Мальчик-Которого-Нет - 3 (гет)

В Поттер-мэноре я первым делом направилась в музей и водрузила злополучный артефакт на первую же пустую бархатную подушечку, после чего накрыла бешено вращающееся око сложенным в несколько раз черным платком. И в довершение поставила сверху стеклянный колпак.

— Пакость… — выдохнула с облегчением и вытащила палочку, чтобы очистить руки. — Полезная, но… пакость. Надо поискать в библиотеке записи о подобных предметах. О том, как их нейтрализовать. И… возможно ли отследить!

Артефакт можно использовать в будущем, но совершенно не хотелось. Прикосновения к нему вызывали не радость, не предвкушение, а гадливость. Я будто держала в руке человеческий глаз.

— Да, правила настоящего попаданца и выживальщика требуют тащить в свою нору все, что плохо лежит, чтобы лежало хорошо, но… Использовать себе во благо эту вещицу я буду только в самом крайнем случае, а пока…

А пока я буду радоваться, что на какое-то время Грозный Глаз нейтрализован. И без своего артефакта он вряд ли сможет быть столь же полезен директору. Пусть Дамблдор считает, что мне кто-то помогает, но выяснить, кто именно, у него не выйдет. А это означает, что Эльза, Луна и другие девчонки в безопасности. Не станут же директор и его ручной аврор охотиться на каждую из них?

«Грюм может поручить это Тонкс, — напомнил о себе внутренний голос. — А эта девица с расспросами явно вызовет меньше подозрений, чем два мужика».

Я обдумала эту мысль со всех сторон и отправилась писать письма всем знакомым. Слизеринцы и без меня знают, что с добрым дедушкой нужно держать ухо востро, а со всякими странными личностями даже разговаривать не станут. Но есть еще Джинни. Милая и честная малышка Джинни, родители которой повязаны с директором, а Грюм вполне может быть привечаем в доме… по старой орденской памяти. Что уж говорить про обаятельную девчонку-метаморфа.

— Допрашивать Джинни не станут. Она из Уизли и никак не может быть под подозрением. Но достаточно просто разболтать…

Письма были написаны быстро и отправлены в тот же день еще до захода солнца. Оставалось надеяться, что я перестраховываюсь.

— С другой стороны, у директора на кону не кучка золота или три Дара бабушки, а желание усидеть своим седалищем на стульчике, который он про себя явно зовет троном.

Закончив с важными делами, занялась странным яйцом. Большой справочник из библиотеки не дал ответа. В магическом мире существовали птицы, чьи яйца были окрашены в темные оттенки, но откуда могла взяться такая птица в совершенно маггловском районе? Вряд ли ее привлек живущий в этой местности маг. А значит…

— А это означает, что ты можешь быть вовсе и не яйцом, а просто такой оболочкой для… — я не договорила, хихикнула и, подняв яйцо повыше, сказала: — Привет, маленькое магическое создание!

Еще раз хихикнув и повертев яйцо в пальцах, я задумалась над тем, что делать дальше. А потом пожала плечами и направилась в ритуальный зал.

— Дорогие предки! — положив крошечное яичко в центр родового камня, сказала я с легким поклоном. — Прошу вас позаботиться об этом маленьком существе, чем бы оно ни было. Согрейте и помогите вылупиться.

Да, по законам выдуманных миров я должна была лично заботиться о маленьком существе и греть собственным теплом, чтобы в итоге привязать к себе и вырастить из новорожденного создания какого-нибудь полезного каждому герою фамильяра. Но, зная меня, мой максимум — заботиться о Треворе, которого и без нас с Невиллом подкармливают эльфы.

Соорудив себе гору бутербродов, я устроилась в саду в широком кресле. Надвигающийся сумрак разгоняли волшебные лампы-артефакты, внешне очень похожие на простые масляные светильники, а комаров — найденный на кухне в ящике медальон, на крышке которого эмалью была нарисована большая муха. Я долго гадала, что это за уродство. Магический импульс вызывал вспышку зеленоватого света, но больше вещь никак себя не проявляла. Так я думала, пока не оставила медальон в спальне ночью с открытым окном, а утром не проснулась с искусанным комарами лицом.

— Быть волшебником потрясно! — усмехнулась я, кладя на колени дневник Лили. — Долгая жизнь, мгновенная медицина, любую вещь можно наколдовать. Хорошо же! Живи и радуйся. И зачем кому-то вся эта власть? Договориться нельзя? Обязательно кто-то хочет сидеть над всеми? И не просто сидеть, а сидеть гарантированно до самой кончины. Тьфу!

В этот раз, как и часто в последнее время, дневник открылся на случайной записи, которая идеально подходила под мои мысли в данный момент.

— Смотри мне! — перевернув дневник к себе обложкой и строго ткнув в нее указательным пальцем, сказала я. — Не вздумай оказаться еще одним артефактом, способным пить жизненные силы! Кстати… Интересно, у кого же в итоге дневник Реддла? — Я перевернула тетрадку. — Во время учебного года никто, вроде бы, не вел себя странно. Но сейчас… Подозреваемая только одна. Грейнджер. Внезапно оказавшаяся Лестрейндж. Может ли у нее быть дневник? Вполне. Дочь соратницы. Чистокровка. Но… это Уизли было совсем не жалко. А дочь Беллы?

Ответ знал только Том Реддл, а я могла лишь предполагать. А еще не столько злорадствовать, сколько сочувствовать Гермионе, не знающей того, во что она ввязалась.

«12 июля 1972 года.

У папы есть традиция. Раз в год, на его день рождения, мы отправляемся в маленькое путешествие. Всего день или два. И никогда не выезжаем за границу. Даже во Францию!

Мы собираем самые необходимые вещи в мамин потертый чемоданчик и выдвигаемся. Нас может ждать Лондон, Эдинбург, Ноттингем, Бристоль, Бат или Глазго. И всякий раз отец заранее готовится к таким поездкам, переживая о том, чтобы всем было весело и интересно.

Туни, мне кажется, терпеть не может подобные вылазки. Вечно жалуется на стертые пятки или холод старинных соборов. А когда мы отправились на водную прогулку по Бату, она всю дорогу шипела из-за летящих в нас брызг.

А я люблю эту маленькую традицию. Люблю, когда папа, вооружившись затертой за последний месяц книжкой, важно рассказывает нам о том, что происходило когда-то в прошлом. Когда водит нас по улочкам городов. Когда мы запрокидываем головы и прикрываем глаза ладонью, чтобы получше рассмотреть готические шпили и искусную резьбу по камню. Люблю прохладу древних соборов и волшебный радужный свет, разливающийся вокруг.

В этом году мы посетили несколько мест, но больше всего мне запомнилось Вестминстерское аббатство.

Входя внутрь, оказываешься будто в центре истории! В пересечении разных ее моментов, нарезанных здесь, будто ломти пирога! Пол похож на лоскутное одеяло, собранное из старинных камней, уложенных здесь, возможно, еще в седьмом веке, из мозаики, будто взявшейся здесь прямиком из Греции или Италии в те времена, когда место, где сейчас стоит аббатство, называлось островом Торни. Из мемориальных плит, одна за другой врезаемых в этот старинный пол. А потом взгляд поднимается по резному камню и дереву, цепляется за колонны, взвивается по ним вверх к витражам, арочным сводам и остается там, вверху. И, рассматривая своды, кажется, что все посторонние звуки исчезают, растворяются, уносятся к витражам едва слышным пением суровых, но прекрасных ангелов.

Хогвартс кажется не менее старинным замком, но почему-то там нет этого ощущения легкости и одухотворенности. Хотя есть ли легкость в чем-то столь же монументальном, тяжелом и мрачном, как вытесанные сотни лет назад каменные блоки?

Я едва ли запомнила все, что рассказывал отец. Да и слушала краем уха. О первом короле, решившем короноваться здесь. И о том, сколь коротким было правление того короля. О Вильгельме, который следующим получил здесь свою корону. О том, как в тринадцатом веке церковь перестроили, и она постепенно превратилась в то самое аббатство, давшее новое название и всей территории вокруг. О королях, коронованных и упокоившихся здесь. И о реликвиях, хранящихся в аббатстве.

Об одной такой реликвии я не могу не записать свои мысли. Кажется, только так я могу избавиться от них. Не родителям же рассказывать и не Туни. А Сев, когда я попыталась поделиться, лишь отмахнулся. Ему неинтересно слушать о чем-то, что никак не связано с миром магии.

Но почему мне кажется, что связь есть?»

На этом запись на развороте обрывалась, и я с замиранием сердца тронула листы, боясь, что страница не перевернется. Но нет. Бумага поддалась, с шуршанием и хрустом открылось продолжение рассказа Лили. Вверху был вклеен неровно оборванный клок тетрадного листа в клеточку, на котором красным и синим цветными карандашами мисс Эванс попыталась изобразить… Это было кресло. С островерхой готической спинкой, с львами вместо ножек.

«Коронационное кресло, — писала Лили. — Кресло, которое сделали для Эдуарда I. И на котором вот уже больше 750 лет коронуют монархов. С четырнадцатого века под сидением, между ног-львов, хранится Камень Судьбы, Скунский камень. Говорят, этот камень способен отличить ложного короля от настоящего.

Сейчас коронационное кресло выглядит ужасно. Поеденное жучком, с облезлым золочением, с обломанными и отпиленными фрагментами резьбы. Изуродованное надписями. Но, глядя на него, я невольно представила, каким оно было изначально. Величественное произведение искусства, покрытое росписями и золотом. Сверкающее под лучами солнца и в свете факелов. И увидела…

И увидела совсем другое, но очень похожее кресло, которое наблюдала весь прошлый год. Год, который я провела в Хогвартсе. Год, когда за завтраками, обедами и ужинами наблюдала за учителями, за директором Дамблдором. Иногда профессор отсутствовал, и всем открывался наилучший вид на кресло директора. Кресло? Нет. На то, что очень напоминает трон».

Я усмехнулась, дочитав запись.

— Наблюдательная девочка Лили. Заметила.

Отложив дневник, я потянулась к бутербродам и улыбнулась темному небу. Ничего нового, но приятно знать, что Лили была внимательной и наблюдательной малышкой.

— Только это ей не очень помогло, — сказала тихо, перестав улыбаться.