Гарри Поттер и Кружка бедняка (джен)

— Это подвид отличается чуть более удлиненным хвостиком и более темной окраской, — Джинни закончила предложение и отложила справочник. — Я же сразу сказала, что это он! Перья темнее! И на хвостике синее перышко.

Гарри улыбнулся, взял бинокль.

— Хорошо, если он вернется, попробую разглядеть получше. Не такие уж они и темные, если честно! И ничего синего я не заметил!

— Тебя сегодня Гермиона покусала? — ехидно осведомилась Джинни. — Только бы спорить…

Гарри рассмеялся, поймал ее руку и быстро приложил к губам.

— Придется привыкать, мисс Уизли, — парировал он. — Мы, Поттеры, довольно упрямы. Но если тебе не нравится, я, разумеется, не стану навязываться…

— Сейчас я тебя покусаю, — свирепо прошипела Джинни, бросаясь ему на шею.

Гарри потерял равновесие, выронил бинокль и они, крепко обнявшись, расхохотались.

Стояла середина июля, яркая, жаркая, напоенная ароматами луговых трав и цветов. Этот золотой день был будто целиком соткан из жизни. Шелест деревьев, шум ветра, лай собак и крики петухов в деревне под холмом, а здесь, рядом, была она. Его солнце. Его воздух.

Его Джинни.

С памятного разговора о спящих драконах прошло две или три недели. Джинни, верная своему слову, старательно берегла его покой. И хотя временами им приходилось довольно туго — особенно при виде сияющих физиономий Рона и Гермионы, которые то и дело пропадали, ссылаясь на «важные дела» и обещая «вернуться как можно скорее», — Гарри и Джинни бережно хранили установившуюся между ними тишину. Равновесие было хрупким и звенящим, как хрустальный кубок. Однако, каждый день преодолевая свою неистовую тягу, Джинни начала осознавать, насколько Гарри был прав: в эти дни они стали в сто раз ближе, чем когда бы то ни было. Казалось, у них обоих обострились все чувства. Она буквально читала Гарри, как книгу, угадывая его мысли и настроение по тому, как менялись его глаза и выражение лица, как он взъерошивает себе волосы, как хмурится… А Гарри, в свою очередь, просто глядел на нее и не мог насмотреться, не мог налюбоваться. Он даже не смотрел — он дышал ею. Как солнечные блики танцуют на ее волосах, как теплые, карие глаза смеются и излучают нежность и радость. Как она хохочет, чуть наклонив голову набок. Он уже знал, как темнеют ее глаза, если Джинни действительно сердится. Как в них снова начинают сверкать озорные искорки, когда ему удается ее порадовать. Как у нее чуть перехватывает дыхание и тогда она умолкает и замирает... Осторожные прикосновения пальцев, рукопожатия, тихие поцелуи — близости было ровно столько, чтобы тепло, которым они делились друг с другом, не превращалось в неуправляемый пожар. Они были осторожны. И хотя эта сдержанность отнюдь не была простой задачей, Гарри казалось, что еще никогда в жизни ему не было так легко. Он никогда столько не хохотал. Ловкая, дерзкая и острая на язык, Джинни постоянно его смешила.

Когда перед ними встал вопрос чем за неимением романтики можно занять себя на досуге, обнаружилось несколько граней личности, которые никто до того времени в Гарри не замечал. Все школьные годы проведя в постоянной беготне за приключениями или от опасностей, он просто таял, подобно карамельке, когда, положив подушку на колени Джинни, лежал и слушал, как она читает ему вслух. Сначала Джинни нашла сборник средневековых волшебных сказок, которых Гарри никогда не слышал. Потом — роман писательницы-чародейки Абигайл Коннор «Пять часов»… День за днем, Гарри так увлекся, что однажды поедая за завтраком восхитительный омлет матушки Молли, попытался выведать у той, чем закончится эта классическая история, полная волшебства, любовных переживаний и тайн…

— О, милый, прости! — сокрушенно воскликнула Молли, улыбаясь. — Джинни велела мне ничего тебе не говорить! Не сердись! Потерпи, скоро сам все узнаешь…

Джинни, благодарно кивнув матери, ехидно показала ему язык…

Потом Гарри обнаружил в себе настоящую страсть к наблюдению за птицами. Как завороженный, он мог глядеть, как какие-нибудь обычные воробьи, собравшись огромной толпой в густом кустарнике, решают какие-то свои воробьиные проблемы, как над деревьями носятся ласточки. Однажды он провел около часа, задрав голову и глядя на огромную хищную птицу, которая медленно и величественно кружила над лугом. Он даже сам не мог объяснить, почему птичья суета производит на него такое впечатление. Они были такие разные, такие красивые, такие свободные… Джинни, недолго думая, раздобыла у отца пару отличных биноклей с самонаведением, вооружилась отличным птичьим справочником (благодаря Гермионе, разумеется!), и с тех пор они пропадали с Гарри в полях, увлеченно изучая повадки пернатых. Джинни даже завела дневник наблюдений, который они, вернувшись в «Нору» уставшими и голодными и съев очередной вкуснейший ужин матушки Молли, заполняли по вечерам, споря и смеясь. Рон, узнав о новом увлечении друга, с улыбкой заявил, что Гарри, видимо, немного рехнулся, но он, Рон, считает, что каждый волен сходить с ума по-своему. Гарри в ответ ехидно заявил, что в его желании научиться отличать ворону от сниджета нет ничего криминального и что он также ни в коем случае не препятствует им с Гермионой, раз уж они нашли себе более интересные способы провести время… Обе парочки с веселой нежностью подкалывали друг друга. Они были по-настоящему счастливы — и когда собирались вчетвером и устраивали очередной пикник на берегу моря, и когда разбивались по двое и расходились в разные стороны на весь день, чтобы вечером снова собраться за столом. Гарри и Джинни уходили гулять, наблюдать за птицами, собирать какие-нибудь симпатичные колоски и травинки, а Рон и Гермиона частенько оставались в «Норе», чтобы побыть вдвоем, или удирали в какой-нибудь живописный уголок с древними руинами или заброшенными часовнями, про которые Гермиона успела где-то вычитать в очередной книжке. Рону было совершенно до лампочки, какие развалины разглядывать — он готов был ходить с ней куда угодно и бесконечно слушать ее рассказы о том, что происходило в стародавние времена в этих местах…

Гермиона не была бы собой, если бы не взяла в оборот своего ворчливого балбеса со всей решительностью и упорством, на который была способна. Почти сразу по возвращении из Австралии она поставила себе очень амбициозную цель: научить Рона Уизли зельеварению.

— Рон, мы просто обязаны помочь Гарри! — заявила она тоном, который не терпел возражений. — Я нашла несколько хороших рецептов. Нужно их сварить, как следует изучить, испробовать и выбрать самые эффективные. Ты должен научиться сам их готовить. Я не могу быть здесь круглосуточно, а твоя помощь может понадобиться в любую минуту.

— Задери меня гиппогриф! Гермиона! — простонал Рон. — Ну, какие зелья! Ты же знаешь, что из меня зельевар, как из Хагрида эльф… Ты что, хочешь, чтобы Гарри отравился какой-нибудь дрянью моего изготовления?

— Ручаюсь, что никто не отравится! — твердо возразила Гермиона. — Я лично прослежу за тем, чтобы каждый рецепт отскакивал у тебя от зубов. И вообще, Рональд, если бы ты поменьше ленился и приложил побольше усилий, ты бы и в школе справлялся прекрасно. Ведь тупицей тебя не назовешь!

Рон порозовел от удовольствия, слыша от нее такую похвалу, и по традиции немного поворчав, согласился. В глубине души он понимал, что Гермиона права. Его совершенно убивало это тягостное бессилие, когда Джордж, подобно призраку, слонялся по ночному дому, или когда Гарри мучился от кошмаров, а он просто сидел рядом и не знал, чем помочь…

Поэтому, пока Гарри и Джинни вдохновенно гонялись за своими пернатыми друзьями, Рон и Гермиона раскладывали инструменты и ингредиенты на кухонном столе, зажигали горелку под котлом и принимались за дело. Молли при том частенько сидела в гостиной с каким-нибудь шитьем или вязанием и тепло улыбалась, слушая, как неугомонная парочка то спорит, то хохочет.

— Рон, два раза по часовой стрелке, а не против!

— Нет, луноцвет нужно добавлять через пять минут! А прошло только три с половиной. Не торопись и смотри на часы.

— Да, отлично! Теперь возьми полынь и раскроши в порошок. О, Мерлин, полынь, а не мяту! Хочешь, чтобы Гарри мяукал во сне?

Они хохотали, в кухне пахло горькими травами и валерианой, котелок тихонько булькал, а Молли, слушая их перепалки, улыбалась и думала про себя, что, вероятно, им с Артуром скоро придется готовить очередную свадьбу, и что ее младшему сыну невероятно повезло…

Рон оказался учеником не слишком терпеливым, но весьма толковым. Поначалу, заучивая наизусть ингредиенты очередного зелья, он сердито восклицал, что «в Гермиону вселился дух Снейпа», однако, это сравнение было не слишком справедливым: Гермиона знала, как найти к нему подход. Как заставить своего любимого лентяя собраться и проявить усердие и внимательность. Когда чуть прикрикнуть, а когда ласково поощрить… Рон явно увлекся этой игрой, понятной и привычной только им двоим. Ему нравилось, по обыкновению, чуть-чуть ее поддразнивать, а потом успокаивать. Он, как никто другой на свете, знал эту великолепную, мощную стихию, эту сильную и умную волшебницу, которая была категорична в суждениях и по-настоящему страшна в гневе. И лишь он знал, что нужно сделать, чтобы всклокоченная яростная фурия превратилась в самый нежный и трогательный цветок… Теперь, когда все было позади — и страшная война, и их бесконечные недоразумения и конфликты, — Рон словно обрел крылья. Не видя смысла что-то скрывать от своих близких, он совершенно беззастенчиво обожал свою Гермиону. У Рона перехватывало дыхание каждый раз, когда, обнимая ее, он думал, насколько ему повезло, что эта невероятная девушка выбрала именно его. Из всех парней — именно его. Запах ее волос, в которые Рон любил прятать лицо, мгновенно лишал его способности мыслить. Этот умный, угловатый ангел с непослушной шевелюрой и кристально чистым сердцем теперь был рядом с ним…

Рон готов был выучить наизусть даже учебник по истории магии — только бы она сидела рядом и диктовала ему предложения… Поэтому через пару недель ежедневных занятий, с хохотом, спорами и громкими перепалками Рон вдруг обнаружил, что превосходно запомнил несколько отличных отваров и теперь способен сварить их даже с закрытыми глазами. Каждое движение он запомнил так: просто слышал ее замечания в своей голове и делал то же, что они делали вместе во время уроков.

Благодаря совместным усилиям домочадцев «Норы» Гарри стал, наконец, нормально спать. А вслед за хорошим отдыхом к нему пришло и душевное равновесие. Увы, болезненные атаки все еще случались, но их интенсивность и частота все-таки начали снижаться. Попав под очередную темную волну, Гарри старался мысленно переключиться. Он цеплялся за самые лучшие мгновения, пережитые в последнее время. Вспоминал блестящие волосы Джинни, ее тонкие пальцы, касающиеся его лба, ее легкое, свежее дыхание. Думал о том, сколько птиц они уже успели обнаружить и разглядеть, какие у Джинни выходят отличные кексы… Тьма отступала неохотно. Когда его одолевали приступы гнева, Гарри по-прежнему выскальзывал из дома, чтобы никого не пугать, просто выдохнуть, успокоиться. Иногда, чтобы выпустить пар, он заходил за угол каменного сарая и пинал стену. А однажды Рон застал его, когда Гарри замер, сжимая в побелевших от напряжения пальцах старый веник, которым обычно подметали крыльцо.

— Сломай его, — спокойно предложил Уизли, мгновенно поняв, что происходит. — Ну, же, Гарри! Сломай этот чертов веник! Просто сделай это!

Гарри сдавленно всхлипнул, ветки хрустнули, одна за другой… Он с остервенением крошил несчастный веник, вкладывая в это всю свою ярость, которая клокотала внутри. Потом, правда, пришлось купить новый, но это была уже ерунда. Взрыватель был вывинчен, от гнева не осталось и следа. Позже, возвращаясь из магазина, они даже шутили над этим…

А иногда наоборот, накатывала такая тоска и апатия, что он едва принуждал себя встать с постели и спуститься к завтраку. А там его неизменно ожидала самая ласковая улыбка Молли, ее звонкий поцелуй в макушку, способный изгнать из его головы самых свирепых дементоров. Потом Гарри ловил нежный взгляд Джинни и слышал ворчание Рона, который спускался следом с заспанным помятым лицом. Устроившись за столом, Рон с помощью заклинаний тут же начинал таскать блинчики у него из тарелки или пускал по воздуху кусочки сахара. Однажды Джордж, глядя на эти дурацкие упражнения, присоединился и они принялись гонять сахар по столу наперегонки… Молли, разумеется, призывала их к порядку, и все принимались смеяться… Еще одна маленькая победа Рона осветила старенький дом — Джорджу снова захотелось шалить…

Так, шаг за шагом, горести отступали. Однажды Гарри поглощал очередной волшебный омлет, подумал, что это утреннее ворчание Рона, пожалуй, самый уютный звук на свете, который он только слышал. Это означало, что в мироздании по-прежнему все на своих местах.

У него был дом.

Правда, это ощущение полной безопасности и уюта тоже не сразу стало устойчивым. Однажды Гарри нечаянно обрушил какую-то полку на кухне. Посыпались кружки и тарелки, послышался звон разбившейся посуды… Он просто застыл на месте. Тетя Петунья за такой проступок сразу же стерла бы его в порошок. Он просто смотрел на осколки на полу и ему казалось, что он только что разрушил всю свою жизнь. Видимо, ужас на его лице был настолько сильным, что Молли сразу все поняла. Перед ней был несчастный, одинокий ребенок, которого наказывали за малейшую оплошность… Она просто подошла к нему и взяла за плечи.

— Это ерунда, Гарри, — сказала она тихо. — Просто пара старых чашек.

— Я… Простите меня! Я сегодня же… Куплю новые, самые лучшие, — залепетал он растерянно. — Я не хотел. Правда. Простите…

— Гарри, все нормально! — Молли чуть повысила голос. — К дьяволу все это старье! У нас дом и без того забит посудой! Не переживай! Помоги мне собрать осколки, ладно?

— Л-ладно, — выдохнул он. — Может, можно починить?

Молли достала из фартука палочку, махнула.

— Репаро!

В общем, удалось восстановить только пару кружек. Остальные осколки, видимо, были совсем мелкими, блюдце получилось в трещинку, а тарелка и вовсе склеилась только на три четверти, поэтому все, что не удалось починить, они просто выбросили. Однако, Гарри тайком положил один осколок себе в карман. Как маленькое напоминание об этом происшествии…

А Молли едва сдерживала слезы боли и гнева, глядя, с каким рвением Гарри бросился ей помогать ей. Она вспомнила давний инцидент, когда близнецы подбросили Дадли конфету-вредилку, от которой у него вырос гигантский язык. Тогда она ругала сыновей за эту выходку, а сейчас, глядя на растерянного, по-настоящему напуганного Гарри, испытывала желание лично напихать Дурслям полный рот этих конфет…

Стыдясь своих несметных богатств на фоне честной, но гордой бедности семейства Уизли, Гарри в какой-то момент нашел отличный способ, как поделиться с ними, не вызывая протестов и споров. Он стал просто то и дело оставлять в доме золотые и серебряные монетки. Словно их кто-то положил и забыл про это. Молли неожиданно находила галлеоны и сикли на кухне, в гостиной, на каминной полке, на столике среди старых газет и книг, в кармане мантии и пиджака. Даже на полочке в ванной. Она удивлялась, Гарри тут же делал совершенно отсутствующий вид, но, видимо, делал так старательно, что Молли почти сразу догадалась, почему вдруг в «Норе» стали прорастать деньги… Первым ее порывом было изобличить Гарри, но, поразмыслив, она решила сделать вид, что ничего не поняла. Гарри стремился делиться с ними так искренне и в то же время так деликатно, что начать сейчас считать, где чье имущество, означало бы разрушить то теплое, хрупкое доверие, которое у них появилось в эти сложные, напряженные дни. Теперь Гарри был членом их семьи. А значит, не было необходимости устанавливать какие-то границы… И, признаться честно, Молли была ему благодарна за эту деликатную помощь: за последний год и без того скудные финансы семейства Уизли вконец истощились. В те недели Джордж и Фред, конечно, сразу взяли всех на содержание, но их торговля во время сопротивления тоже почти остановилась. Поэтому Артур даже кое-что задолжал тетушке Мюриель, у которой они всей толпой жили несколько месяцев…

Лето после битвы за Хогвартс отнюдь не было безоблачным и безмятежным. Были дни счастливые и совершенно тоскливые. Бессонные ночи и вспышки гнева. Апатия сменялась энтузиазмом, и наоборот… Но все же шаг за шагом, день за днем, поддерживая друг друга, они понемногу выбирались из горя и мрака и набирались сил.