Всё по плану | All According to Plan (джен)

Андромеда Тонкс выпрямилась в кресле: покалывание, возвестившее о том, что гость пересёк защитные чары, заставило её нахмуриться и прищуриться.

Не то чтобы вторжение её особенно тревожило — она оставила вход с улицы незапертым, а защитные чары предупредили бы её куда настойчивее, если бы гость явился с дурными намерениями. Просто она не ожидала, что кто-нибудь заглянет. В большие праздники большинство профессиональных контор закрывалось, и её контора не была исключением. Обычно она сама сюда не приходила бы, но у неё приближалось слушание, а нужный том с гражданско-правовыми прецедентами, который она собиралась просмотреть на выходных, Андромеда забыла дома. Она задержалась немного дольше, чем намеревалась, но вообще-то никто и не должен был рассчитывать застать её здесь.

Впрочем, возможно, пришёл маглорождённый с какой-нибудь срочной проблемой. Им вообще было свойственно терять счёт времени — порой даже спустя годы после вступления в магическое общество; вот и Тед время от времени забывал о праздниках, слишком далёких от магловских.

Андромеда откинулась в кресле и устало вздохнула, прикрыв глаза. Уже становилось довольно поздно, и небо за окном окрасилось огнём надвигающейся тьмы, но ей всё же следовало как подобает разобраться с… кем бы там ни был этот человек. Отмахнуться от того, кому, возможно, отчаянно требовалась помощь, было бы весьма дурным тоном. В конце концов, ей нужно было поддерживать свою репутацию. Поднявшись, она вышла из-за стола и открыла дверь в приёмную.

От неожиданности её шаг на мгновение замедлился: гостья оказалась куда моложе, чем она ожидала. Девушка стояла лицом к противоположной стене, так что Андромеда не могла сказать наверняка, но по фигуре предположила бы, что той от двенадцати до пятнадцати — скорее ближе к младшему краю. Сам по себе возраст не был чем-то необычным: у Андромеды нередко бывали юные клиенты, учитывая, каким змеиным болотом являлось семейное право, — но странностей вокруг и без того хватало.

На девушке, как ни странно, были брюки, туника и тяжёлые сапоги, предназначенные для лёгкой дуэли; свободный крой не слишком отличался от того, что обычно носили профессионалы на турнирах. Вот только качество ткани было не совсем подходящим: вместо ожидаемого хлопка наряд был сшит из тончайшего, мерцающего чёрного шёлка. Густые чёрные волосы девушки были собраны простой серебристой лентой и почти спадали до поясницы. Она не обернулась к Андромеде, по-прежнему глядя на стену и рассматривая вырезки из «Ежедневного пророка» и «Вестника», посвящённые тем немногим случаям, когда её подвиги всё-таки попадали в газеты.

Отогнав минутное замешательство, Андромеда тихо прочистила горло. — Прошу прощения, мисс, я… Она резко осеклась: остальные слова застряли у неё в горле, когда девушка обернулась через плечо.

Белла.

Нет, нет, этого не могло быть. Во-первых, Белла находилась в Азкабане, и Андромеда услышала бы, если бы её выпустили. Или, что было гораздо вероятнее, если бы она сбежала — и что это, интересно, говорило о ней самой, если побег Беллы из Азкабана казался ей более вероятным, чем её освобождение? (Разумеется, Сириус, судя по всему, сумел это сделать, так что невозможным такое не было, но всё же.) И, что важнее, Белле было сорок три года. Наверное, она могла каким-то образом изменить свою внешность, но нет — ничто, кроме оборотного зелья или чрезвычайно сильной магии, не создало бы настолько безупречную иллюзию. Нет, это не могла быть она. Не могла.

Но девушка выглядела так… Нет, не похожа — идентична: в этом возрасте она выглядела точь-в-точь как Белла. Это до боли знакомое узкое лицо, чёрные глаза — настолько тёмно-серые, что они будто возвращались к неестественному пурпурно-синему оттенку, — и тот тёмный огонёк, который всегда мерцал где-то на самом краю взгляда; даже тонкий шрам на нижней губе располагался совершенно так же — едва заметный, он был у неё столько, сколько Андромеда себя помнила. Полная копия — слишком большое сходство, чтобы быть случайностью.

В детстве, ещё до Хогвартса, Андромеда чаще всех видела именно Беллу. Хотя та была всего на пару лет старше, она стала ей скорее родителем, чем настоящие родители. Если кто и мог узнать Беллу в этом возрасте во всём мире, так это Андромеда.

Но… Но это было невозможно. Она… Она не могла…

Губы девушки растянулись в кривой улыбке. — Всё в порядке, Меда? Ты выглядишь так, будто увидела призрака.

Эти слова обрушились на Андромеду с такой силой, что у неё закружилась голова, и ей пришлось упереться рукой в дверной косяк, чтобы не упасть. Потрясли её не столько сами слова, сколько голос, который их произнёс. Это был в точности голос Беллы — тот же низкий, почти музыкальный тембр, та же нотка мрачного юмора. В точности. — Но ты… Ты не можешь быть здесь, ты ведь не…

— Честное слово, будто ты никогда не слышала о путешествиях во времени.

Нет. Неужели она должна была поверить, что эта Белла явилась из далёкого прошлого? Нет, это уже слишком.

Так она ответила бы, будь это кто угодно другой. Честно говоря, сама мысль о том, что юная Белла могла по собственной инициативе начать баловаться со временем, даже не казалась удивительной — несмотря на то, что, насколько Андромеде было известно, путешествия вперёд во времени считались невозможными.

Андромеда не была до конца уверена, что слово «невозможно» вообще что-нибудь значило для Беллатрисы Блэк.

Понадобилось несколько глубоких вдохов и несколько осторожных глотательных движений, прежде чем Андромеда окончательно взяла себя в руки. Она готова была признать, что отреагировала, пожалуй, чересчур бурно, но, учитывая немыслимость происходящего, это было вполне объяснимо. К тому времени, как к ней вернулся голос, Белла уже снова склонилась над вырезками.

— Насколько далеко? — Должно быть, на несколько десятилетий: Белле никак не могло быть больше четырнадцати. А это было несколько… неловко, потому что с тех пор, ну, кое-что произошло.

И это ещё мягко сказано. Когда они виделись в последний раз, Белла велела ей уехать из страны и никогда не возвращаться, предупредив, что иначе кто-нибудь из остальных Пожирателей смерти убьёт и её, и всю её семью. Дора тогда ещё даже не родилась, а теперь была старше этой Беллы. Уложить такое в голове было непросто.

Где-то на задворках сознания Андромеда отметила, как легко она вот так просто приняла, что эта девочка — её сестра-подросток, непостижимым образом перенесённая сюда из прошлого, за несколько десятилетий. Но, с другой стороны, это же Белла.

Белла пожала плечами. — Когда я сегодня утром проснулась, был тысяча девятьсот шестьдесят третий год.

Ага. Значит, ровно тридцать лет. В тысяча девятьсот шестьдесят третьем Андромеде было десять, и больше всего её заботило, как бы держать Сисси подальше от родителей; Белла училась в Хогвартсе, но по-прежнему оставалась лучшей подругой Меды и самой близкой её наперсницей. Они всё ещё разговаривали по зеркалу хотя бы раз в неделю, а когда Дру и Сигнус особенно зверствовали — и чаще. — Но погоди, я не помню, чтобы ты куда-то исчезала. По крайней мере, надолго. И об этом маленьком приключении ты мне совершенно точно не рассказывала.

Её сестра — вне всяких сомнений, её сестра — ухмыльнулась. — О-о, младшая сестрёнка задним числом почувствовала себя обделённой вниманием? Не волнуйся, ты ничего не пропустила.

— Что? — Конечно, она могла вернуться ровно в тот миг, из которого исчезла, но ведь она и старше внезапно не стала, а значит, в таком случае этой Белле предстояло пробыть здесь совсем недолго. И всё же, по мнению Андромеды, даже коротенькая вылазка в будущее ради беседы с сестрой, ставшей на тридцать лет старше, вполне заслуживала хотя бы упоминания. А уж такое она бы точно запомнила.

— Ты не помнишь, чтобы я исчезала, а я никогда об этом не рассказывала, потому что я никуда не исчезала.

— Какого чёрта? Никуда не исчезала? Но ты же здесь, в тысяча девятьсот девяносто третьем! — возразила Андромеда, от досады начиная огрызаться.

Едва слышно вздохнув, Белла снова обернулась и одарила Андромеду разочарованным взглядом, словно говоря: «Как можно не понимать? Это же очевидно». Меду и раньше не раз удостаивали такого взгляда, но его снисходительность от этого раздражала ничуть не меньше. Можно подумать, все обязаны быть чёртовыми гениями в языках и теории магии… — Я имею в виду, что здешняя я никуда не исчезала. Это не моё будущее, а я не из твоего прошлого.

Андромеда моргнула. Это… Что ж, о теориях множественных вселенных она слышала, но то были всего лишь теории. Насколько ей было известно, ни подтвердить их, ни опровергнуть пока не удалось. Конечно, она не так уж много времени посвящала изучению подобных вещей, но, если бы выходцы из других временных линий и впрямь то и дело объявлялись, она почти наверняка об этом знала бы. — Ты уверена?

Та кивнула. — Ага. Есть несколько весьма явных различий. И далеко не последнее из них — я почти уверена, что в моей временной линии никакого Волдеморта не существовало. Пока разбиралась, что тут у вас происходило, чуть голову не сломала.

— Э-э… Ты уверена? Всё-таки шестьдесят третий — это довольно рано. То есть мистер Том стал Волдемортом, но, по-моему, тогда он ещё не пользовался этим именем.

Белла чуть склонила голову набок и вопросительно приподняла бровь. — Мистер Том?

— Ну да, ты его всё время так называла. Месье Том де Мор? Это был его псевдоним. Тебе ведь тринадцать? К тому времени ты уже несколько лет была его ученицей.

Лицо Беллы стало ещё более озадаченным. — Ты о чём, чёрт возьми? Я бы ни за что ни к кому не пошла в ученицы.

— Вот как.

«Ну, очевидно. Очень сомневаюсь, что Эрида это одобрила бы».

Андромеда поморщилась — она старалась не вспоминать о том, что Белла была чёрной магессой, если только могла этого избежать.

Без всякой видимой причины Белла дёрнулась почти одновременно с ней, и по её лицу скользнуло раздражение. — Чёрт возьми. В этой временной линии все долбаные идиоты? Потому что, если честно, именно так мне всё это и начинает выглядеть.

Пока Белла трясла головой, что-то бормоча себе под нос и ругаясь, Андромеда просто смотрела на неё. Потому что на это действительно нечего было ответить.

— Ну что, ты готова отправляться? Не могу дождаться встречи с твоим маглорождённым. Мамочка, должно быть, была в восторге.

Да, совершенно точно её сестра.

* * *

— Так это ты тот самый дегенерат-грязнокровка, который заделал ребёнка моей младшей сестрёнке, — с ухмылкой сказала Белла, протягивая руку для рукопожатия, как всегда делали маглорождённые в Хогвартсе. В конце концов, второго шанса произвести первое впечатление не бывает.

Теодор Тонкс, волшебник, с которым Меда сбежала из Хогвартса, — «Скандал десятилетия», как окрестила это одна из сплетен в «Пророке» за 1971 год, — сам не производил особенно хорошего первого впечатления. Поскольку он сидел в кресле, определить это было немного трудно, но на вид он казался человеком среднего роста и сложения. У него были редеющие волосы песочного цвета и усы, но бороды не было. Черты его лица, как предположила Белла, были довольно пропорциональными, но ничем не примечательными. Очевидно, Меда выбрала его не за внешность. В ответ на её приветствие он несколько долгих секунд моргал, глядя на неё с довольно озадаченным видом, а потом сказал: — Прости, милая, но это что, какая-то шутка? Я не понимаю.

Белла надула губы и убрала руку. Очевидно, Меда выбрала его не за ум — этот вывод лишь укрепился, когда он продолжил её игнорировать. Сколько же времени прошло с тех пор, как кто-то настолько откровенно её отшивал? — и вместо этого обратился к жене через её плечо, когда та вошла в комнату: — Привет, Анди. Нашла нужную книгу?

— Что? А, да. Да, нашла. Вы уже представились? — спросила она, как подумала Белла, довольно настороженно.

Такое чувство, будто она меня знает или что-то вроде того.

Присутствие Эриды излучало веселье. Ты ведь довольно незабываема, душечка.

Замешательство Тонкса лишь усилилось. — Э-э… Что?

— Остроумный и красноречивый, — сказала Белла, и в её голосе отчётливо звучала насмешка. — Отличный выбор, Меда. Теперь совершенно понятно, почему ты изгнала себя из семьи именно ради него.

Меда вздохнула. — Тед, дорогой, это… Это Белла, моя сестра. Белла, это Тед, мой муж. Пожалуйста, окажи мне любезность и хотя бы делай вид, что уважаешь его, пока находишься у нас в гостях.

Белла фыркнула. Ну уж нет — Белла не слишком-то старалась уважать… что ж, вообще кого бы то ни было. Она уже собиралась спросить, какой смысл притворяться, если все знают, что она лишь притворяется, но Тонкс заговорил поверх неё, теперь не только сбитый с толку, но и забавно встревоженный, резко вскочив на ноги: — Твоя сестра Белла? Ты имеешь в виду Беллатрису Лестрейндж? Ту, которая должна быть в Азкабане? Анди, я… Что? Как?

— Очевидно, тут замешано путешествие во времени, — беспечно сказала Меда, похлопав его по плечу и усадив обратно в кресло. — Хочешь выпить? Мне нужно выпить, — добавила она, направляясь к шкафчику у другой стены гостиной.

Тонкс уставился на неё снизу вверх и несколько раз моргнул. — Конечно?

— Огневиски, чистый, — заказала Белла, прежде чем ответить на опасения Тонкс. — Я не она. Лестрейндж. Я даже не её прежняя версия — насколько могу судить, это другие временные линии, разошедшиеся… может быть, в тридцатых? Или раньше? Определённо до пятидесятых, но мне нужно ещё поизучать вопрос, чтобы сказать, как и почему.

— А, — произнёс волшебник. Меда подала ему ярко-зелёный коктейль. Он мгновение разглядывал его — а может, существование Беллы, — затем опрокинул напиток в себя и поднялся, чтобы взять ещё один.

Белле досталась бутылка сливочного пива, а её сестра изящно опустилась в кресло, которое освободил её муж, прохладно прихлёбывая «Тэм Лин». Мать была бы впечатлена.

Белла — нет. — Что, я недостаточно хороша для настоящей выпивки?

— Ты недостаточно взрослая для настоящей выпивки, — поправила её Меда, слегка усмехнувшись поверх своего пылающего кубка. — Хватит мерить комнату шагами и сядь, пожалуйста.

Белла задумалась, не отказаться ли просто из вредности. Эта взрослая Меда начинала её порядком раздражать — особенно потому, что упорно обращалась с Беллой как с ребёнком. Трансгрессия с сопровождаемым, фу. Конечно, формально теперь Белла была младше дочери Меды, но, насколько её это касалось, Меда всё ещё оставалась её младшей сестрёнкой. Всё это было странно: всего несколько часов назад Меде было десять, а теперь она вдруг пыталась указывать Белле, что делать (что ещё никогда ни для кого хорошо не заканчивалось). Но день выдался довольно долгим, и Белла порядком устала.

— Но, Меда, я сегодня заблудилась во времени, — пожаловалась она вместо этого, плюхнувшись на диван и забросив ноги в сапогах на подушки. Отхлебнув глоток, далеко не скромный, она поставила сливочное пиво на приставной столик — тоже без подставки. Подобное поведение довело бы большинство знакомых ей взрослых до белого каления, но Меда лишь усмехнулась. Возможно, надежда на неё ещё оставалась, несмотря на её явное подражание тётушке Вальбурге. В этой комнате царила куда более непринуждённая атмосфера, чем в любой комнате на площади Гриммо, однако Белла не могла не заметить, что кабинет Меды весьма напоминал любимую гостиную их тётушки: тёмное дерево и тяжёлая парча.

— Значит, ты путешественница во времени? — спросил Тонкс, возвращаясь в своё кресло. — Есть идеи, когда ты отправишься обратно? Разумеется, можешь оставаться у нас сколько захочешь, — поспешно добавил он, бросив на Меду взгляд в поисках запоздалого одобрения, — но, полагаю, ты всё-таки хочешь вернуться. Произнёс он это почти с надеждой — похоже, кто-то был не вполне уверен, что хочет держать её рядом.

Но Белла пожала плечами. В сущности, она не собиралась возвращаться. Разумеется, она собиралась отправиться в прошлое собственной временной линии и настолько основательно нарушить его ход, чтобы будущее, породившее её, попросту никогда не существовало. Сама она превратилась бы в то, что теоретики времени называли устойчивой магической аномалией, но Эрида заверила её: благодаря связи с Тьмой, которая должна была её «заземлить», временная нестабильность, обычно возникающая из-за парадокса, её не затронет.

Поскольку вернуться во времени ей не удалось, возможности дестабилизировать прошлое не оставалось, а значит, она фактически просто исчезла из жизни своей Меды (а также Сисси, Сири и Реджи). С одной стороны, если остановиться и подумать, ей было из-за этого довольно неловко. Её план, скорее всего, вообще не позволил бы им родиться, но бросить их — это было совсем другое. Заботиться о Меде Белла считала своей обязанностью с тех пор, как себя помнила, и никогда не собиралась вот так подводить младшую сестрёнку.

С другой стороны, Меда прекрасно справлялась сама, когда Белле приходилось уезжать в школу, да и вообще Белла не представляла, с чего начать поиски дороги «домой» из этой альтернативной временной линии. Даже если бы она попыталась вернуться, то, вероятно, оказалась бы в прошлом именно этой линии, что всё равно ничего не решало.

С путешествиями во времени всё было сложно.

— Не особенно. Я могу с тем же успехом продолжить осуществлять свои планы здесь, как собиралась делать это в тридцатых. Всё равно я собиралась разбираться по ходу дела, так что…

Меда посмотрела на неё. — И что же это за планы, позволь узнать?

Белла усмехнулась. — Ну, знаешь. Сеять хаос и творить бедствия во имя моей Госпожи.

(— Эм… — начал Тонкс, но Меда прошептала: — Не спрашивай.)

Белла приподняла бровь, но продолжила, будто не услышала их короткий обмен репликами: — И, возможно, попробую что-нибудь сделать с откровенно плачевным состоянием, до которого вы в последнее время довели Дом. Отыщу маленького Сири и выясню, как ему удалось сбежать из Азкабана. В общем, что покажется самым интересным. Я пока не решила, где мне лучше занять позицию, чтобы добиться наилучшего эффекта. Я слишком мало знаю о настоящем, чтобы с уверенностью сказать, где именно это будет. Есть мысли?

Одинаковые выражения тревоги на лицах взрослых обещали забавную реакцию, что бы они ни собирались на это ответить, но прежде чем кто-либо из них успел заговорить, их прервал громкий хлопок небрежной (или попросту неумелой) трансгрессии.

— Мам? Пап? — позвал усталый голос.

— Мы в гостиной, солнышко, — отозвался Тонкс, а Меда тут же принялась отчитывать дочь: сколько раз она просила Нимфадору аппарировать снаружи и входить через дверь?

— Наверное, столько же, сколько я просила не называть меня Нимфадорой! И вообще, все знают: двери — для лохов, которых не пропускают защитные чары! — (Белла усмехнулась: а ведь девчонка права.) Голос переместился в другую комнату, и вскоре к нему добавился стук открывающихся и закрывающихся шкафчиков. — Есть тут что-нибудь поесть? Грюм — садист! Пендергаст сегодня утром не смог призвать свою палочку, и из-за него мы тренировались весь обед. Грёбаные первогодки!

— Никто и не обещал, что учиться на аврора будет легко, — ответил Тонкс, едва скрывая смешинку в голосе.

Белла моргнула. — Твоя дочь учится на аврора?

— Только что перешла на третий год стажировки. — Меда была самим воплощением материнской гордости. И по праву: далеко не всякому удавалось попасть в аврорат сразу после школы. — Дора, зайди сюда, пожалуйста! Я хочу тебя кое с кем познакомить!

— Сейчас, только… Ладно, иду! — Мгновение спустя в дверях появилась ведьма лет пятнадцати на вид: в одной руке — наспех сооружённый бутерброд, на другой балансировала пустая тарелка, а на лице читалась беспросветная усталость. Рот у неё был набит: явно не рассчитала либо сколько займёт путь из кухни, либо сколько времени ей понадобится, чтобы проглотить кусок. А коротко стриженные розовые волосы красноречиво свидетельствовали: на чужое мнение об их обладательнице той было решительно насрать.

Увидев Беллу, она умудрилась споткнуться о собственные ноги и левым локтем опрокинуть лампу, пытаясь одновременно спасти ужин и удержать равновесие. — Чёрт, — пробормотала она. — Прости, мам. Сейчас починю, — добавила она, вытаскивая палочку, чтобы исправить ущерб, и заливаясь краской. — Э-э… привет? Я Дора. А вы, должно быть… тётя Кассиопея?

Тонкс изо всех сил старался не рассмеяться при виде собственной дочери — ходячей службы сноса, а Меда выглядела едва ли не столь же смущённой, как сама девочка.

— Кассиопея? — переспросила Белла. — Эльф в Блэк-хаусе сказал мне, что она пропала.

— Тогда кто?.. — Нимфадора напряжённо нахмурилась. — То есть вы явно из Блэков, а с такими скулами и глазами я бы сказала — юная Беллатриса, ну, мамина сестра? Но вы слишком молоды и, к тому же, не в Азкабане. Я думала, я единственный метаморф в Британии…

Белла почувствовала, как у неё самой от удивления расширились глаза. Её племянница — метаморф? Этого она не знала. Когда-то в Доме Блэк метаморфы встречались довольно часто — во всяком случае, чаще, чем в большинстве других семей, — но с веками их становилось всё меньше. Касси оказалась первой почти за сотню лет. Обдумывая это, Белла невольно прищурилась, покосившись на Меду и этого её Тонкса: они так тесно прижимались друг к другу в кресле, что сидеть им вряд ли было удобно. Белла сомневалась, стоило ли Меде выходить за какого-то безродного маглорождённого, но если уж высшие силы сочли нужным даровать им дочь-метаморфа… Что ж, тут Белла едва ли могла что-нибудь возразить.

Поддразнивать Меду она, конечно, всё равно будет — иначе это была бы не Белла.

А девчонка тем временем всё ещё говорила: — …так что тётя Кассиопея — вариант маловероятный, но других таких молодых Блэков нет, а значит, либо это она, либо, не знаю, из тюрьмы на самом деле сбежал не Сириус, а Беллатриса, как-то себя омолодила и теперь выпивает с моими родителями посреди Хогсмида, словно сегодня самый обычный субботний вечер. Подвинься, — добавила она, выразительно кивнув на ноги Беллы.

Белла, разумеется, даже не шевельнулась. — Блестящая теория, Нимфадора. Тебе бы, ну, в авроры пойти, что ли. Правда, над искусством допроса ещё стоит поработать. Я ведь не говорила, что я не Касси.

— Да перестань ты её дразнить, Белла, — вмешалась Меда. Странно: Меда упорно просила её о вещах, которым, как сама прекрасно должна была понимать, не бывать никогда и ни за что. — Нимфадора, ты угадала: это моя сестра Белла. Точнее, её двойник, путешествующий во времени. Белла, это моя дочь Нимфадора.

— Не называйте меня Нимфадорой, — вклинилась та, сердито глядя на них обеих. Смысл материнских слов дошёл до неё, лишь когда она плюхнулась на диван — прямиком на голени Беллы. Беллу это, честно говоря, скорее позабавило: она подозревала, что самой Нимфадоре сиделось куда неудобнее. — Ты сказала — путешествует во времени?

Тонкс кивнул. — Именно так. Выпьешь чего-нибудь?

Нимфадора замялась. — Ну, может, всего один. Грюм сказал, что нам не обязательно приходить раньше восьми, но я вполне допускаю, что в пять утра он устроит мне засаду прямо в постели.

Белла усмехнулась. — Так теперь это у детей называется?

Девушка вздохнула. — Хотелось бы. Может, тогда он был бы со мной помягче. Хотя, скорее всего, нет, но… Серьёзно, путешествия во времени? Это звучит ещё менее правдоподобно, чем побег Злой тётушки Беллатрисы из тюрьмы с последующей маскировкой под двенадцатилетнюю девочку.

— Тринадцатилетнюю, — поправила её Белла. — Нимфадора. — Ведьма, к которой обращались, сверкнула глазами при звуке своего имени; Белла усмехнулась. — И то, что это маловероятно, ещё не значит, что это неправда. И, Меда, ты рассказывала моей племяннице, что я злая? Кажется, я оскорблена.

Надменную гримасу поверх усмешки изобразить толком не получилось, но это едва ли имело значение: Меда лишь приподняла бровь. — Твоё послужное — или, точнее, послужное твоего альтер эго — говорит само за себя.

— Правда? Расскажи. — В «Пророке» ей, конечно, удалось найти несколько историй о себе — просматривая Архивы в поисках собственного имени, было бы трудно не заметить освещение процесса, — но подробности её подвигов в войне, где она, судя по всему, играла одну из ключевых ролей, оказались на удивление скудными.

— Ну, конечно, есть ещё Лонгботтомы, — сказал Тонкс, вернувшись с тем, что Белла сочла напитком «Котёл Керидвен» для дочери, и ещё одним коктейлем, похожим на абсент, для себя, но жена его перебила.

— Не потакай ей, Тед.

Белла вздохнула. — Ладно, будьте скучными. Тогда я узнаю всё каким-нибудь другим способом. — Если дойдёт до этого, она почти наверняка могла спросить Эриду. — Кроме того, основные события мне уже известны. Кстати, не знаешь, почему я в конце концов убила Сигнуса?

Казалось, температура в комнате упала градусов на десять: Тонкс застыл, а лицо Меды стало знакомой, непроницаемой маской бесчувственного спокойствия — той самой, которую она всегда носила рядом с родителями. Спустя несколько долгих секунд она ответила: — Он… Ты дала мне обещание. Он перешёл черту.

Тонкс придвинулся к ней, снова втиснувшись вместе с ней в это единственное кресло, и обвил рукой её талию, явно выражая поддержку.

Белле понадобилась всего секунда, чтобы понять, о чём она говорит. Всё произошло всего год назад.

Прежде Сигнус всегда удерживался от того, чтобы зайти настолько далеко. Но когда она вернулась домой после первого курса в Хогвартсе, ему, судя по всему, надоело… в общем, что-то ему надоело.

В ту первую ночь он появился в её спальне и наложил на неё обездвиживающее заклинание, прежде чем она успела хотя бы потянуться к палочке. А когда она поняла, что происходит, её уже уложили на кровать и сорвали с неё мантию.

Как ни странно, знание о том, чем вообще должен быть секс, лишь всё усугубило.

Он оставил её там, по-прежнему скованную его заклятием. Она знала, что он хотел заставить её чувствовать. Он хотел, чтобы она страдала. Хотел, чтобы она чувствовала себя беспомощной и испытывала ужас. Хотел, чтобы она его боялась. Но добиться желаемого ему не удалось.

Вместо этого Белла провела эти минуты в одиночестве, представляя, как он будет кричать, когда она его убьёт.

Она бы не спешила.

Но потом пришла Меда. Она взяла палочку Беллы с прикроватной тумбочки — на виду, но вне досягаемости — и сняла с неё проклятие. А потом забралась к ней в постель и прижалась к её боку.

И тогда Белла поняла, что не сможет этого сделать. Если она убьёт Кигнуса, ей, скорее всего, придётся уехать. Она не могла бросить Меда — не здесь. Даже после смерти Кигнуса Меда всё ещё будет нуждаться в ней. Но Белла заставила Меда пообещать, что та всё ей расскажет.

Она помнила, что сказала, когда Меда спросила зачем, — помнила слово в слово. «Потому что, если этот гнилой ублюдок когда-нибудь сделает с тобой то же, что только что сделал со мной, я его убью. Убью, даже не задумавшись, потому что никто не смеет так обращаться с моими маленькими сестрёнками».

Белла нахмурилась. Она и без дальнейших объяснений со стороны Меды прекрасно поняла, что произошло. Потому что, сказав это всего тринадцать месяцев назад, она имела в виду каждое слово. — Ну да, он был грёбаной мразью и заслужил всё, что получил. Надеюсь, я заставила его помучиться.

В ответ Меда оскалилась — улыбка у неё вышла поистине хищной. — О, я об этом позаботилась.

— Хорошо.

— Эм… ребята? — нерешительно вмешалась Нимфадора. — Вы ведь знаете, что я вообще-то должна проходить подготовку на аврора? Нельзя же просто так обсуждать убийство собственного отца в моём присутствии…

Белла пренебрежительно фыркнула. — Да брось, это было сто лет назад, и это была даже не совсем я. На лице племянницы всё ещё застыло весьма сомневающееся выражение. — К тому же он изнасиловал твою маму.

От потрясения волосы метаморфмага побелели, а сама она начала бессвязно заикаться. Жаль, а Белла уже почти решила, что эта девочка способна за ней поспевать.

— Беллатриса, — твёрдо произнесла Тонкс, вдруг крепко прижав к себе Меду. Белла видела, как дрожат её руки, как она зажмурилась. Казалось, ей даже трудно было контролировать дыхание. — Мы об этом не говорим.

— Это не значит, что этого не было, — заметила Белла, несколько озадаченная внезапной переменой атмосферы. Разве Меда только что не наслаждалась воспоминанием о вполне заслуженной смерти Кигнуса?

Конечно, скорее всего, дело опять было в ней самой. Белла не сомневалась, что всё, что Эрида сделала с её головой, когда Белла впервые посвятила себя богине, не только защитило её от Империуса, но и лишило способности нормально реагировать на подобные вещи. Да и на многие другие, если уж на то пошло. По её мнению, оно того более чем стоило, но осознание того, что это всего лишь её мозг чудит, не делало происходящее менее запутанным.

Она совершенно не понимала людей.

Меда что-то прошептала мужу, слишком тихо, чтобы Белла могла расслышать. — Ты уверена? — спросил он. Меда кивнула. — Хорошо. Можешь воспользоваться гостевой спальней, — добавил он, смерив Беллу суровым взглядом. — Дора покажет, где она. Поговорим с тобой завтра. Спокойной ночи, Дора. С этими словами он проводил её сестру из комнаты.

Вслед за ними поднялась тяжёлая тишина. Где-то в глубине дома Белла услышала, как включился душ.

Дочь Меды всё ещё смотрела в ту сторону; цвет постепенно возвращался к её коже и волосам. Она была заметно потрясена — очевидно, Меда ничего не рассказывала ей о Кигнусе. (Не то чтобы Белла удивлялась. Она и сама, кажется, никому об этом не рассказывала, а ей досталось гораздо сильнее и гораздо дольше, чем Меде.) Она возвращалась в настоящее, но это занимало некоторое время. Наконец она тряхнула головой и повернулась к Белле с неловким выражением на лице. — Ну-у…

— Да, Нимфадора?

— Я же просила тебя меня так не называть! — огрызнулась племянница, а потом призналась: — Не знаю. Я пыталась придумать, что сказать, чтобы сменить тему, но… ничего не придумала.

Странные всё-таки люди. — А. Ну, тогда давай поговорим о Сириусе. Авроры обсуждают его побег? Есть хоть какие-нибудь догадки, куда он теперь подастся?

Было любопытно наблюдать, как реакции метаморфа отражаются не только на лице, но и на росте и цвете волос. Нимфадора и прежде выглядела довольно хрупкой и усталой, ещё до того, как от потрясения у неё побелели волосы, но теперь, услышав вопрос, она стала напоминать свою мать: выше, старше, волосы удлинились и потемнели, лицо стало суровым. Она даже потяжелела, отчего ноги Беллы глубже вдавились в диванные подушки, — правда, почти сразу встала и принялась расхаживать по комнате. — По делу о побеге Блэка ведётся следствие. Даже если бы я что-то знала, говорить об этом я бы не имела права. Тебе следовало бы это понимать.

— Но. Он Блэк. Я Блэк. Ты Блэк. Ну, вроде как. Во всяком случае, была бы, если бы Меда не сваляла дурочку и не ушла из семьи. Когда-нибудь придётся с этим разобраться. Но сейчас не о том. Семья превыше всего — уж этому-то она тебя наверняка научила. К тому же он невиновен, по крайней мере в убийствах и предательстве. Предателем крови он был, но на это я готова закрыть глаза: не так уж много у нас осталось способов возродить Дом. Разве что ты согласишься ради меня заделать детей нескольким ведьмам.

Нимфадора выглядела изрядно ошарашенной — словно такая возможность прежде и в голову ей не приходила. — Что? Нет. Да, я метаморф, но балаганных фокусов не показываю и чёртовым племенным жеребцом для Дома Блэков становиться не собираюсь. Я знаю, вы все помешаны на Семье, даже мама была, и… ну, ты знаешь, чем всё кончилось. Но нет.

Белла фыркнула. — Я вообще-то почти шутила. Не думала, что ты согласишься. Шутка напрашивалась сама собой, учитывая… вклад, который внесла в Семью предыдущая Нимфадора — метаморф из Блэков. Но семнадцатый век был давно. Если бы Медина Нимфадора согласилась подарить Дому нескольких бастардов, Белла бы не отказалась, однако особенно на это не рассчитывала. Нынешние нравы и всё такое. — И вообще, мне ещё до возвращения Меды в Дом далеко, куда уж до тебя. Суть в том, что мне нужен Сириус, а он не мог просто терпеливо посидеть в Азкабане, пока я не соберусь его оттуда вытащить…

— Аврор! — перебила её племянница. — Я аврор!

— Пока ещё стажёр, — сказала Белла, закатив глаза.

— И всё равно! Нельзя вот так запросто обсуждать при мне совершение тяжких преступлений! Если ты и вправду нарушишь закон, а меня спросят, что мне об этом известно, долг чести обяжет меня всё рассказать!

Под её свирепым взглядом Белла не удержалась от смешка. — Ты знаешь, ты по-своему очаровательна. «Долг чести обяжет меня…» О Силы, ну чистая пуффендуйка.

Метаморф съёжилась, приняв облик девочки не старше самой Беллы, со взъерошенными ярко-жёлтыми волосами в чёрную полоску, и, скрестив руки на груди, сердито уставилась на неё сверху вниз. — А что плохого в Пуффендуе?

— Погоди, ты и правда оттуда? Я ведь не всерьёз.

— Ага, оттуда. И папа тоже.

— Погоди. Меда ушла из семьи ради маглорождённого пуффендуйца? Матушка, должно быть, была в восторге. — Она ухмыльнулась, мысленно хихикая при мысли о том, какой взрыв наверняка устроила дорогая старушка Дру, услышав эту новость.

— Эй, не меняй тему! Что плохого в Пуффендуе?

Белла пожала плечами. — Ничего. Просто вся эта их правда, справедливость, соблюдение законов и верность кому-то за пределами семьи… Не очень-то в духе Дома Блэков, вот и всё.

Нимфадора помолчала, видимо обдумывая её слова. — А почему для тебя вообще так важен Дом Блэков?

Этот вопрос на миг и впрямь озадачил Беллу. — Не понимаю.

— Ну, я к тому, — пояснила племянница, — что ты, похоже, не очень-то любила своих родных, и, нравится тебе это или нет, большинство из них уже умерли. Спасение Дома их не вернёт.

Белла замешкалась. По её опыту, всегда было до нелепого трудно объяснить кому-либо, почему она что-то делает. Она и сама толком не знала почему. Её мотивы всегда казались ей совершенно разумными. — Дело не в том, что мне нравится Семья. Хотя ты права: большинство её членов мне не нравились, и, будь у меня такая возможность, я бы их не возвращала. Вообще, симпатия к людям — довольно странное понятие, разве нет? Признаю, Блэки обычно интереснее прочих, но к возрождению Дома это не имеет никакого отношения.

Нимфадора одарила её очень странным взглядом, но не перебила, как бы там ни звучала очередная глупость, которую она собиралась сказать.

— «Первая обязанность любого отпрыска Дома — обеспечить его выживание», — процитировала она, подражая интонации Арктуруса. — Мне это твердили с тех пор, как я себя помню. Знаешь, большую часть жизни я была предполагаемой наследницей. Рождение Сириуса освободило меня для чего угодно, но до нескольких лет назад… Неважно, что ты понимаешь: тебя промывают. Это всё равно проникает внутрь. А что ещё важнее — знаешь, в данный момент меня, по сути, не существует. Юридически. Это как раз одна из тех ситуаций, когда деньги и власть Дома за спиной очень пригодились бы.

Нимфадора подозрительно прищурилась. — А что бы ты делала, если бы они у тебя были? Деньги и власть Блэков.

Белла пожала плечами. Наверное, не стоило сообщать будущей аврору, что она, скорее всего, воспользовалась бы влиянием Семьи, чтобы дестабилизировать общество и насадить хаос и раздоры по всей земле (Бва-ха-ха-ха!). — Я и сама толком не знаю, — столь же честно ответила она. — Я пока не разобралась, что тут происходит в политическом смысле, но с деньгами и фамилией, на которые можно опереться, было бы проще делать… вообще что угодно. Может, обзавестись местом для сна, кроме запасной кровати у Меды. Ну знаешь, самые простые вещи.

Белла никогда не отличалась особым талантом к легилименции. Зато в окклюменции она была очень, очень хороша — одно из многочисленных преимуществ присутствия Эриды, незримо парившей где-то на задворках её сознания, — но это не помогало понять, о чём думает её племянница, пристально глядя на неё и молча сидя с волосами, всё ещё до раздражения напоминавшими барсука.

Не видя иного очевидного выхода, Белла уставилась в ответ, а её мысли скользнули к постели. День выдался очень долгим, и перед сном ей действительно стоило поговорить со своей Покровительницей. Разве она не говорила что-то о том, чтобы пролить свет на решения Другой Беллатрисы?

Наконец Нимфадора нарушила молчание. — И ты уверена, что он невиновен? Откуда ты знаешь?

Что ж, такого Белла не ожидала. — Мне сказала домовой эльф.

— Домовой эльф.

— Я явилась в Древнейший Дом и, пока была там, расспросила эльфийку о состоянии Дома. Она сказала, что Сириус невиновен. Я ей верю. Ты ведь знаешь, они не могут лгать своим хозяевам.

Нимфадора закатила глаза. — Нет, но они могут ошибаться, а у домовых эльфов куда чаще, чем у большинства свидетелей, бывает слепое пятно, когда дело касается их семей.

Белла безрадостно усмехнулась. — В данном случае — нет. Послушай, Меда рассказывала тебе о Завете?

— О Завете?

— Значит, нет. Впрочем, это и неважно, раз ты, насколько я понимаю, не совсем Блэк. Ладно, краткий урок семейной истории. Около пятисот лет назад Дом Блэков едва не вымер. Оникс и Мела, близнецы и последние оставшиеся к тому времени Блэки, навеки посвятили Дом Тёмным силам в обмен на власть и продолжение рода. Силы согласились, Оникс и Мела наплодили кучу детей от кровосмесительных связей, большинство из них сошло с ума и весьма изобретательными способами перебило множество людей, включая самих себя и собственных детей, но в конце концов те, кто не лишился рассудка или жизни, сумели влить в Дом достаточно новой крови, чтобы возродить его, вернуть всю прежнюю власть и даже приумножить её, бла-бла-бла. Суть в том, что важнейшей частью Семейной магии было следующее: пока Дом Блэков служит Тьме, он никогда не падёт.

Племянница выглядела скептически. Вероятно, она не слишком верила в Силы. Белла обнаружила, что таких людей немало: они говорили, что верят, пусть даже поверхностно обращались к Силам или посещали праздничные ритуалы, но на самом деле ничего не чувствовали.

— Ладно, допустим, я в это верю. Какое это имеет отношение к Блэку?

— Силы, Нимфадора, — сказала она с дразнящим взглядом. — Ну и нетерпеливая же ты! Я уже подхожу к этому! По словам эльфийки, Сириус нарушил Завет. Блэки рождаются посвящёнными Тьме. Он заново посвятил себя Свету и разрушил основу Семейной магии. Поверь, эльфы Блэков не питают к нему ни малейшего снисхождения. Но это, в сущности, неважно. После этого он никак не мог предать Свет ради Тьмы.

— Он вполне мог это сделать. Магическая полярность и политика — разные вещи. — В голосе всё ещё звучал скепсис, но Белла видела, что племянница колеблется. Вернее, слышала это по её тону.

— Разные, но… Ладно, я чувствую, что ты сама ни одной из сторон не посвящена, так что, полагаю, о ритуалах посвящения ты знаешь немного. То есть это обычно дело личное или семейное, так что…

Племянница покачала головой. — Но как ты определила, что я не посвящена?

— Хочешь сказать, ты не чувствуешь, что я тёмная?

— Нет, чувствую, но меня этому авроры научили.

Белла нахмурилась. Если подумать, этому её, кажется, научил дядя Орион, ещё задолго до школы. Меде не пришло в голову научить дочь? Или она не стала этого делать по какой-то особой причине?

— Э-э, нет, распознавать полярность чужой ауры — одно из самых простых упражнений на ощущение магии. Я научилась лет в… четыре? Но суть не в этом. Посвятить себя Тьме или Свету — это… Это вопрос твоих принципов не меньше, чем твоей магии. Ты выбираешь сторону не только для своей магии, но и для себя, для всего, что ты есть. Эти придурки из светлых политиков не просто так твердят, что тёмные волшебники дурны по самой своей природе: мы эгоистичнее, сильнее стремимся всё контролировать, менее предсказуемы и общительны. Но эти черты не обязательно плохи, да и вообще, это не то чтобы приговор. Выбор всё равно остаётся — у тёмных, пожалуй, даже больше, чем у светлых. Посвящённые Свету обычно не рвутся менять существующий порядок.

А Сириус совершенно сознательно отверг эти стороны своей натуры. После этого он бы друзей не предал. И я, конечно, мало знаю о Тёмном Лорде и всём этом движении, но сомневаюсь, что после такого он был им нужен. Во-первых, по-настоящему тёмная магия ему бы уже почти не давалась, а во-вторых, принимать в свои ряды предателя крови из Блэков — никакой политической выгоды.

Белла не знала, какой именно довод подействовал, но Нимфадора наконец сдалась: — Говорят, он направляется в Хогвартс. Сириус. Это всё, что я знаю, ты слышала это не от меня, а если скажешь, что от меня, я всё буду отрицать. Но да, если ты действительно хочешь его найти, лучше всего искать в Хогвартсе. Только придётся добраться до него раньше дементоров. Фаджу — это министр — предоставили чрезвычайные полномочия, и он уже поговаривает о том, чтобы выпустить их ловить Сириуса.

— О. — Больше Белле сказать о дементорах было, в общем-то, нечего. Сама она ни одного ещё не видела, но не представляла, чтобы их способности могли сильно на неё подействовать. Чувства вообще редко на неё действовали. А вот к Сириусу это явно не относилось, да ещё стоило побеспокоиться об этом их Поцелуе. Лорд Блэк с высосанной душой — хуже, чем вообще никакого лорда Блэка. — Почему Хогвартс?

Метаморф застонала, снова сделав себя чуть постарше. — Да хрен его знает. Что слышала, то и говорю.

Хм. Что ж, с дальнейшими действиями всё, пожалуй, было довольно ясно. — Значит, обратно в школу. — С одной стороны, это изрядно разочаровывало. Хогвартс вообще её разочаровывал: с самого начала она намного опережала ровесников и даже кое-кого из тех, кто уже готовился сдавать СОВ. Когда у тебя на задворках сознания обитает божество, это даёт определённые преимущества, не говоря уж о доступе в библиотеку Блэков ещё до Хогвартса. А самого интересного человека с её курса там уж точно больше не будет. С другой стороны, доступ к хогвартской библиотеке и преподавателям наверняка поможет разобраться, чем её мир отличается от этого и почему. (Она читала, что Дамблдор теперь не только директор, но и Верховный чародей Визенгамота. Какого чёрта, как это вообще случилось?)

К тому же ей будет куда податься. Разбираться в том, как на неё реагируют окружающие, Белла не слишком умела, но была почти уверена, что Тонкс её общество уже поперёк горла. Упс.

Нимфадора изобразила утрированное недоверие. Белле стало любопытно, пришлось ли ей для этого менять лицо: уж больно выразительно получилось. — И как именно ты собираешься это провернуть? Перевестись в Хогвартс вообще-то непросто, особенно когда формально тебя не существует.

Белла пожала плечами и для пущего эффекта зевнула. — Завтра разберусь. Твой отец что-то говорил о свободной кровати?

— То есть о моей кровати? Я вообще-то не собиралась сегодня возвращаться к себе, — проворчала эта якобы взрослая особа.

— Тем более: не попадёшь в «засаду», — с ухмылкой подсказала Белла.

Нимфадора закатила глаза. — Ну да. Но вообще этот чёртов садист так меня загонял, что я уже сто лет до магазина добраться не могу. У меня в холодильнике полгрейпфрута, и тот испортился. Больше ничего.

Обычно Белла в полной мере воспользовалась бы этим признанием, чтобы подразнить племянницу за её провалы в роли дееспособной взрослой, но сейчас её беспокоило кое-что куда более насущное: «И где же мне тогда спать?»

«Ты что, никогда не спала на диване?»

Белла одарила племянницу своим лучшим взглядом из серии «ты, должно быть, шутишь». Неужели она всерьёз думала, что Белла когда-нибудь спала на диване? Ещё можно было понять, если у Меды не было эльфа, который ходил бы за покупками и регулярно готовил еду. Похоже, у Андромеды такого и не было, а сама Белла годами избегала общения с эльфами Блэков — и на то имелись причины. Например, из-за нежелания лишаться личного пространства, но главным образом потому, что они действовали ей на нервы. Однако она никак не могла представить, что в доме не хватит кроватей для всех. Белла почти не сомневалась, что никогда не останавливалась в доме, где было меньше восьми спален. Если на праздники или по другому случаю съезжалось слишком много кузенов, они просто спали по двое, а не начинали расселять детей по гостиным. «Разумеется, я никогда не спала на этом чёртовом диване. С какой стати кому-то это делать?»

Впрочем, сама мысль о сне на диване обладала некоторой привлекательностью — именно потому, что диваны совершенно точно предназначались не для сна; да и этот, насколько можно судить о диванах, был не таким уж неудобным. Но с кроватью ему всё равно было не сравниться. Слишком уж бугристый. К тому же, если только за последние тридцать лет Меда не изменилась до неузнаваемости — что было вполне возможно, учитывая, что она вышла замуж за маглорождённого и жила в крохотном доме без эльфа, который поддерживал бы там порядок, — она устроила бы настоящий скандал, узнав, что гостя оставили спать в гостиной, а не уложили в нормальной спальне. Даже если этим гостем была всего лишь Белла.

Нимфадора одарила её совершенно непонимающим взглядом, а затем, похоже, наконец всё осознала. «Фу, ладно, можешь спать со мной, пошли».

Белла пожала плечами. «Если не хочешь, не надо. Я могу спать здесь».

Ей не претила мысль спать рядом с Нимфадорой. Идея длительного физического контакта с другим человеком была в некотором роде нова. Меда перестала быть любительницей обнимашек и тисканья ещё много лет назад — за редкими исключениями. Разумеется, была ещё Зи, но Белла до сих пор не решила, что об этом думать (да и теперь это уже не имело значения). Однако она не хотела навязываться племяннице, если та действительно не желала её общества.

«Нет, всё нормально. Только не могу обещать, что во сне не сменю размер и не утяну на себя всё одеяло».

Белла хихикнула. «Не могу поверить, что ты считаешься взрослой. Тогда в кровать?»

Нимфадора сверкнула на неё глазами, но спрыгнула с дивана и жестом велела следовать за ней. «Между прочим, я исключительно успешная и весьма дееспособная взрослая! И я не отвечаю за то, что вот это», — она указала на своё тело, — «делает, пока я без сознания!»

Любое впечатление, будто в бодрствующем состоянии она полностью себя контролировала, тут же развеялось: Нимфадора развернулась и направилась к двери, напрочь забыв о журнальном столике, вокруг которого расхаживала последние двадцать минут. За секунду та самая лампа, которую она уже однажды починила, снова разлетелась на куски, а столик, на котором она стояла, превратился в некое подобие дров. «Чёрт!» — взвизгнула Нимфадора с пола, осматривая повреждения и впечатляющий синяк на левой голени. «Куда я дела палочку?»

Однако мгновение спустя, когда палочка вылетела из обломков столика и сама подлетела к ней, Белле пришлось признать: несмотря на всю свою неуклюжесть и неспособность самостоятельно себя накормить, в магии племянница, похоже, обладала изрядным контролем. Но, с другой стороны, она же метаморф — почти такая же жульница, как сама Белла. Синяк, например, Нимфадора просто убрала с помощью метаморфомагии, исцелив его за секунду без единого заклинания.

«Ты ничего не видела», — сказала она, фальшиво нахмурившись, поднялась на ноги, аккуратно починила мебель и левитировала её обратно на место.

Вопреки собственному желанию Белла не смогла удержаться и слегка улыбнулась. Даже не усмехнулась, а по-настоящему, почти приятно улыбнулась. Странно. «Нет, ничего. Идём спать, пока поблизости от тебя ещё что-нибудь таинственным образом и самопроизвольно не разлетелось вдребезги».

«Дрянь».

Впрочем, сама идея симпатизировать людям всё ещё казалась странной.

* * *

Белле понадобилось примерно две секунды, чтобы понять: она спит и заново переживает одно из собственных не самых приятных воспоминаний. Ещё пять секунд ушло на то, чтобы осознать: это не тот знакомый кошмар.

В конце концов, если бы Эрида явилась на пятый день рождения Беллы, она почти наверняка заметила бы, что кто-нибудь это обнаружил.

Всё это было до крайности нереально. Она сидела в смутно знакомой гостиной Древнейшего Дома, среди двух с лишним десятков детей примерно её возраста, и вместе с большинством из них хохотала над Яксли. Хлыщу, похоже, размазали торт по всей физиономии. На пальцах Беллы обнаружилось изрядное количество крема, так что без её участия тут, вероятно, не обошлось. Она не помнила ничего подобного и не знала, зачем это сделала, но, кажется, ей ещё не попадалось ни одного Яксли, который не был бы самодовольным засранцем, — наверняка сам напросился.

Её тело двигалось и говорило само по себе; она ощущала ещё чьи-то чувства, ещё чьи-то мысли — странным образом отстранённые от её собственных. Размытые, невнятные, но всё же ощутимые. Должно быть, это она помнила… собственное сознание, а это было… странно. Но ладно. Наблюдать изнутри за собой пятилетней было непривычно, однако ей случалось проделывать вещи и почуднее.

А вот и Эрида — стоит прямо между Ноттом и Селвином и вместе со всеми смеётся над Яксли. Уж её-то здесь на самом деле точно не было. Выглядела она так, как всегда являлась Белле, только помолодела под стать детям. Короткие ярко-синие волосы, торчащие во все стороны беспорядочными шипами, поблёскивающие колечки в брови, губе и нескольких местах на ушах, густо подведённые глаза — чернота сурьмы такая глубокая, что белки на её фоне казались почти болезненно яркими, — всё это на пятилетней девочке смотрелось куда более дико, чем обычно. Почти непристойно. (Не то чтобы Белла имела что-то против непристойностей.) В глазах чуть ли не приплясывали переменчивые тени — хотя, как всегда, с цветом глаза никак не могли определиться: стоило отвести взгляд, и он менялся — карий, ореховый, фиолетовый, красный, зелёный, и всё сначала; слишком острые зубы поблёскивали в лукавой, слишком широкой ухмылке.

Уже не в первый раз Белла задумалась, не приложила ли Эрида руку к появлению метаморфов.

Переменчивые глаза метнулись к её глазам, а широкая ухмылка сменилась дразнящей усмешкой. — Ну-ну, ты же и сама всё понимаешь. Так я все секреты выдам.

Белла попыталась надуть губы, но те её не слушались: они были слишком заняты тем, что говорили что-то кому-то, на кого она толком не обращала внимания. Да это, наверное, и неважно. Просто любопытно.

А что мы здесь вообще делаем? По возможности она предпочла бы тут не задерживаться. Её пятый день рождения был… Плохим. Всё тогда было плохо.

— Мы здесь надолго не останемся. — Гостиная вокруг неё дрогнула, расплылась. Белла из воспоминания двигалась быстрее, чем было возможно, словно время проносилось мимо с куда большей скоростью, чем обычно. Но как бы ни менялось всё вокруг, Эрида оставалась на одном и том же месте относительно неё: в нескольких футах впереди и чуть сбоку. — Кажется, ты хотела узнать, что с тобой случилось в этой временной линии.

А. Значит, это не её воспоминание о праздновании пятилетия, а воспоминание другой Беллы. Любопытно. Всё выглядело почти одинаково. Вот это она даже помнила. Она мельком увидела Абраксаса Малфоя, который шёл по коридору с Сигнусом. (По какой-то причине, с тех пор забытой, Абраксас ей тогда нравился.) Она бросилась за ними — в этой временной линии в последний миг вернувшись вытереть с пальцев крем. Когда Белла их догнала, они уже стояли у камина, и она…

Белла была так ошеломлена, что едва заметила, как она сама из прошлого подбежала обниматься с Абраксасом, затараторила какую-то чепуху, предлагая торт и выпрашивая подарки. (О высшие силы, ну и приставучим же ребёнком она была.) Потому что Абраксас и Сигнус были не одни.

Какого хрена профессор Риддл делает на моём пятом дне рождения?

Эрида лишь смотрела на неё. Привычной ухмылки на лице не было и в помине.

Другая Белла умолкла ровно настолько, чтобы Абраксас, даже не пытавшийся скрыть веселье, успел их представить. — Белла, познакомься с мистером Томом. Том, эта маленькая дикарка-безбожница…

…Что?

Нет, серьёзно, что?! Мистер Том? Тот самый мистер Том, который стал Тёмным Лордом, мистер Том?

Эрида улыбнулась, но ничего приятного в этой улыбке не было. Она смотрела на Риддла из воспоминания — высокого, худого, с синими глазами почему-то темнее обычного и волосами, уложенными аккуратнее, чем Белла когда-либо у него видела, — и улыбка её была жёсткой, острой, смертоносной. Голосом лёгким, но в то же время давящим она произнесла: — Тот самый.

Но… Но это же профессор Риддл. Да, он был чуть бледнее, чем она помнила, и выглядел… опрятнее, пожалуй, словно куда больше старался привести себя в порядок. Дорогая мантия сидела безупречно, волосы были ровно подстрижены и надёжно уложены, даже выражение лица — сдержанное, выверенное. Это просто… Перед ней несомненно был её нелюдимый зубрила, профессор защиты, но в то же время…

— Всегда доверяй своему чутью, маленькая воительница. В твоей временной линии Том Риддл стал недооценённым исследователем магии и профессором защиты в Хогвартсе. В этой — Тёмным Лордом Волдемортом. Это один и тот же человек.

Это самая нелепая вещь, какую я когда-либо слышала! Серьёзно, Риддл? Я бы поверила кому угодно, кому угодно, только не Риддлу! Я просто… не могу себе этого представить. Просто не могу.

Поглощённая мыслью о Тёмном Лорде Риддле, она едва не пропустила это.

Всё было почти незаметно. Мысли маленькой Беллы представляли собой бурный хаос — смесь любопытства, восторга и гораздо большего количества сахара, чем полагалось юной леди. Она разговаривала с профессором Риддлом, который, оказывается, был этим самым чёртовым Тёмным Лордом, когда…

Точно описать это было трудно. Если бы она не находилась внутри разума другой Беллы, то, возможно, ничего бы не заметила. Лёгкое прикосновение магии — настолько слабое, что его почти можно было принять за полное отсутствие чего-либо. И мысли другой Беллы изменились, едва заметно изогнувшись и подстраиваясь под чужую магию, сосредоточившись на нём. Так тонко, почти неуловимо, но…

Если она правильно это понимала — а, надо признать, могла и ошибаться: с тех пор, как её собственный разум был настолько шумным, прошли годы, — маленькая Белла нашла его интересным. Вот и всё, что он сделал. Но эффект не исчез, и её подсознательные мысли начали разрастаться вокруг него: ей хотелось его внимания, хотелось, чтобы он сам захотел увидеть её снова. Маленькая Белла, находившаяся под его чарами, хотела произвести хорошее впечатление — и Белла могла совершенно честно сказать, что прежде ей ни разу не было до этого ни малейшего дела. Пятилетняя девочка тут же изменила своё поведение, мгновенно став гораздо сдержаннее.

Если это было сделано намеренно, то безупречнее исполнить задуманное было невозможно.

— У Тома Риддла всегда был талант к принуждению, — признала Эрида, и в её голосе звучало нескрываемое отвращение. Белла не удивилась: принуждение, связывающие чары, клятвы — любая подобная магия, ограничивающая свободу человека и его право выбора, — прямо противоречила всему, чем была Сила Хаоса. Неудивительно, что её госпожа их ненавидела.

Не то чтобы Белла всегда с ней соглашалась. Надо признать, я была невыносимым ребёнком. Она и сама не была уверена, сколько времени смогла бы провести со своей юной версией, прежде чем не захотела бы проклясть её. Даже просто находиться здесь, в её голове, было утомительно.

Эрида сверкнула на неё потемневшими глазами. — Знаешь ли ты, маленькая Беллатриса, почему применять магию, изменяющую сознание маленьких детей, настолько незаконно?

На самом деле — нет. Она действительно забыла об этом законе. Она знала, что его проходили на уроках, посвящённых Непростительным деяниям, но ведь она не собиралась разгуливать и без причины управлять разумом детей, так что почти не придала этому значения.

Эрида неодобрительно фыркнула. — Сейчас увидишь. А теперь, если ты не передумала и не хочешь снова посмотреть следующую часть, предлагаю двигаться дальше.

Белла слегка вздрогнула. Нет. Ей вовсе не требовалось заново переживать именно это воспоминание.

Но постойте, если Абраксас не получил по полной, какого чёрта тогда Сигнус Империус наложил на меня? Она совершенно отчётливо помнила, что это вроде бы было наказанием за то, что она вела себя как домовой эльф, бегая вокруг и лично обслуживая гостей.

— Видимо, увидеть, как ты ведёшь себя подобающим образом ради кого-то другого, а не ради него самого, было столь же «уважительной» причиной, как и то, что ты изображала служанку ради кого-то другого. А теперь держись за свои панталоны, голубушка.

Сцена внезапно сменилась, и Беллу охватило головокружительное ощущение расширения — подобное она испытывала лишь однажды. Отчасти это напоминало свободное падение, но было куда более захватывающим: она проваливалась в необъятность всего сущего, не имея даже метлы, которая могла бы послужить страховочной сеткой.

Вот что значит быть Эридой: это было грандиозно. Потрясающе грандиозно. Всё. Не бесконечно, но масштаб опыта Эриды — даже её сиюминутного существования — настолько превосходил Беллу и её ограниченную, такую смертную душу, что разницы, по сути, не было. Вещи и события существовали в большем количестве измерений, чем Белла могла воспринять, и были связаны между собой… она и сама толком не понимала чем. Единственной точкой отсчёта служило подозрение, что её богиня движется во времени в том же направлении, что и смертные, но либо само течение времени было каким-то странным, либо странным было её восприятие.

Людям вообще не полагалось пытаться постичь божественную сущность. Однажды, осмелившись спросить, каково это — находиться в разуме Хаоса, она неделю страдала от мигрени. По молчаливому соглашению они больше никогда не пытались повторить этот конкретный эксперимент.

Насколько Белла могла понять — в основном уже задним числом, поскольку сейчас она была совершенно не в состоянии что-либо анализировать, — её покровительницу одновременно тянуло в самые разные стороны, во всех тех измерениях, которые Белла никак не могла охватить, к переплетениям событий и людей, к которым она испытывала определённое сродство. Хаос, раздоры, война. Распад общества. И, конечно же, люди, способные всё это осуществить. Её сила заключалась в них, в их поступках, и она могла до некоторой степени влиять на них в мире смертных — по крайней мере, так думала Белла, хотя сама не была уверена. Эрида воспринимала это множество событий как одновременно происходящее и в равной мере значимое, наблюдая за ними и воздействуя на них так, что Белле казалось, будто всё происходит независимо друг от друга. Сама Белла могла сосредоточиться лишь на чём-то одном, однако Эрида настаивала, что оставалась единой сущностью — вне зависимости от вселенной и временной линии.

В прошлый раз, на своё десятилетие, она часами пыталась постичь саму Эриду. (Пыталась постичь невозможное.) На этот раз поле восприятия стремительно сузилось: Эрида ограничила доступ Беллы к чему-то, напоминавшему человеческий масштаб. Ощущение безграничного потенциала всё ещё витало где-то за пределами её… не зрения — тела здесь, похоже, не было, как не было глаз и вообще каких-либо привычных органов чувств. Лишь магия и инстинктивная попытка перевести непознаваемое во что-то, что можно было бы осмыслить на более рациональном уровне, вроде метафоры. Всё, чем была Эрида, по-прежнему существовало, но оставалось недосягаемым. Белла всё ещё была нематериальна, пребывая в подобном пустоте пространстве, где богиня обитала вне мира смертных, однако вместо того, чтобы захлёбываться сотнями тысяч мест, времён, взаимодействий и выборов, теперь перед ней было лишь одно.

Одна маленькая, несчастная, исполненная надежды душа, взывавшая к магии и запредельному силой воли, болью и, превыше всего, потенциалом, — она отзывалась в Эриде, словно колокол, ударивший в темноте. Её — или, по крайней мере, когда-нибудь должна была стать её.

— Пожалуйста, — взывал голос. — Пожалуйста, магия, Силы Тьмы, услышьте меня. Помогите мне. Дайте мне силы, которые мне нужны, — спасите меня от отца и помогите спасти сестру. Мне это необходимо. Я сделаю что угодно. Пожалуйста.

Эрида приблизилась, несколько распространяя своё присутствие в мире смертных, чтобы вместе с другими Силами, чьё внимание привлекла девочка — Белла, ещё одна юная версия её самой, пытавшаяся впервые создать ритуальную магию, — наблюдать за происходящим. Она присоединилась к общему хору, когда они заговорили, явив себя ребёнку, признав её и предложив ей Выбор.

— Маленькая принцесса-воительница из самого тёмного Дома, — произнесли они; слова были не вполне материальными. Юная Белла ахнула и невольно подняла руку к голове, когда в неё вторглась их магия. — Поклянёшься ли ты своей душой, своей магией и своей жизнью служить единственной Силе?

Её душа ответила прежде, чем она произнесла это вслух. — Да. Она принадлежала им. Всегда им принадлежала. Не существовало вселенной, в которой она не поклялась бы отдать себя им.

Они предложили старый договор — условия, продиктованные её кровью: её человечность в обмен на их силу. Они понимали, что, соглашаясь, она не ведала, о чём говорит, но сгодилось бы что угодно, а она дала обещание.

Интерес Эриды достиг резкого, почти болезненного пика, когда они задали последний вопрос — формальность. Было ясно, что её душа отражает душу самой Эриды, и именно это, при всей её нынешней неосведомлённости, определит, кому она станет предана. Остальные Силы начали отступать, проецируя себя в мир и становясь почти физическими, подобно тому как их голоса почти обрели материальность. — Во имя кого ты будешь служить? — спросили они. Вернее, спросила она. Теперь Белле казалось, что это была в основном Эрида — или, по крайней мере, в основном Хаос. На самом деле они не были взаимозаменяемы. Эрида отличалась от Локи, Койота и Апопа, хотя все они являлись проявлениями Хаоса.

— Какому аспекту Тьмы ты будешь служить, дитя? — пояснили они, когда она замешкалась, не зная, что ответить. — Какой Силе? Какой богине? Кому ты посвятишь себя в обмен на силу, которой желаешь?

— Я могу выбрать?

В этом вопросе было что-то разрывающее сердце — даже для Эриды, у которой на самом деле не было сердца. Даже для Беллы, которая уже прожила эту жизнь и знала, какой жизнью предстояло жить этой юной версии её самой. В той жизни выбора было немного. Только это. Только упрямый отказ склониться перед требованиями Сигнуса и ожиданиями Общества. Только забота о Меде — да и в этом Белла не была уверена, насколько это вообще можно было назвать выбором.

Вот и всё: разрешение или нечто вроде него, позволявшее богам самим решить, кому она будет служить. Белла с некоторым удивлением поняла, насколько близко подошла к тому, чтобы стать посвящённой Эшу, пока он доказывал — если безмолвное состязание в силе, сходстве и резонансе вообще можно было назвать «доказательством», — что её способности к языкам и желание защищать сестру делают юную Беллу ближе к нему. Но в семь лет Белла ничего не знала о йорубских ориша — по правде говоря, даже теперь она была лишь поверхностно знакома с одним из них, самим Эшу, — и не знала ничего о зрелости, которую он ценил в своих Избранных. Эрида победила, остальные отступили, а их некогда единая форма засияла, превращаясь в нечто совершенно чуждое юной просительнице, но отнюдь не неприятное.

Обретя полное присутствие, она заговорила, тщательно подбирая слова (физически) на английском, позаимствованном из разума самого ребёнка. — Прошло много времени с тех пор, как дитя Дома Блэк сделало Выбор и объявило себя Чёрной магичкой… И ещё больше — с тех пор, как кому-либо удавалось подойти к этому так близко, не подозревая об этом. Ты — странность, моя маленькая воительница… блестящая, сильная и исполненная потенциала, но до чего же невежественная… В чём-то ты всё ещё настоящий ребёнок, невинный и не знающий мирских путей, но в других отношениях… уже нет. Твоя душа призвана к Хаосу, а сердце полно тревог и злобы. Думаю, ты хорошо послужишь мне, если действительно столь же готова, какой кажешься.

Это были те же слова, которые Эрида произнесла Белле, когда та сама сделала своё заявление. На самом деле Белла не была до конца уверена, что это воспоминание принадлежало не ей самой, а Другой Белле — той, что была на дне рождения и в армии Тёмного лорда. Но такое объяснение имело куда больше смысла, чем внезапное решение Эриды показать ей воспоминание о собственном прошлом. Не то чтобы было неинтересно увидеть всё с точки зрения Эриды, но…

— Да, — в её сознание ворвалась чужая мысль. — Это моё воспоминание о Белле из твоей новой временной линии. А теперь будь внимательна: мы подходим к самому важному.

— Могу я узнать имя моей госпожи? — спросила семилетняя Белла, явно испуганная, но совершенно решительно намеренная продолжать.

— Меня называют Эридой, маленькая жрица. — Она почти по-матерински поцеловала Беллу в макушку, а затем провела её через ритуальную формулу, завершающую посвящение.

— Я отдаю себя во власть Хаоса в аспекте Эриды. Дважды и трижды поклявшись перед очами Сил Тьмы и духами моих предков, я посвящаю себя. Да будет так.

Эрида была довольна — сильнее, чем Белла когда-либо ощущала её довольство. Вероятно, это тоже было сродни её собственной преданности, предположила Белла, но тогда она ещё не чувствовала такой связи с богиней. Та появилась позже, после… — Умница. Приготовься.

Белла помнила эту часть как невыносимо болезненную: её душа горела, ломалась и перестраивалась, чтобы принять Эриду в свой разум. Она изо всех сил старалась сохранить готовность, снова и снова повторяя себе, что всё это хорошо, что ей это нужно, но в какой-то момент всё же потеряла сознание — отключилась от боли, а очнулась уже в объятиях Эриды, когда всё закончилось.

Эрида помнила всё несколько иначе. Она по-прежнему смотрела в глаза юной Белле, по-прежнему удерживала её на месте одним пальцем под подбородком. Она ворвалась в разум Беллы, словно человек-легилименс, пронеслась сквозь него лесным пожаром, поглощая всю её мягкость и оставляя за собой лишь пепел. Сочувствие исчезло вместе с подавляющей частью способности испытывать эмоции: богиня срывала с неё человечность, оставляя лишь те стороны её существа, которые отражали отношение Сил — присутствующих в мире, но не принадлежащих ему, — и самой Эриды. В ней всё ещё оставались веселье и гнев, а также острая, саморазрушительная радость, но страх исчез, как и печаль и всё хоть сколько-нибудь похожее на раскаяние. Она не тронула привязанность Беллы к Меде (а заодно и к Семье в целом), поскольку Меда была одной из главных причин, по которым Белла вообще сделала свой Выбор, но все прочие следы любви и всякая иная преданность были из неё вырваны.

Кроме одной.

Что это? — спросила Белла, когда Эрида наткнулась на… На ум пришёл образ узла, вроде сучка в древесине, шрама на ровном развитии её разума, искривлённого, изломанного участка мыслей и чувств — расплывчатого и едва заметного, но глубоко укоренившегося.

— Это, — ответила лишённая тела Эрида из настоящего, пока Эрида из прошлого продолжала исследовать находку, — этот грёбаный Том Риддл. Его внушения, обвившие вокруг него твой разум, твоё взросление.

Белла чувствовала замешательство Эриды из прошлого. Отвращение. Ярость. На мгновение почти показалось, что она вырвет эту штуку и сожжёт её вместе с остальными, более человечными порывами Беллы. Но Эрида замешкалась, слишком быстро для Беллы прослеживая цепочку внушений и связи с другими мыслями и воспоминаниями — настолько быстро, что Белла не успевала даже осознать их, не то что понять. А затем, когда от неё так и повеяло яростью, двинулась дальше, создавая место для себя, необратимую связь между ними.

Его порча слишком глубоко укоренилась в твоём разуме, чтобы удалить её или хотя бы ослабить, не повредив твоё фундаментальное ощущение собственной личности, — объяснила Эрида. — Твоя личность выстроилась на определённых убеждениях и предположениях, которые он в тебя заложил: «Мистер Том тебе интересен». «Он тебе нравится». «Ты хочешь ему угодить». «Ты ему доверяешь». Он наращивал их, добавляя одно за другим всякий раз, когда ты встречалась с ним в течение двух лет — от вашей первой встречи до этого момента. К этому времени ты уже в значительной степени принадлежала ему, хотя тогда не сказала бы этого. Сколько всего ты учила, думая о том, как его впечатлить; сколько всего делала и отрабатывала, задаваясь вопросом, одобрит ли он это, как поступил бы в подобной ситуации. Мне пришлось оставить всё как есть, иначе я рисковала полностью уничтожить твои воспоминания и личность.

Белла кивнула бы, будь у неё голова. «Передала ощущение понимания и принятия» — вероятно, было бы точнее. Ей тоже не нравилось увиденное: эти изломанные мысли выглядели настолько очевидно неправильными в разуме, столь похожем на её собственный. Впрочем, она всё ещё не была уверена, что до конца понимает последствия. Очевидно, она оставалась собой. Она по-прежнему посвятила себя Эриде, по-прежнему ставила Меде и собственную безопасность превыше всего остального. И, если она усерднее занималась на уроках из-за какой-то вызванной внушением влюблённости в не-Профессора Риддла, это, вероятно, не было объективно чем-то плохим.

Будь Эрида зримой, она бы сверкнула глазами. Белла чувствовала, как её неодобрение гудит внутри неё. Ещё одно воспоминание — и всё. Что-нибудь попозже… О-о, идеально.

Беллу забросило в разум её повзрослевшей версии — на этот раз в тот момент, когда та материализовалась после трансгрессии, держа руку под локоть профессора Риддла.

Она чувствовала жар его тела сквозь мантию, слышала шелест собственного тяжёлого платья вокруг лодыжек, когда они появились, ощущала запах его одеколона, а под ним — сухой, почти рептильный аромат, свойственный только ему (по крайней мере, Другой Белле он казался знакомым). Они находились в горной роще; ветви деревьев почти закрывали звёзды, служившие единственным источником света. В центре небольшой поляны лежала магловская девочка, связанная по рукам и ногам, со слезами на глазах. Разглядеть подробности было трудно, но глаза Другой Беллы быстро привыкли к темноте и показали, что девочка явно похожа на неё саму.

Она повернулась к не-профессору и вопросительно вскинула бровь. Белла была несколько ошарашена, увидев, как тот изменился с их первой встречи в этой временной линии. Это всё ещё был узнаваемо тот же человек — но едва-едва. Его скулы, всегда бывшие одной из самых примечательных черт, теперь господствовали над лицом; настолько угловатые, что он казался почти истощённым. Кожа была неестественно бледной, почти светилась в темноте, а глаза и в самом деле сияли, словно в его черепе вместо глазниц стояли тусклые лампы, закрытые красными фильтрами. Он напоминал ей ящерицу или какую-то змею.

Ага, теперь я могу представить его в роли полноценного Тёмного Лорда, — подумала она, обращаясь к Эриду.

— Сейчас не время для легкомыслия, — укорила её покровительница, воплотившись в своём аватаре с синими волосами; её черты исказились от ненависти и отвращения, когда она взглянула на эту пару — на не-профессора и его… ученицу, полагала Белла. (Даже думать об этом было неправильно.) — Посмотри! Только посмотри, что он с ней сделал!

После короткого замешательства — эта легилименция оказалась труднее, чем казалось, особенно когда приходилось воспринимать её чужими глазами, внутри проклятого воспоминания, — Белла обратилась внутрь, чтобы исследовать разум хозяйки воспоминания.

Было очевидно, что именно Эрида хотела ей показать. Это стало первым, что Белла заметила, после того как пробилась сквозь поверхностные ощущения тошноты от трансгрессии и осознание того, что, как бы сильно она ни ненавидела ощущение совместной трансгрессии, когда это делал он, почему-то ненависти не испытывала.

Узел, который она увидела в разуме своей семилетней версии, — порча её мыслей, приведшая к детской влюблённости в стоявшего рядом волшебника и столь глубокому желанию произвести на него впечатление, что даже Эрида не осмелилась его уничтожить, — разросся. Словно предоставленная самой себе душащая кудзу, он душил жизнь каждого дерева и существа на своём пути. Теперь почти ни один участок её разума не остался нетронутым. Белла даже не сразу смогла распознать связь этой Беллы с Эридой: её скрывала густая сеть запутывающих чар. Могли ли эта Белла и её богиня вообще разговаривать? Как она позволила этому случиться?

— Нет, я не могу с ней говорить, — процедила Эрида; каждый слог был полон ярости, обращённой на человека, посмевшего сотворить такое с посвящённой ей. — А почему я позволила ей и дальше водиться с ним — ты и сама знаешь.

Знала. В конечном счёте у всего, что делала Эрида, была лишь одна причина. Хаос. Если она позволила этой Белле стать ученицей этого Тёмного Лорда Реддла, значит, почуяла, что на таком пути у них будет больше возможностей посеять хаос.

А оно того сто… стоило? — с отвращением спросила она. — Я… она хотя бы чего-нибудь добилась во имя твоё?

— Да… стоило. Правда, след она оставила во имя его, а не моё. Хаос есть хаос, и та «гражданская война», о которой ты столько читала, никогда не приняла бы такого размаха, не будь её влияния на него. На большее я и надеяться не могла: он ведь вцепился в неё ещё до того, как она воззвала ко мне. Но дальше будет хуже, — добавила богиня, сама стискивая зубы. — Смотри.

Копаясь в сознании своей старшей версии из воспоминания, Белла перестала следить за происходящим снаружи. А когда снова обратила внимание на то, что делала другая Белла, та…

— Она что… Это клятва верности?!

— Да, — прошипела Эрида.

Предательство. До чего же это неправильно. Разве Белла не думала только что, что у неё лишь один повелитель — её Госпожа, которой она предана безраздельно? Теперь она поняла, что имел в виду домовик, но всё равно не могла до конца в это поверить, даже слыша собственные слова: «Покуда мой Лорд исполняет наш уговор, я покоряюсь ему и во всём избираю его волю. Дважды и трижды связуя себя, в этом клянусь пред магией, моей Покровительницей и моим Повелителем».

Эрида издала нечленораздельный звук ярости. — Она призвала меня в свидетельницы! Меня! Мало ей было надругательства — ещё и оскорбить вздумала! Ах ты, маленькая!..

Белле не нравилось видеть, как её Госпожа злится на неё, пусть даже на другую её версию. — Может, она думала, что так выказывает тебе величайшее почтение: делает тебя причастной к происходящему.

Её богиня с видимым усилием взяла себя в руки. — Я злюсь не на тебя, моя беллатриса. А на него. Он украл, присвоил ту, что посвящена мне… Смотри!

Тело Беллы уже двигалось к девушке, которая всё ещё лежала связанная на земле и плакала. До неё смутно донеслось, что Реддл велел что-то вроде «докажи, чего ты стоишь». Это не так уж выбивалось из обычного порядка принесения клятвы верности, но требовать от неё хладнокровно убить магловскую девушку было… По правде говоря, испытание какое-то жалкое. Та ведь уже связана и беспомощна. Не говоря уж о том, что Белла не очень понимала, какое такое «достоинство» этим полагалось доказать. Готовность делать всё, что он прикажет? И всё-таки какого чёрта он так помешан на маглах? Читая о его войне, она заметила, что его люди целенаправленно на них нападали, но…

Эти мысли внезапно и без остатка вылетели у неё из головы: старшая Белла из воспоминания уселась верхом на девушку, обхватила пальцами её шею и сжала. Тело под ней отчаянно забилось, пульс под пальцами с каждой секундой становился всё неистовее. [Фрагмент, сексуализирующий переживания несовершеннолетней героини, опущен.] Девушка рвалась из верёвок, пытаясь спастись, но Белла из воспоминания удерживала её, пока та наконец не затихла и смерть не осела на её плоти, словно роса на траве рядом с ними.

Белла из воспоминания хихикнула, упиваясь приливом восторга, который, по-видимому, вызывало убийство, — сама Белла ещё никого не убивала и знать этого не могла, — и подумала: пожалуй, в том, чтобы приложить к делу собственные руки, есть своя прелесть.

Будь у Беллы сейчас глаза, она бы их закатила. — Она теперь что, взяла за правило отпускать чудовищные каламбуры? Не знаю, вынесу ли я вдобавок ко всему ещё и это.

На это Эрида даже не стала отвечать.

— Я преподношу моему Лорду эту жертву, — произнесла другая Белла вслух, — в доказательство доблести моего служения.

— Я принимаю это доказательство твоей решимости, — ответил Реддл с ухмылкой, словно прекрасно знал, до чего… отвлекающим оказалось для неё всё это занятие. — Преклони колени и прими мою Метку.

Почти казалось, будто Эрида сама изменяет её — это «клеймение» было болезненным на таком уровне, о существовании которого большинство людей даже не подозревали, не говоря уж о том, чтобы задумываться о возможности что-либо там изменить. Его магия глубоко вонзила крючья в её собственную, перекраивая самую основу её личности, ставя печать на её душе — моё, — устанавливая собственную связь между её магией и его магией, которую можно было разорвать лишь смертью или нарушением их клятв, словно они действительно были супругами. Она чувствовала, как это оседает внутри Беллы из воспоминания, а её альтер эго отказывается связывать эту боль с чем-либо отрицательным и упивается ощущением его — его близостью, тем, что он становится частью неё, а она — частью его.

Беллу затошнило. Это было неправильно. Ещё неправильнее, чем клятва верности. Это было… Что-то щёлкнуло. Всё это произошло из-за того, что он сделал с её разумом. Если бы он не превратил её в… это, она никогда бы не отказалась от верности, которую была должна своей Покровительнице, никогда. Это… это была не она. Эта другая Белла вполне могла быть его марионеткой, продолжением его воли, ещё до того, как предложила ему душу, которой не имела права распоряжаться.

— Да, — прошипела Эрида. — Теперь ты понимаешь. Вот почему то, что он сделал с тобой. С ней. Было настолько неправильно. Ты ненавидишь Империус, маленькая беллатриса, потому что он заставляет тебя желать того, чего хочет для тебя кто-то другой. Но Империус ты способна распознать и с ним бороться. Принуждение ты теперь тоже, возможно, сумеешь распознать даже без моего влияния и отвергнуть усилием собственной воли.

Но когда ребёнка принуждают, особенно если он об этом не знает, его мысли и чувства, вся его личность могут вырасти вокруг этого принуждения; сама форма его разума исказится и будет подогнана под форму, определённую кем-то другим. Это куда коварнее Империуса и куда долговечнее. Жертва не может с этим бороться и даже не способна почувствовать, что с ней что-то делают, ведь она считает свои решения собственными, не замечая ограничений, наложенных на её восприятие и саму реальность. Это самое гнусное из так называемых Непростительных деяний, придуманных вами, смертными: лишить человека всякой способности самостоятельно выбирать, причём так, чтобы жертва об этом даже не знала, и заставить её действовать в соответствии с замыслом того, кто сформировал её.

Наконец-то до неё дошло. Что именно он сделал с ней. С её вторым «я». Как угодно. Она поняла.

И пришла в ярость. Но она не могла скрипнуть зубами, не могла сжать кулаки — они находились слишком далеко от неё. Поэтому оставалось лишь чувствовать боль, ощущать, как тяжесть ярости захлёстывает её с головой.

Он заставил меня желать всего, чего хотел сам, и сделал это настолько незаметно, что я даже не поняла…

— Да.

Заставил меня поклясться ему в верности и преданности до самой смерти и после неё, причём по моей собственной, чёрт побери, доброй воле, если такое вообще возможно.

— Да.

Он использовал меня, превратил в своё создание, в свою чёртову рабыню, а я думала, будто всё это было моей собственной, чёрт побери, идеей.

— Да.

Если бы это происходило сейчас, если бы Белла действительно владела собой, она примерно в эту минуту размазывала бы кровавые останки его трупа по склону половины горы. Но она не могла. Не могла, мать его, пошевелиться, а должна была, просто обязана была что-то сделать. Сидеть здесь, беспомощно наблюдать, чувствовать, как она задыхается, смотреть на него с обожанием и говорить: «Спасибо… спасибо, господин. Спасибо, мой повелитель», — было невыносимой пыткой.

Каждая клеточка её существа восставала против этого. Она не могла, не хотела…

Она рывком вырвалась из воспоминания, из сна, и обнаружила, что сидит на кровати, выпрямившись во весь рост. Восходящее солнце расчерчивало полосами света дальнюю стену гостевой спальни Тонксов, а Белла тяжело дышала, словно несколько часов без остановки бежала или сражалась.

— Трикси, ты в порядке?

Нимфадора. Она проснулась и была собой. Беллу захлестнула волна облегчения, и она позволила себе снова откинуться на подушки. — В порядке. Я в порядке.

Трикси, значит? Так её имела право называть только Зи.

— Нимфадора, — добавила она в отместку.

Не слушая, что там ответила племянница, она мысленно взмолилась Эриде. Пожалуйста, скажи, что можешь её исцелить — исправить это.

Богиня замялась. Теперь всё хуже, чем было тогда, с тех пор прошло двадцать лет, и… Я попробую, моя маленькая воительница, но…

Белла поняла, что осталось невысказанным: если Эрида не могла без опасений за неё распутать даже крошечный узелок самых первых внушений, то как ей подступиться к тому, во что Риддл превратил разум другой Беллы?

Мне всё равно, Эрида. Просто сделай это. Делай всё, что потребуется. Это… Будь я на её месте, я предпочла бы умереть, чем так жить. Будь она в здравом уме, она хотела бы, чтобы ты сделала всё необходимое ради её свободы. Поверь мне.

Эрида, по мнению Беллы, не отличалась склонностью к проявлениям нежности, даже по отношению к ней самой, но тут она явилась и обняла её. Разумеется, ощутить присутствие богини могла лишь посвящённая ей Белла; Нимфадора ничего бы не увидела. Но для Беллы Эрида была совершенно реальна: осязаемая и тёплая, словно человек, — только её присутствие ощущалось куда острее. Чистая, ничем не разбавленная Тьма покалывала кожу ледяными иголочками, ветер щекотал волосы. Странно, пожалуй, но не неприятно. И с каждой секундой, проведённой в объятиях покровительницы, мучительная ярость понемногу отступала. Богиня без слов заверяла её: Риддл никогда не надругался над ней. Она никогда не отворачивалась от своей Госпожи ради какого-то лживого Лорда, не предавала ради него всё, что составляло её суть.

Что бы она сейчас ни пережила вместе со своей другой версией, она по-прежнему оставалась собой.

— Я исцелю её, — прошептала Эрида; в её голосе, как всегда, клубился дым и таилось лукавство, а слова успокаивали ещё сильнее, чем само её присутствие. — Это займёт время, моя маленькая воительница, но я её исцелю.

* * *

— Хогвартс?

— Да, Хогвартс. — Белла неспешно отхлебнула чаю, наблюдая, как Меда готовит себе завтрак.

Смотреть, как Меда готовит, было довольно чудно. Вообще-то смотреть, как кто-то готовит, было чудно само по себе — если этот кто-то человек, разумеется: прежде Белла видела за этим занятием только эльфов. Сама она понятия не имела, как это делается; даже плитой пользоваться не умела, пока не посмотрела на Меду. Она едва не позвала Черри приготовить ей чай, но потом решила, что может просто вскипятить воду магией — невелика наука. Право же, нелепо было видеть, как её сестра, дочь Дома Блэк, стоит у плиты и что-то жарит, словно… словно…

Ну, словно простолюдинка, наверное. Диковатое зрелище.

Стряхнув с себя эти мысли, она сказала: — Мне сообщили, что Сириус будет в Хогвартсе. Не спрашивай почему: по-видимому, ему там кто-то или что-то нужно. — Если подумать, раз Сириус невиновен, то, возможно, он пытается улучить минутку наедине с Верховным чародеем, чтобы изложить свою версию событий. Это было бы даже почти разумно. Такая возможность лишь сейчас пришла Белле в голову: она до сих пор никак не могла привыкнуть к мысли, что Дамблдор — Верховный чародей. — Поэтому лучший способ найти его раньше, чем это сделает кто-нибудь менее дружелюбный, — самой оказаться в Хогвартсе. А удобнее всего для этого выдать себя за третьекурсницу.

Меда обернулась к Белле через плечо, на время забыв о шипящем на сковородке завтраке. Несколько мгновений она смотрела на неё с довольно странным выражением лица. Белла предположила, что Меда догадалась, откуда у неё сведения аврората — Нимфадора проболталась, — и теперь не знала, как к этому относиться.

Или же её озадачило то, что Белла причислила себя к «дружелюбным», — надо признать, это и впрямь было забавно.

Однако сказала она другое: — Белла, дорогая, ты и есть третьекурсница Хогвартса.

Белла отмахнулась небрежным движением пальцев. Назвать её ученицей Хогвартса — значит предположить, будто она там хоть чему-нибудь училась. Ездила она туда лишь потому, что от неё этого ждали, а от людей, которых, строго говоря, не существует, никто ничего не ждёт. Точнее было бы сказать, что она время от времени проживает в Хогвартсе и в этом году у неё снова есть повод там поселиться. — Суть в том, что я ведь не могу заявиться туда под именем Беллатрисы Блэк, верно?

— Нет, полагаю, с этим возникли бы сложности.

«Проблематично» — да, можно и так сказать. Даже если бы ей удалось кое-как объяснить всю эту историю с путешествием во времени, едва ли это была хорошая идея. Судя по тому немногому, что она успела выяснить, в глазах нынешней британской общественности её второе «я» было почти таким же чудовищем, как здешний Тёмный Лорд. Даже если удастся убедить людей, что они не один и тот же человек — формально, в некотором роде, — а это весьма и весьма сомнительное «если», всё равно возникнут… сложности. Поэтому: — Мне нужно новое имя и новая биография. Стать кем-нибудь другим. Лучше всего — потомком кого-нибудь из Блэков, по необъяснимой причине изгнанных из Семьи.

— Разумеется. — В её голосе мелькнула едва уловимая насмешка.

— Ну вот. Ты куда лучше меня знаешь, кто есть кто в этом времени. Кому дадим взятку?

Меда замерла, так и не закончив перекладывать на тарелку то, что она там себе приготовила. — Взятку? — На этот раз интонация была куда выразительнее: полное неверие в услышанное.

Белла моргнула. — Да?

— Чем и от чьего имени?

Она открыла рот, чтобы дать очевидный ответ… и осеклась, нахмурившись. Потому что ответ вовсе не был очевидным. Изначально, когда она собиралась попасть в 1933 год, план был такой: убедить тогдашнего лорда Блэка надавить на нужных чиновников, чтобы те узаконили её существование. (Если вообще понадобится существовать по документам — это ещё не было решено.) Но теперь лорда Блэка не было. Во всяком случае, настоящего.

В теории ей должна быть доступна большая часть семейного состояния, но вот воспользоваться им на деле могло оказаться непросто. Пусть родовая магия и признает в ней Блэк, а значит, чары, охраняющие семейные хранилища, должны её пропустить, — ещё поди убеди гоблинов подпустить её достаточно близко, чтобы это доказать. (Мало того что непросто, так ещё и ужасно раздражает.) И даже если ей удастся раздобыть кучу золота и сунуть тому или иному чиновнику, без политического веса фамилии за спиной результат легко может оказаться хуже, чем никакого. Её ведь могут попросту сдать.

Представать перед Визенгамотом по обвинению в мошенничестве ей как-то не хотелось, спасибо большое.

Тихий стук прямо перед ней выдернул Беллу из раздумий. Она моргнула и опустила взгляд на кухонный стол: перед ней стояла тарелка, полная фасоли, бекона, грибов и жареного хлеба. Белла снова моргнула и подняла глаза. Меда усаживалась напротив с точно такой же тарелкой. И ухмылялась — сдержанно, самодовольно, насмешливо, словно предлагая Белле только попробовать что-нибудь сказать. Это было бы так мило.

Поэтому Белла, разумеется, держала свой чёртов рот на замке. Поставила чашку с чаем, взяла тарелку и одной рукой пристроила её на коленях, следя, чтобы та не накренилась. По-прежнему балансируя на задних ножках стула и упираясь голыми пятками в угол стола, она молча наколола на вилку гриб и ответила на вызывающую ухмылку Меды широкой улыбкой.

В некоторые битвы, как она знала, лучше вообще не ввязываться.

— В общем, — пробормотала Белла с набитым грибами ртом. (Стараясь не выдать удивления: еда оказалась вполне приличной. Не превосходной — в то, что эльфы к ней никакого отношения не имели, верилось охотно, — но возьмись за готовку сама Белла, результат был бы вообще несъедобен.) — У тебя случайно нет идей получше?

Несколько мгновений Меда молчала, держа на полпути ко рту кусок хлеба с фасолью. И улыбалась Белле. С тех пор как Белла разыскала её в кабинете, она уже несколько раз ловила на себе такую улыбку. Выражение у Меды было странно… В общем, Белла и сама толком не понимала. Просто та улыбалась ей и выглядела такой… пожалуй, ностальгирующей. Если бы пришлось гадать — а приходилось, с людьми вообще ничего не понятно, — Белла сказала бы, что Меда по ней скучала.

Вернее, скучала по Другой Белле. Точнее, по Другой Белле в её нынешнем возрасте, до того как та превратилась в безумную марионетку Тёмного Лорда. И это было совершенно непостижимо по целому ряду причин. К счастью, Меда знала её достаточно хорошо, чтобы не заострять на этом внимания.

Вот и сейчас эта странно тёплая улыбка уже исчезала, уступая место задумчивой хмурости. — Вообще-то не уверена. — Кусок хлеба наконец исчез у неё во рту, и она долго молча жевала, невидяще глядя прищуренными глазами на столешницу. Потом пожала плечами. — Если, конечно, у тебя есть причина не обращаться к Забини.

Белла нахмурилась. — Зи? А она-то тут при чём?

— Уверена, все мы когда-нибудь задавались этим вопросом. — На лице Меды появилось выражение, которое Белла назвала бы почти… страдальческим раздражением, хотя и это, пожалуй, было слишком мягко сказано. Раз уж Меда позволяла себе его выказывать, значит, Зи успела ей изрядно досадить. (Что, впрочем, ничуть не удивляло.) — У неё достаточно влияния, чтобы тебе помочь. Она входит в попечительский совет Хогвартса, а пару лет назад её назначили главой Департамента образования. Ты не знала? Я думала, ты уже навела о ней справки.

«Я собиралась. Но отвлеклась». Зи была одной из тех, о ком Белла намеревалась навести справки в архивах «Пророка». Но прежде чем она успела туда добраться, выяснилось, что Сириус сбежал. Белла слишком сосредоточилась на том, как с этим разобраться, чтобы тратить время на праздное любопытство. «Погоди, директор образования? Зи? Серьёзно?»

«Я и сама не до конца это поняла. Остаётся предположить, что она подкупила или соблазнила впечатляющее количество людей, чтобы хотя бы попасть в число кандидатов. Как ни странно, справляется она неплохо. Правда, сомневаюсь, что её хоть капельку волновало бы состояние магического образования в Британии, не будь у неё собственного сына, но…»

К несчастью, когда Меда это произнесла, рот Беллы как раз был набит фасолью. Она вдохнула больше, чем следовало, а остатки потекли по подбородку и шлёпнулись обратно на тарелку. Белла закашлялась — тяжело, болезненно, задыхаясь, — и швырнула завтрак на стол, чтобы не выронить проклятую тарелку. Но кашель не прекращался: снова и снова, пока глаза не наполнились слезами, а горло не начало гореть; воздуха по-прежнему не хватало, лицо уже стало каким-то толстым и ватным, и…

Белла не услышала и не увидела наложенного заклинания, но тут же почувствовала его: прохладная, успокаивающая магия хлынула сквозь неё, смывая фасоль, подливу и слизь. Она судорожно втянула воздух — жар и стеснение мгновенно исчезли, хотя горло всё ещё немного болело. Белла обмякла в кресле, словно у неё не осталось костей, и долго просто дышала, ожидая, пока сердце перестанет колотиться у самых барабанных перепонок.

Что ж. Неловко вышло.

Придя в себя, Белла взмахнула палочкой, призвала салфетку и стёрла с лица весь этот беспорядок, а заодно тыльной стороной ладони вытерла глаза. Она мутно нахмурилась, глядя на Меду — к счастью, та спокойно сидела и завтракала, словно только что не спасла Беллу от удушья, которое та устроила себе по полной идиотской случайности. «Сын? У Зи есть сын?»

Меда кивнула. «Блейз. Вообще-то в сентябре он тоже будет на третьем курсе». Заметив приподнятую бровь Беллы, Меда пожала плечами и вдруг отвела взгляд. «Она мне пишет. Это… неловко».

Ладно, к этой теме она прикасаться не собиралась. «Я просто… даже представить себе не могу. Правда не могу». Белла вздохнула и покачала головой. «Серьёзно, в этой временной линии сюрпризы так и сыплются. Сначала все Блэки исчезли, потом Сириус нарушает Завет, я, оказывается, окончательно сошла с ума, мой нелепый профессор защиты — Тёмный лорд, а теперь Зи размножается…»

«Ну, если изложить всё именно так, звучит и правда… довольно абсурдно».

А всё потому, что это и есть полнейший абсурд, Меда.

Хихиканье Эриды в глубине сознания ничуть этому не помогало.