Гермиона: Отражение Еиналеж (джен)

Гарри Поттер

Дорога от Хогсмида через вечерний лес пахла мокрой землёй, хвоей и холодной водой. Гарри шёл за качающимся над головами фонарём Хагрида, стараясь не потерять Рона среди одинаковых чёрных мантий, и всё ещё не мог поверить, что поезд остался позади. Сундуки велели не трогать — их обещали доставить в спальни отдельно, — и после целого дня пути было непривычно идти налегке.

Когда деревья расступились, разговоры стихли сами собой. За чёрной гладью озера, на высокой скале, горел огнями Хогвартс. Сотни окон тёплыми золотыми точками висели над водой, башни уходили в низкие облака, а отражение замка ломалось на мелкой ряби.

— Ух ты, — сказал кто-то рядом.

Гарри ничего не ответил. Ему казалось, что если он заговорит, зрелище исчезнет.

Хагрид уже спускался к пристани.

— По четыре человека в лодку! Не толкаться, все поместитесь! — скомандовал великан.

Гарри замер. Его никто не толкал, не ругал, за спиной не раздавался пронзительный окрик тёти Петуньи — здесь, на краю чёрной воды, для него нашлось законное место, и от этой мысли у мальчика перехватило дыхание. Рон дёрнул Гарри за рукав.

— Идём, пока всё не заняли.

Гарри кивнул и последовал за ним. Чёрная вода озера застыла идеальным глянцем, напоминающим лакированную крышку старого комода, а маленькие деревянные лодки замерли у настила так ровно, словно их приколотили к этой тёмной глади. Гарри осторожно перешагнул через холодный склизкий борт, устроился на узкой лавочке на корме и протянул руку, помогая двум испуганным первокурсницам, которые тихо шептались, кутаясь в новые мантии. В следующий миг в лодку с разбегу плюхнулся Рон. Судёнышко качнулось, заставив девочек испуганно взвизгнуть, и лодки пошли — без мотора и паруса, они беззвучно скользнули вперёд, взрезая маслянистую темь.

Гарри обернулся. В соседней лодке сидела странная девочка из поезда — Гермиона Грейнджер. Рядом с ней устроился круглолицый Невилл, бережно державший в ладонях жабу. Гарри моргнул.

— Она всё-таки нашлась, — сказал он.

Рон тоже посмотрел туда.

— Кто?

— Жаба.

— А.

Ответ прозвучал без особого интереса. Рон уже смотрел не на Невилла, а на Гермиону. Грейнджер в этот момент тоже подняла голову. И снова случилось то же самое, что в купе. Ничего. Никто не достал палочку, не произнёс заклинания, даже выражения лиц не изменились. Просто два одиннадцатилетних ребёнка на несколько секунд посмотрели друг на друга через тёмную воду, и Гарри опять почувствовал себя человеком, случайно оказавшимся посреди разговора на незнакомом языке.

Потом Рон отвернулся к замку.

— Красиво, правда?

Гарри согласился:

— Очень.

Лодки скользили без вёсел и парусов. Вода тихо шуршала под днищем, от неё тянуло холодом, и Гарри глубже спрятал руки в рукава мантии. Чем ближе становился Хогвартс, тем меньше он походил на картинку из книги и тем больше — на настоящий огромный замок, внутри которого мальчику предстояло жить. Здесь для него было место. Мысль пришла неожиданно, и он не сразу позволил себе в неё поверить. Никто не говорил ему не путаться под ногами, не спрашивал, зачем он приехал, не обещал запереть в чулане. На платформе ждал поезд, в лодке нашлось место, а впереди горели окна школы, в которую его пригласили. Гарри крепче взялся за мокрый деревянный борт.

Подземная пристань встретила детей сыростью и стуком сотен ботинок по камню. Хагрид повёл их вверх по тёмным переходам, пока они не оказались в огромном замковом холле, чьи стены были настолько толстыми, что заглушали любые звуки снаружи. У огромных дубовых дверей их ждала высокая строгая ведьма в изумрудно-зелёной мантии. Профессор Макгонагалл окинула толпу острым взглядом, и когда она заговорила о правилах и чести школы, Гарри постарался принять собранный вид.

— Скоро начнётся церемония начала учебного года, — произнесла она, развернувшись к ним. — Причешитесь и поправьте мантии. А сейчас ждите здесь.

Стоило ей уйти, как холл взорвался нетерпеливым шёпотом. Рон повернулся к Гарри, и на его лице снова появилась маска простоватого младшего брата из многодетной семьи.

— Как думаешь, как нас будут проверять? Фред говорил, это что-то вроде теста, и нам придётся драться с троллем. А у меня аж под ложечкой сосёт от голода.

Гарри сглотнул. Драться с троллем после чулана под лестницей казалось полным безумием.

Вдруг сзади кто-то охнул: из стены прямо над их головами бесшумно выплыли полупрозрачные призраки. Они неторопливо переговаривались между собой, совершенно не обращая внимания на застывших от ужаса детей. Один из них, похожий на толстого монаха, подмигнул Гарри, но у того от страха пересохло в горле.

Мальчик обернулся, ища глазами Грейнджер. Девчонка стояла чуть поодаль, и пока остальные первокурсники испуганно жались друг к другу, она даже не подняла головы. В руке она держала волшебную палочку, которую медленно крутила в пальцах с таким видом, будто призраки были для неё не волшебством, а скучной деталью интерьера.

Рон тоже заметил её.

— Странная она, — тихо сказал он.

— Ты уже говорил.

— Потому что она всё ещё странная.

Гарри хотел спросить, почему сам Рон в её присутствии тоже становился немного странным, но вернулась профессор Макгонагалл.

Двери Большого зала распахнулись. На несколько минут Гарри забыл обо всём. Тысячи свечей плавали высоко над четырьмя длинными столами. Золотые тарелки и кубки отражали огни, сотни учеников одновременно повернули головы к вошедшим первокурсникам, а вместо потолка раскинулось настоящее ночное небо.

— Он заколдован, — услышал Гарри позади голос Гермионы. — Я читала об этом в «Истории Хогвартса».

У преподавательского стола, на высоком трёхногом табурете, лежала старая, грязная остроконечная шляпа. Зал замер, складка у её полей раскрылась, как рот, и она запела об основателях, о храбрости Гриффиндора, уме Когтеврана, верности Хаффлпаффа и хитрости Слизерина. Когда песня стихла и зал взорвался аплодисментами, Макгонагалл развернула длинный свиток пергамента.

— Когда я назову ваше имя, вы наденете Шляпу и сядете на табурет, — громко объявила она. — Аббот, Ханна!

Гарри прижал ладони к бокам, чувствуя, как колотится сердце. Обратного пути не было. Мир вокруг него сжался до этого зала, стола преподавателей и старой Шляпы, которая сейчас должна была решить, кто он такой на самом деле.

Рон в вагоне много рассказывал о факультетах, особенно о Гриффиндоре, куда он сам очень хотел попасть. Все его братья учились там, и он выливал тонны презрения на остальные факультеты. Особенно доставалось Слизерину и Хаффлпаффу: на первом, по его словам, учились исключительно змеи и гады, на втором — одни тупицы.

Макгонагалл выкрикивала имена. Дети садились на табурет, Шляпа накрывала их до носа, и через секунду — иногда две, иногда долгих пять — выкрикивала факультет. Столы взрывались аплодисментами. Гарри не слышал ни одного имени. Он не отрывал глаз от Гермионы.

Она стояла в хвосте шеренги, не шевелясь. Спина прямая, руки опущены, лицо абсолютно спокойное. Гарри показалось, что она не ждёт своей очереди, а выжидает — как змея на камне, которая каждую секунду точно знает, где находится добыча. Шрам снова кольнул. Слабо, почти без боли.

— Грейнджер, Гермиона!

Она пошла — не поспешно, не спотыкаясь, а ровно, сквозь расступившуюся толпу, как сквозь воду. Поднялась и села на табурет. Когда Шляпа опустилась ей на голову, Гермиона даже не вздрогнула. Артефакт молчал тридцать долгих секунд, и вдруг Гарри показалось, что воздух над табуретом зарябил, как над раскалённым камнем. Шляпа дёрнулась всем телом, будто её ударило током, и выкрикнула:

— КОГТЕВРАН!

Голос её был странным и сухим, точно Шляпа произнесла это слово через силу. Когтевранский стол зааплодировал сдержанно, и Гермиона спокойно пошла к ним, ни разу не улыбнувшись. Пара старшекурсников, готовых хлопать, на миг запнулась, провожая её взглядом, словно они сами не поняли, кого только что получили.

А затем снова пошли имена. Время тянулось, как густой сироп. Вдруг Макгонагалл запнулась, вглядываясь в пергамент, словно там проступили чернила, которых секунду назад не было. Она поправила очки и громко выкрикнула: «Уизли, Рональд!». Гарри удивлённо моргнул, ведь буква «У» шла в самом конце алфавита, но здесь всё было иначе. И когда рыжий едва коснулся табурета, Шляпа заорала «ГРИФФИНДОР!» ещё до того, как профессор успела разжать пальцы на её полях.

А потом Гарри вовсе перестал различать лица. Внутри росла уверенность: Шляпа не успеет. Имена окажутся не те. Или его вообще не назовут. Он был уверен, что сейчас кто-нибудь подойдёт, тронет его за плечо и скажет: выходи, это не твоё место. Как это было всегда.

— Поттер, Гарри!

Шёпот прошёл по залу, как ветер по сухой траве. Гарри пошёл к табурету на негнущихся ногах, сел, и Шляпа накрыла его, погрузив во тьму.

Тихий, вкрадчивый голос раздался прямо у него в голове.

— Ну-ну, — произнесла Шляпа. — Это интересно. Очень интересно.

Она помолчала, и Гарри почувствовал, как что-то мягкое скользнуло по краю его мыслей.

— Храбрость — есть, — прошелестела Шляпа. — И ум есть, и талант... изрядный. И жажда проявить себя. О да. Всё это я вижу.

Пауза. Долгая.

— Но тут есть... кое-что ещё.

Голос стал ниже. Гарри показалось, что Шляпа прижалась к его лбу плотнее, словно хотела заглянуть глубже.

— Ты носишь в себе не свою тень, мальчик, — сказала она так тихо, что Гарри был уверен: эти слова не слышал никто, кроме него. — Я вижу, как она глядит на меня из-под твоей кожи. Ты хоть знаешь, кто смотрит твоими глазами?

У Гарри пересохло во рту.

— Я не... — начал он мысленно.

— Молчи, — оборвала Шляпа. — Я очень старая. Я видала всякое. Но такого... — она осеклась. — Эта тень тебе не принадлежит, Поттер. Запомни. И запомни ещё одно: ты — не её дом. Ты — коридор, по которому она ходит.

Холод разлился от шрама по всей голове.

— Куда тебя? — спросила Шляпа уже буднично, будто ничего не говорила. — Храбрость есть. Ум есть. Но и амбиции, о да... Слизерин помог бы тебе на пути к величию, в этом нет сомнения...

— Не Слизерин, — прошептал Гарри. — Не Слизерин. Пожалуйста.

— Не Слизерин? — переспросила Шляпа. — Ты уверен? Ты мог бы быть великим, всё это у тебя в голове, а Слизерин поможет тебе на пути к величию...

— Не Слизерин, — повторил Гарри, и на этот раз мысль вышла из него с чужой, почти звенящей твёрдостью. Он бы и сам не сказал, откуда взялась эта твёрдость.

Шляпа помолчала. И в этой паузе Гарри почудилось, что за его спиной, в тёмном воздухе зала, кто-то согласился. Беззвучно.

— Что ж, — вздохнула Шляпа. — Если ты уверен... Ну что ж, быть по-твоему.

И уже вслух, на весь зал:

— ГРИФФИНДОР!

Гриффиндорский стол вскочил — близнецы Уизли орали «У нас Поттер!» так, что звенели кубки. Рон хлопал по столу ладонями, и на его лице мелькнуло не просто ликование младшего брата, а что-то почти хищное.

Гарри сел рядом с Роном. Атмосфера за гриффиндорским столом была тёплой: близнецы орали, хлопали его по спине, а Рон уже накладывал ему еду. После этого Гарри некоторое время вообще ни о чём не думал. Он ел картофель, мясо, горошек, подливку, пробовал всё подряд и впервые в жизни ел за столом, где никто не следил, сколько ему досталось. Рон тоже ел с таким энтузиазмом, будто день в поезде был длительной голодовкой.

Когда первый голод прошёл, Гарри снова посмотрел через зал.

Гермиона сидела с краю, очень прямо, не притрагиваясь к еде. Она не аплодировала и не смеялась вместе со всеми. Она смотрела на Гарри — через всё это море света и шума, через летающие тарелки и гул голосов.

И Гарри подумал, что она знает.

Не про факультет. Не про Шляпу. А про то, что Шляпа ему только что сказала. И про тень, которую он носит.

Шрам всё ещё холодил, и Гарри показалось, что он просто это всё придумал.

* * *

Из Большого зала их вынесло шумной толпой. Перси Уизли немедленно принял командование и начал перечислять правила ещё до того, как все гриффиндорцы успели выйти в коридор.

Он вытянулся во весь рост и вещал через плечо:

— Стройнее, стройнее! Слушайте внимательно, запоминайте с первого раза. Колдовать в коридорах запрещено. Категорически. Бегать запрещено. Подниматься в спальни другого пола — тем более запрещено. Шуметь после отбоя — запрещено. Кормить сов в гостиной — запрещено. Задавать вопросы старосте после девяти вечера — запрещено.

Если вы заблудились — сидите на месте и ждите, пока вас найдут. Никаких самостоятельных поисков выхода. Мало ли, куда вы забредёте. О прошлогодних происшествиях я вам рассказывать не буду, но поверьте — туда вам не надо.

Идите по лестницам строго по правой стороне. Двигающиеся ступени имеют преимущество перед учениками — не спорьте с ними, если лестница решила, что вам в другую сторону, значит, так оно и есть. Пропустите её, развернитесь, попробуйте ещё раз. Лестница всегда права.

Портреты отвечают на вопросы только в учебное время. Ночью, если вас остановил портрет и потребовал пароль — стойте и отвечайте. Не вздумайте рисовать на стенах. Они это чувствуют и очень обижаются. А обиженный портрет может решить, что вы ему не нравитесь, и тогда он просто не откроет вам проход, даже если пароль верный.

Призракам не задавайте личных вопросов. О жизни. О смерти. О том, почему они здесь застряли. Поверьте, вы не хотите знать ответ. Если кто-то из них сам заговорит — слушайте, кивайте, а потом очень вежливо уходите. Не уточняйте деталей.

Сов не дергать. Кошку Филча — тем более. Жабу соседа не трогать, у нас это классифицируется как похищение домашнего питомца, даже если вы искренне считали её потерянной. Хотите погладить чью-то сову — спросите её хозяина. Хотите погладить кошку миссис Норрис — не хотите.

В Большом зале еду со стола передавать по часовой стрелке. Не через стол, не через голову соседа, не вставая из-за стола. Хотите добавки — дождитесь, пока блюдо доплывёт до вас. Оно плавает само, если вы не мешаете.

Щекотливые перья, навозные бомбы и прочий хлам с собой не проносить. Найдём — конфискуем и вернём только в конце последнего курса, если оно ещё будет нужно. Обычно не нужно.

И, наконец, — Перси сделал паузу, развернулся к толпе и поправил значок так, точно это делало его слова официальным декретом, — если вы вдруг услышите ночью странные звуки откуда-то снизу, из-за стен или из-за дверей, которых днём не было, — вы их не слышали. Запомнили? Вам показалось. Идите спать. Старосте об этом рассказывать не запрещено, но смысла нет, потому что я вам всё равно не поверю. Утром проверим — а там ничего не было. Так всегда и бывает.

Гарри крутил головой и не успевал запомнить правила. Лестницы двигались. Настоящие каменные пролёты поднимались, разворачивались, сходились, и ступени, по которым шагнул человек до тебя, вдруг оказывались уже где-то над тобой. С портретов незнакомые люди и не-люди выглядывали, перешёптывались, окликали, указывали дорогу.

У Гарри защипало в глазах — не от слёз, а от того, как много всего было сразу. Он так устал. Тело стало ватным, будто с него сняли половину веса и оставили одну усталость. День был слишком длинным. Поезд, Шляпа, стол, вся эта еда, всё это чужое, всё впервые. Он плёлся следом, держась ближе к Рону. Восторг пробивался сквозь усталость, как солнце сквозь воду.

Рон шёл рядом и, в отличие от Гарри, почти не спотыкался. Но этого было не разглядеть — вокруг толкались первогодки, чьи-то лица всплывали и тонули в полумраке, кто-то наступал на пятки, кто-то шептал, что заблудился ещё в холле.

Сверху раздался пронзительный хохот, и Перси остановился. Нечто маленькое в остроконечной шляпе вылетело из-за угла, держа в руках охапку деревянных тростей.

— Первогодочки! — завопил полтергейст.

— Пивз, — процедил Перси.

— Свеженькие! Чистенькие! Ещё никто не плакал!

Первая трость полетела в толпу. Дети шарахнулись, Гарри пригнулся; дерево просвистело над головой и ударилось о стену. Вторая трость угодила кому-то в плечо.

— Пивз! — закричал Перси, выхватив палочку. — Немедленно прекрати, или я позову Кровавого Барона!

— Барона! Барона! Перси зовёт Барона! — передразнил дух.

Полтергейст швырнул оставшиеся трости сразу. Одна летела прямо в Невилла. Рон вскинул палочку. Это движение Гарри заметил хорошо. Не испуганный взмах, не попытка заслониться. На короткое мгновение Рон будто точно знал, где окажется каждая летящая палка. Палочка описала короткую дугу, в воздухе вспыхнул веер белых искр.

Трости развалились в полёте. Две ударились об пол обломками, третья раскололась возле лица Невилла, а одна из искр метнулась дальше и попала в Пивза. Полтергейст взвизгнул, его тело на секунду стало прозрачным, после чего он нырнул сквозь стену. Наступила тишина. Рон смотрел на собственную палочку.

— Это я сейчас сделал? — спросил Уизли.

Перси открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Колдовать в коридорах запрещено. Но с учётом обстоятельств, — добавил староста, тяжело дыша, — я ограничусь устным предупреждением. Идём.

Гарри посмотрел на Рона. Тот пожал плечами.

— Я просто махнул.

Через десять минут пароль «Капут Драконис» открыл портрет Полной Дамы, и гриффиндорцы посыпались в гостиную. После холодных коридоров она показалась Гарри уютной. В камине горел огонь, кресла были мягкими, по стенам висели старые гобелены, а за окнами лежала чёрная ночь. Мальчику впервые предстояло спать в одной комнате с другими детьми. Не в чулане, в комнате, которая была его. Этой мысли хватило, чтобы загадка Рона ненадолго потеряла всякое значение.

Драко Малфой. Спальня Слизерина.

Преимущество быть наследником древнего рода — это отдельная спальня, отделанная дорогим зелёным шёлком. Драко задёрнул тяжёлые изумрудные пологи, отрезая себя от всего мира. Дрожащими руками достал из самого дна чемодана плоский бархатный футляр.

Внутри лежало сквозное зеркало. Тяжёлое, в тусклой серебряной раме, покрытой вязью старинных рун. Драко коснулся пальцем холодного стекла и тихо произнёс:

— Отец.

Стекло под пальцем пошло маслянистыми кругами. Чернота внутри зеркала сгустилась, заколыхалась, и сквозь неё проступило бледное, породистое лицо Люциуса Малфоя. Он сидел в библиотеке Малфой-мэнора, на фоне высоких стеллажей с книгами.

— Сын, — эхом отозвалось из рамы. — Как прошёл день? Распределение?

— С Распределением без неожиданностей, — ответил Драко, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я на Слизерине. Но... произошло кое-что необычное.

Люциус прищурился. Серебряный набалдашник его трости в кадре едва заметно качнулся.

— Настолько значительное, что потребовалась связь через зеркала в первую же ночь?

— Да, отец. На платформе я встретил девочку.

Драко сглотнул, вспоминая перрон Кингс-Кросс и этот невозможный, пустой взгляд.

— На вид типичная грязнокровка. Простая, растрёпанная. Но когда я назвал её этим словом... Она посмотрела на меня, и я на секунду почувствовал себя маглом.

Люциус подался вперёд. Лицо его в глубине зеркала стало жёстким.

— Поясни.

— У меня просто отключилась магия, отец. Палочка в кармане стала просто куском сухого дерева. Внутри всё онемело. Я вроде мог дышать, но не мог сделать вдох. Родовая нить... она будто натянулась и чуть не лопнула.

— Что дальше? — голос Люциуса стал тихим, как шелест змеи в траве.

— Я... я извинился. Она взяла у меня платок. У неё, видимо, до этого шла носом кровь.

— Что потом?

— Она развернулась и ушла в вагон.

— Как её зовут?

— Гермиона Грейнджер. Я узнал это на Распределении. Шляпа отправила её на Когтевран. Но она думала над ней очень долго. Почти полминуты. И Шляпу трясло.

Люциус откинулся на спинку кресла. Его пальцы застучали по подлокотнику.

— Существует угасший род Дагворт-Грейнджер, — негромко произнёс он, глядя куда-то мимо Драко. — Но они зельевары. И, насколько я знаю, у них сейчас нет детей твоего возраста. Как она себя вела в Большом зале?

— Отец, мне показалось, что она не грязнокровка, — убеждённо прошептал Драко. — Она... она кто-то из наших. Из высших. Просто жила в магловском мире. На призраков даже не взглянула.

Люциус потёр переносицу.

— Гасить чужую магию одним взглядом — это не дар Грейнджеров и не вспышка испуга. В доме Блэков такое звали родовым проклятием: «мёртвая комната взгляда». Дар, который не передать и не выучить.

Он снова посмотрел прямо в глаза сына через стекло.

— Если в ней есть кровь Блэков... это может быть Сириус. Или Регулус. У них были тайны, о которых они не распространялись.

Драко почувствовал, как по спине прошёл холод, не имевший отношения к сырости спальни.

— На всякий случай, поговори с ней ещё раз. Только осторожно. Без свидетелей. Если мы ошибаемся, то близкое общение с грязнокровкой бросит тень на наш род. Но если я прав...

— Хорошо, отец, так и сделаю.

— Она забрала платок? — перебил Люциус.

— Да.

— Попроси его обратно. Под любым предлогом. Если на ткани остались хотя бы следы её крови, мы сможем провести ритуал поиска по крови. Мы узнаем её истинное древо.

Драко кивнул.

— Хорошо, сделаю.

— Ты выполнил моё поручение насчёт Поттера? — тон Люциуса изменился, став холодным и требовательным.

Драко сжался под этим взглядом.

— Да, отец. Я нашёл его в поезде. Но с ним уже был этот нищий Уизли, номер шесть. Поттер или не услышал моё предложение о покровительстве, или просто не захотел услышать. Он выбрал рыжего.

Люциус усмехнулся.

— То есть ты не выполнил задание. Что ж, это было ожидаемо. Старый лис Дамблдор заранее поместил своего человека рядом с мальчиком. У тебя изначально не было шансов перехватить Поттера. Рыжий сидел там не просто так. Есть у тебя ещё новости?

— Нет, отец.

— Тогда до связи, сын. Веди себя как подобает Малфою.

— До связи, отец.

Зеркало помутнело, вернув Драко его собственное бледное, испуганное отражение. Он убрал артефакт в футляр.

За порогом спальни, в зелёных глубинах гостиной Слизерина, шумело Чёрное озеро. Драко лёг на кровать, но сон не шёл. Предстояло как-то подойти к девчонке Грейнджер и забрать платок, который она использовала, чтобы вытереть кровь.

От одной мысли об этом по его спине промаршировали муравьи.

Гермиона Грейнджер

Когда когтевранцы после ужина поднялись в башню, я ожидала обычную спальню. Замок решил иначе. Староста провёл первокурсниц по коридору, где девочки постарше уже расходились по комнатам. Я шла вместе со всеми, когда камень справа тихо заскрежетал. В стене появилась дверь, и разговоры оборвались. На деревянной панели медленно проступили серебряные буквы: «Гермиона Грейнджер».

— Ого, — сказала кто-то сзади.

Это точно передавало и мои мысли. Староста нахмурился, подошёл ближе и рассмотрел дверь.

— Раньше её здесь не было.

— Это моя? — спросила я.

Он посмотрел на надпись.

— Судя по всему.

За спиной зашептались. Я взялась за ручку.

Хогвартс хотел, чтобы я здесь жила. Почему отдельно от остальных — вопрос оставался открытым. Версия, что замок почувствовал во мне чужую силу и предпочёл убрать аномалию подальше от детей, напрашивалась первой. Именно поэтому я отнеслась к ней с подозрением. Реальность редко обязана выбирать первое объяснение, которое пришло в голову.

— Вот повезло, — прошептала одна из первокурсниц в коридоре.

— Почему ей одной? — спросила другая.

— Может, потому что Шляпа так долго думала?

Я обернулась. Четыре девочки немедленно сделали вид, что случайно собрались у моей двери.

— Спокойной ночи, — сказала я.

— Спокойной ночи! — ответили они хором.

Дверь закрылась. Впервые за весь день вокруг стало тихо. Я постояла, прислушиваясь. Никаких детей, колёс, сов или неизвестных Призраков Лабиринта за соседней стеной. Высокое стрельчатое окно уходило почти под самый потолок, открывая вид на бескрайнее чернильное море Запретного леса и захватывая блестящий под луной край Чёрного озера.

Скупой интерьер выглядел аккуратным: тяжёлая кровать под сине-бронзовым балдахином Когтеврана, платяной шкаф, скромная прикроватная тумбочка и пустой письменный стол, у порога которого ждала плетёная корзина с чёткой серебряной надписью «Для грязного белья».

В дальней стене обнаружилась ещё одна дверь, ведущая в личную душевую.

Я сняла мантию и повесила её на спинку стула. На рукаве остался буроватый след крови, который я так и не удосужилась вывести.

Разбирать чемодан пришлось сейчас. Настоящая Гермиона готовилась к школе обстоятельно. Учебники появились первыми. Я выстроила их стопкой на столе и обнаружила архитектурный недостаток помещения — книжного шкафа не было. Я оглядела стены.

— Это мы исправим, — пробормотала я.

Пока книги пришлось оставить на столе. Следом за книгами на свет извлеклась кипа пергамента и письменных принадлежностей, которые я смела в ящик письменного стола, чтобы освободить место.

С разбором одежды всё оказалось проще. Большую часть гардероба составляли обычные магловские вещи, к которым прилагались пара форменных мантий, зимние туфли и несколько пар толстых шерстяных носков. Мой прошлый опыт жизни в Замке Четырёх Миров подсказывал, что зимой в этих циклопических каменных коридорах будет невыносимо холодно, так что этими скромными запасами обойтись не удастся — придётся утепляться дополнительно.

Если с одеждой никаких проблем не предвиделось — Логрус позволял мне без труда вытянуть из ближайшей Тени любое шёлковое платье или тёплый плащ, — то с финансовой автономией в этом мире нужно было что-то решать в самое ближайшее время. Можно было вытянуть деньги из Тени. Но деньги — это не просто вещь. Это договор. Я знала: золото, вытащенное из другой Тени, здесь останется просто куском золотого сплава. Металлом. Кусочком блестящей породы, которому местные не придадут никакой ценности, пока не поймут, откуда он. А если поймут — начнут задавать вопросы. Приходилось играть по правилам этой Тени.

На самом дне чемодана обнаружился простой механический будильник, который тикал в тишине комнаты, показывая без четверти одиннадцать вечера.

Я понятия не имела, насколько он точен, но другого источника времени под рукой пока не было.

Электроника в таких местах превращалась в бесполезный хлам из-за плотного магического поля, которое, судя по всему, локально искажало фундаментальную константу тонкой структуры. Физики из магловского мира привыкли считать, что альфа всегда равна одной сто тридцать седьмой, но в Хогвартсе правила менялись. Из-за внешнего поля спин электрона в полупроводниках напрочь терял строгое квантование и проваливался в непрерывную суперпозицию состояний.

Это разрушало кремниевые p-n переходы, на которых построены транзисторы: логический сигнал размазывался по энергетическим уровням, и вентили заклинивало.

Все эти тонкости квантовой механики я знала досконально — ведь задолго до того, как построить карьеру ведьмы, я защитила диплом в Калифорнийском университете в Беркли.

Детское тело решило, что день закончен. Ноги гудели после лестниц, в плечах накопилась усталость, а глаза закрывались сами собой. Непривычно. Когда-то я могла работать сутками, если требовалось, но Гермионе Грейнджер было одиннадцать, и её организм имел собственное мнение о правильном распорядке дня.

Я сходила в душ. Горячая вода оказалась одним из лучших изобретений этой Тени. Несколько минут я просто стояла под струями, смывая вокзальную копоть, кровь и запах поезда. Потом натянула ночную рубашку, завела будильник и забралась под одеяло. Кровать оказалась тёплой. На деревянных стойках балдахина были вырезаны руны. Я провела пальцами по одной цепочке и предположила согревающие чары; соседняя отвечала за тишину. Проверять глубже сегодня не хотелось.

Можно было спать, но прежде стоило решить одну проблему. Гермиона Грейнджер. Не имя на двери, а человек, чьё тело я теперь носила. До сих пор мне хватало случайно всплывавших фрагментов: родители, школа, книги, деньги, названия заклинаний. Завтра этого перестанет хватать. Мне предстояло отвечать на вопросы преподавателей, писать родителям, разговаривать с людьми, которых Гермиона могла знать до школы. Играть роль человека, не прочитав её историю до первой главы, было непрофессионально.

Это имя — Гермиона Грейнджер — теперь принадлежало мне, хотя ещё совсем недавно меня звали Джулией.

Я жила в Тенях, среди зыбких отражений настоящего мира, где дороги сами ложились под ноги, а направления мультивселенной сводились к вопросу правильного угла.

За первую жизнь я успела пройти Лабиринт. Это не прогулка по узору — это когда ты стоишь на светящейся линии, а она жжёт изнутри, проверяя, достаточно ли ты упряма, чтобы дойти до центра. Оступишься — исчезнешь. Дойдёшь — станешь частью Порядка и получишь власть над Отражениями.

Я была хозяйкой Замка Четырёх Миров и носила Синюю Маску, пока Мерлин не выставил меня оттуда. Он явился не один — притащил Мандора и старую змею Ясру, которую я сама когда-то закатала в камень. Они штурмовали Фонтан Силы и отобрали мою Цитадель. Мне пришлось бежать, и это уязвило меня сильнее, чем я готова была признать.

В отчаянной попытке получить превосходство я шагнула в самое пекло — на штурм Логруса прямо во Дворах Хаоса. Логрус — второй полюс, воплощение Хаоса. Он размывает всё, к чему прикасается, и не имеет постоянной формы. Лабиринт держит структуру, Логрус её разрушает. Пройти Логрус ещё опаснее, потому что он не признаёт постоянства: тот, кто пытается сохранить форму, рискует быть разъеденным.

Лабиринт не возражал против этой затеи. Он пообещал не вмешиваться, если взамен я верну ему древний артефакт — зеркало, украденное из Коридора Зеркал замка Эмбера.

Логрус нашёл в Тенях свою ослабленную версию, но моё смертное тело не выдержало давления и распалось среди пульсирующих колец, превратившись в звёздную пыль. Я должна была сгореть и исчезнуть, но Хаос схитрил.

Вместо окончательной смерти он выкинул мою суть в эту Тень, вселив её в одиннадцатилетнюю девчонку и завязав узлом контракта на осколок Ока Змея.

Я посмотрела на свои новые крошечные ладони — в них не осталось ничего от прежнего величия.

Мерлин празднует победу, думая, что оставил меня ни с чем, но он не знает, что Синяя Маска по-прежнему скрывает мой разум, а эта Тень полна наивных дураков с волшебными палочками.

* * *

Пришло время поближе узнать ту, кем я была в этом мире.

Я потянулась внутрь, туда, где под навязанными детскими мыслями плотной нечитаной книгой с торчащим корешком лежала чужая память, и потянула её на себя.

Сначала это погружение напоминало падение в воду: тёмная толща сомкнулась над затылком, сдавив уши, и верхний мир с его кроватью, каменной башней и ровным дыханием первокурсниц поплыл вверх, превращаясь в смазанное, далёкое пятно. Но моё дыхание не перехватило — я сделала вдох и поняла, что в этой глубине можно дышать.

Память обтекала сознание, обжигая пальцы странным холодом, который поднимался выше, по венам, превращаясь в плотную осязаемую массу. По мере того как я опускалась на самое дно, ощущение жидкости таяло, оставляя лишь звенящую пустоту, в которой первым делом проступили очертания дороги к дому.

Ветки старого каштана лежали на деревянном заборе, в воздухе пахло нагретой за день пылью и сухой листвой — это был конец августа, финал уходящего лета. Настоящая Гермиона Грейнджер — та девочка, чьей сутью я теперь становилась изнутри, — сидела на залитой солнцем кухне и смотрела на письмо.

Её руки дрожали, и я ощущала эту вибрацию своими новыми пальцами, и это чувство было липким и неприятным. Тяжёлая печать, толстый дорогой пергамент и чернила, которые ложились на него не просто буквами, а обещанием другой жизни.

Затем раздался дверной звонок, от которого весь пригородный дом будто в один миг стал меньше.

На пороге стоял старик — высокий, в длинной лиловой мантии, выглядевшей нелепо посреди улицы, где каждая дверь была похожа на соседнюю. На его носу поблёскивали очки-половинки, а седая борода спускалась до пояса. Он мягко улыбнулся, и эта улыбка показалась девочке тёплой, как жидкий мёд. В тот миг наивная заучка ещё не знала, что мёд бывает смертельно отравленным, а подобные улыбки оставляют на душе незаживающие ожоги.

Гость вошёл в дом, и родители Гермионы послушно сели перед ним в ряд, словно нашкодившие дети, пока старик говорил — спокойно, размеренно, раскладывая всё по местам, будто выставлял на кухонный стол весомые физические предметы, а не пустые слова.

А потом он решил продемонстрировать им чудо. Он протянул руку над клеёнкой кухонного стола, и щепотка рассыпанного сахара поднялась в воздух, собираясь в крошечную, хрупкую птицу. Птица была соткана из белых крупиц, но она живо махала крыльями, сделала плавный круг под потолком и с тихим шелестом рассыпалась сверкающей пылью у самой люстры.

Мать Гермионы ахнула, отец побледнел и вцепился в край стола, а сама девочка засияла изнутри.

Я почувствовала эту волну чужого, восторженного тепла, от которого у меня свело скулы. Она поверила ему сразу, каждой клеточкой своего потаённого, уязвлённого эго, которое годами твердило ей: «ты не такая, как все, ты никогда не будешь здесь своей». Она впервые смотрела на взрослого человека и понимала самое главное — её увидели.

Старик поднялся со стула, подошёл к ней и наклонился, отчего его голос стал вкрадчивым и приторно сладким, как сироп, которым маскируют засахаренный яд.

Он произнёс: «Я выбрал тебя, Гермиона».

У неё перехватило дыхание от счастья.

«Есть один мальчик, — продолжал он, и в его интонациях не было ни малейшей фальши. — Гарри Поттер. Ты о нём ещё обязательно узнаешь, он невероятно важен для нашего мира. Но он одинок, и непосильная ноша слишком рано легла на его детские плечи. Ему нужен кто-то рядом. Кто-то очень умный. Кто-то, кто не даст ему споткнуться и... скатиться во тьму».

Он сделал едва заметную паузу, точно просчитывая, какую дозу доверяемого яда можно выдать за один раз, а затем добавил: «Ему нужно помочь с учёбой. Просто побыть рядом. Быть ему верным другом. Ты же ведь хочешь найти себе настоящих друзей, Гермиона?»

И та глупая девочка, которая всю жизнь смотрела на чужой праздник из-за толстого стекла своего одиночества, кивнула без секунды сомнений. Ей просто предложили стать нужной.

Я вынырнула обратно.

Вода чужой памяти стекала с моего сознания, не оставляя на нём ни единого влажного следа.

В комнате башни царила ночная тишина, нарушаемая лишь далёким воем ветра за стрельчатым окном.

Письмо, сахарная птица и старик в лиловой мантии — всё это был Альбус Дамблдор, и теперь я знала его.

Старику нужно было не подружить их, ему нужно было приставить к Поттеру надёжного, преданного смотрителя, который будет пасти его круглые сутки. Красивая, благородная формулировка «не дать скатиться во тьму» на деле оказалась обычной дверью, за которой скрывалась бдительная забота тюремного сторожа. И самое главное — директор заранее знал про грядущую тьму.

Он не просто вербовал одиннадцатилетнюю школьницу, он расставлял фигуры на доске.

Я лежала на спине и смотрела в тёмный каменный потолок спальни.

Мальчик Гарри — ключевая Ось, структурный узел этой реальности, с которого космические силы не спускают глаз. Отлично.

Я оказалась не просто в Хогвартсе, я влезла в середину чужой партии, где стул напротив меня уже занят игроком, который двигает фигуры мягко, не оставляя на них собственных отпечатков.

Альбус Дамблдор лично приходил к Гермионе Грейнджер. Он знал её голос, манеры, видел, как она разговаривает с родителями, и мог запомнить много деталей. Это усложняло дело.

Я повернула голову к окну. Внизу серебрилась тонкая полоса Чёрного озера. Где-то на другой стороне замка сейчас спал Гарри Поттер — знаменитый мальчик, которого директор зачем-то решил окружить знакомыми лицами. А неподалёку от него спал Рон Уизли, Призрак Лабиринта. Из двух проблем вторая пока нравилась мне меньше.

Будильник показывал далеко за полночь. Я отложила дальнейшее знакомство с Гермионой до завтра, перевернулась на бок и закрыла глаза. Хогвартс оказался интереснее, чем я рассчитывала. И это была только первая ночь.