова. Факультет социально-правовой охраны несовершеннолетних Герценовского института // Петербургский учитель. Жизнь и творчество В.Н. Сороки-Росинсокго под общей редакцией Г.А. Бордовского и В.А. Козырева, Издательство РГПУ им. А.И. Герцена, Санкт-Петербург, 2007 г., стр. 119

 

4. У Константина, как мы узнаем из текста «Конца республики ШКИД», была безработная мать, к которой он, впрочем, не спешил возвращаться ни когда был выгнан «на неделю домой», ни когда совсем ушел из школы.

 

5. Родился Константин Евстафьев в 1910 году (на момент поступления в Шкиду — ноябрь 1923 года — ему было 13 лет). В официальных списках Шкиды на момент 15.11.1923 он числился среди воспитанников школы, кстати, вместе с Белых и Пантелеевым, которые на тот момент, как выясняется, еще не покинули ее стен.[8] Впрочем, в тот период он только пришел, а они уже одной ногой были во взрослой жизни, поэтому неудивительно, что первоотделенец Химик не попал в круг их общения и, как следствие, в «Республике ШКИД» не упоминался.

 

[8] ЦГА СПб. Ф. Р-2552. Оп. 1. Д. 1067 Листы 66-67

 

6. После завершения жизненного этапа, связанного со Шкидой, Константин «встретился с Федоркой и долго гопничал с ним по России. Потерял Федорку под Рязанью». Во время этих скитаний, как сам он пишет о себе, «Химик решил махнуть за границу и поступить в шпионы, но его изловили на пограничной полосе, и вот за что Химик познакомился с Кингиссеппским исправдомом и Особым отделом». На тот момент было ему уже лет 15-16…

 

7. Видимо, именно о периоде жизни, связанном с путешествиями и Федоркой, Константином был написан рассказ «Беспризорные друзья», который он пробовал опубликовать в журнале «Резец» в 1927 году, однако в N26 был напечатан отказ в публикации с указанием на то, что «написано слабо. Надо вам еще много работать над собой. Больше читайте».[9]

 

[9] Ответы Авторам // «Резец», №26, 1927 г., стр. 16

 

8. Евстафьев в «Конце республики ШКИД» рассказывает, что торговал папиросами. А в «Записках Василия Кикина» уточняет: «торговал в киоске папиросами, и как-то пьяный опрокинул локтем лампу. Фанерный киоск сгорел». В «Записках» же есть также и упоминание о походе к проституткам, хотя лирический герой не выведен в этой истории как основной зачинщик данного предприятия.

 

9. В последующие годы Константин, следуя совету редакторов «Резца», читает, возможно, начинает работать журналистом, печатается, наконец, в журнале. Так, в 1928 году выходит его рассказ «Грач»[10], а в 1929 — рассказ «В теплый край».[11]

 

[10] К. Евстафьев. Грач // «Резец», №4, 1928 г., стр. 12-13

[11] К. Евстафьев. В теплый край // «Резец», №10, 1929 г., стр. 5-6

 

10. В отличие от друзей второго автора «Последней гимназии» — Павла Ольховского — большинство приятелей Константина не стали ни писателями, ни режиссерами, ни военными. Их раскидало по разным концам нашей Родины. Кто-то умер, ночуя на улице, кого-то расстреляли, кто-то пропал без вести. На этом фоне попасть в тюрьму казалось Константину не самым страшным в жизни. В эпилоге к роману есть момент, когда его герой многозначительно упоминает: «Помнишь Леньку Пантелеева? И тот сидел и сейчас подписку о невыезде дал. Снова сядет. Теперь ему припаяют здорово. Второй раз будет судиться за хулиганство». Первый раз Пантелеев попал за решетку в 1927 году, после выхода «Республики ШКИД». В фильме «Главная тайна. Республика ШКИД» рассказывается о том, как Белых и Пантелеев получают свой первый гонорар за книгу, «но гуляют недолго. Пантелеев влезает в драку, и вот уже милиция, суд, полгода исправительных работ. Белых ругается: «Второе издание надо готовить, работы прорва, а он сидит!»[12] Второй раз Пантелеев попал под подписку о невыезде в 1929 году. Он сам описывает этот случай в своей последней книге «Верую!», изданной уже после его смерти. Если верить автору, это случилось летом, когда Л. Пантелеев узнал о смерти Г. Ионина.[13]

 

[12] Н. Стрижак, реж. М. Михеев. «Главная тайна. Республика ШКИД». Документальный фильм-расследование // телекомпания «НАОБУМ», 2009 г., ~23:30 мин.

[13] Л. Пантелеев. Верую! Автобиографическая повесть // https://azbyka.ru/fiction/ya-veruyu/

 

11. Из повести «Записки Василия Кикина» мы также узнаем, что Константин, оставшись без жилья, вынужден был ночевать под мостом и чуть не отморозил изуродованную руку («Всю ночь я просидел, засунув обрубок руки, насколько мог, в рот, и этим спас его от замерзания»), после чего попал в общежитие для инвалидов. «Остальное довершил демобилизованный матрос, живший в моей комнате. Он задумал жениться и сумел выжить меня на улицу. Послонявшись, я попал в общежитие».[14] Скорее всего, речь шла об общежитии инвалидов труда «В память 25 октября» по адресу Московское шоссе, 74.[15] Там Константин прожил до весны 1930 года, когда на бирже труда его смогли пристроить сторожем на фабрику «Скороход». Тогда же у него появилась и отдельная комната, в которую он переехал, навсегда простившись с общежитием.

 

[14] К. Евстафьев. Записки Василия Кикина // «Северо-Запад», Альманах 1, Государственное изд-во художественной литературы, Ленинград — Москва, 1931 г., стр. 197

[15] Весь Ленинград и Ленинградская область на 1929 год. Адресная и справочная книга // Орг. отд. Ленингр. облисполкома и Ленингр. совета, 1929 г., стр. 88

 

12. Константин покинул общежитие весной 1930 года. Удивительно, но после его ухода общежитию не суждено было долго существовать, хотя из повести «Записки Василия Кикина» можно узнать, что инвалидам удалось отстоять свое право работать и жить на этой территории. Как выяснилось, ненадолго. Общежитие расформировали уже осенью 1930 года, а здание передали Ленинградскому автомобильно-дорожному институту им. В. В. Куйбышева (ЛАДИ).[16] Насколько можно судить из повести Евстафьева, инвалидов должны были перевести куда-то дальше за город, на периферию, хотя и территория, на которой располагалось общежитие, тогда тоже Ленинградом не считалась.

 

[16] Весь Ленинград. Адресная и справочная книга на 1931 год (за 1930 год)// Издание Облисполкома и Ленинградского совета с приложением нового плана г. Ленинграда, 1931 г., стр. 50

 

13. Не исключено, что «Конец республики ШКИД» Ольховский и Евствфьев решили написать — вероятно, с подачи Анатолия Ефимовича Горелова, — когда летом 1929 года Константин остался без заработка. Возможно, в тот момент у Павла тоже было плохо с деньгами, и идея заработать на романе пришлась как раз кстати (в главе «Эпилоги» говорится, что Павел «безработный и гранит панели»). Надо заметить, что перу Константина принадлежит, пожалуй, самая мрачная часть повествования. Писали они его с конца июля по середину сентября 1929 года, и в 1930 году роман вышел в печать сначала на страницах «Резца», а затем отдельной книгой и под вторым названием. Евгений Агафонов, двоюродный внук Павла Ольховского, так вспоминает процесс работы над книгой: «Мама спрашивала: «Как они писали?» «Ну как писали? — говорит дедушка. — Один держал чернильницу, другой макал и писал, потом — наоборот. Так и писали».[17] Насколько можно судить, А.Е. Горелов, ставший в октябре 1929 года редактором журнала «Резец», принимал очень активное участие в процессе работы над книгой. Он же написал предисловие к книжному изданию «Последней гимназии». Известно, что именно к нему обращался Константин Евстафьев в 1931 году с идеей о переиздании книги [18], однако сделано это так и не было, прежде всего из-за негативных отзывов.

 

[17] Н. Стрижак, реж. М. Михеев. «Главная тайна. Республика ШКИД». Документальный фильм-расследование // телекомпания «НАОБУМ», 2009 г., ~15:00 мин.

[18] https://antikzone.ru/catalog/akvarel-k-poslednej-gimnazii-shkid

 

14. После 1931 года литературный след Константина теряется. Предположительно, это могло быть связано с тем, что в 1931 году Анатолий Горелов был направлен Ленинградским обкомом ВКП(б) в Хибиногорск, где занимался организацией ежедневной газеты «Хибиногорский рабочий» в период 1931-1932 гг.[19] Вероятно, отъезд Горелова повлиял на то, что Евстафьев перестал печататься в «Резце», лишившись протекции и, возможно, места.

 

[19] https://ru.wikipedia.org/wiki/Горелов,_Анатолий_Ефимович?ysclid=muwsfbtem286406863

 

15. Возможно, после 1931 года Константин действительно работал журналистом. Вероятно, печатался в газете «Скороходовский рабочий», которая, будучи наполненной материалом от рабкоров-сотрудников фабрики, стала достаточно крупным изданием.[20] Существует вероятность, что он также писал для «Красной газеты», однако эта газета изобилует небольшими статейками-сообщениями, некоторые из которых не подписаны вовсе, а некоторые подписаны лишь инициалами или сокращенными псевдонимами, так что найти журналистский след Константина в этих условиях весьма затруднительно. На данный момент документального подтверждения этому у меня нет.

 

[20] Путь роста (Ф-ка «Скороход») // «Резец», №10, 1930 г., стр. 9.

 

16. Известно, что после окончания Шкиды Павел Ольховский продолжал тесное общение с друзьями по школе, в основном, с самыми близкими. Об этом вспоминают его родственники. Наример, один из его племянников, Вячеслав Овсянников, говорит следующее: «У Павла была маленькая комната. Буквально метров семь, наверное. Хорошо помню, как к нему приходили бывшие шкидовцы. Они общались, обсуждали судьбу своих сверстников из Шкиды. Вот. И, в общем, такие парни-то были хорошие, знаете, не ругались. Вот я ни разу не слышал, чтобы кто-то там матерился».[21] Ольга Ольховская, другая племянница Павла, рассказывает в переписке с Зиновием Тененбоймом, что «повесть «Другая ШКИДА» охватывает период, когда Ольховский П. учится в ШКИДе, затем в педагогическом техникуме и проходит практику воспитателем в ШКИД у В.Н. Сорока-Росинского. В это время он чаще всего общается с Иониным, встречается с Пантелеевым, Белых и Лихтенштейном.[22] Можно предположить, что Константин тоже бывал в гостях у Павла, возможно, именно в этой небольшой комнатке они писали «Последнюю гимназию». Вероятно, и на общих вечерах он тоже присутствовал.

 

[21] Н. Стрижак, реж. М. Михеев. «Главная тайна. Республика ШКИД». Документальный фильм-расследование // телекомпания «НАОБУМ», 2009 г., ~19:00 мин.

[22] http://zt1.narod.ru/doc/Olyga-o-Pavle.doc

 

17. Очень важный человек в жизни Евстафьева — некто Лепешин. В «Последней гимназии» он предстает перед нами лучшим другом Химика, однако следует заметить, что в списках воспитанников человек с такой фамилией не значился (возможно, фамилия была искажена или изменена, как и у многих других героев романа, у меня есть предположение, что это, возможно, был Лебедев Алексей, однако это неточно). Судьба романтика Лепешина печальна — он попадается на воровстве и, скорее всего, дело его кончится трагически, хотя авторы романа оставляют финал открытым. В «Записках Василия Кикина» мы снова встречаем персонажа с такой фамилией. На этот раз, правда, с лирическим героем он не дружен, и непонятно поэтому, реальный ли это человек или просто вымысел автора.

Здесь, кстати, стоит упомянуть еще одну фамилию, дважды встречающуюся в обоих значимых литературных работах Константина: это Ганский. Из официальных документов школы имени Достоевского нам известно, что в школе в 1924 году действительно числился ученик с такой фамилией (Ганский Вадим).[23] Как некто Ганский попал впоследствии и на страницы «Записок Василия Кикина», неизвестно. Может, совпадение, а может, вымысел. Однако если это все и совпадения, то очень интересные — есть над чем задуматься…

 

[23] ЦГА СПб. Ф. Р-2552. Оп. 2. Д. 1097 Лист 11

 

18. Самые близкие отношения у Константина сложились с Павлом Ольховским. Трудно сказать, как они развивались за пределами Шкиды, ведь Павел, закончив Педагогический техникум, недолго работал по специальности. В октябре 1930 года его призывают на срочную службу в ряды Красной армии. Видимо, служба сильно изменила его, потому что по возвращении домой Павел отказывается от карьеры учителя в пользу военного дела. В итоге, в 1937 году он оканчивает Ленинградское Военно инженерное Командное Училище, а также Курсы Усовершенствования Командного Состава в звании младшего лейтенанта [24], после чего направляется на Дальний Восток для несения службы.

 

[24] Ольховский Павел Григорьевич. Биография // https://viupetra2.3dn.ru/publ/olkhovskij_p_g/13-1-0-1138

 

19. 1937 год должен был стать для Константина критическим, поскольку ознаменовался потерей сразу двух важных для него людей, которые могли бы оказать ему поддержку, как моральную, так и материальную. Павел Ольховский уезжает на Дальний Восток на неопределенный срок для несения военной службы. Репрессируют Анатолия Ефимовича Горелова[19], с которым Константин работал до его отъезда в Хибиногорск и, вероятно, после его возвращения в редакцию «Резца» в конце 1932 года. К сожалению, прямых подтверждений этому найти не удалось, поскольку после 1931 года в «Резце» Константин больше не печатался, да и направленность журнала сильно изменилась.

 

[19] https://ru.wikipedia.org/wiki/Горелов,_Анатолий_Ефимович?ysclid=muwsfbtem286406863

 

20. Складывается впечатление, что Константин Евстафьев стал самым большим педагогическим успехом и, одновременно, крупной неудачей Павла Ольховского. Взяв над младшим товарищем шефство еще в Шкиде, Павел не оставлял его, хотя, очевидно, всегда был образованнее, талантливее, успешнее. Племянница Павла, Ольга Афанасьевна Ольховская, в переписке с Зиновием Тенебоймом вспоминает, что «Костя Евстафьев долго работал журналистом, но в середине 30-х лишился работы и, не имея средств к существованию, решил поехать к Ольховскому П. на Дальний Восток, где тот служил, но не уведомил его, а за Байкалом в то время была запретная зона. Его высадили в г. Иркутске и он от отчаяния свел счеты с жизнью (30-е годы). Ольховский П. очень сокрушался впоследствии, когда узнал об этом. Если бы Костя написал ему предварительно, он смог бы ему помочь. Но видимо у него положение было критическое».[22]

 

[22] http://zt1.narod.ru/doc/Olyga-o-Pavle.doc

 

21. Несмотря на воспоминания Ольги Ольховской, факты говорят нам о том, что пика своего отчаяния Константин достиг не в середине 1930-х годов, а позже. Окончательно разочаровавшись в жизни, он решился на поездку через всю страну, чтобы увидеться с Павлом Ольховским. Нуждался ли он в деньгах или больше в дружеском плече? Трудно сказать. Гораздо проще предположить, что на Дальний Восток он отправился именно в 1938 году, поскольку мы знаем, что его сняли с поезда в Иркутске, а зона дальше на Восток стала запретной для советских граждан как раз с 1 февраля 1938 года.[25] Год спустя Константин вряд ли уже отправился бы в такую поездку — о запрете к тому времени наверняка стало бы известно. Решился бы он на сведение счетов с жизнью, оставшись в Ленинграде, также скрыто от нас завесой тайны. Но как бы там ни было, можно сделать вывод, что 1938 год стал последним годом полной лишений и бед жизни Константина Евстафьева, предприимчивого и изобретательного Химика-механика.

 

[25] Е. Чернолуцкая. Вытеснение китайцев с Дальнего Востока и депортация 1938 г. // «Проблемы Дальнего Востока», № 4, 2008 г., стр. 139 (https://biblio.kz/m/articles/view/Вытеснение-китайцев-с-Дальнего-Востока-и-депортация-1938-г)