Cоберись, соберись и начни всё сначала (джен)

На следующее утро Гарри за завтраком не появляется, но Джинни это нисколько не удивляет. Настоящий вопрос — переживёт ли он все свои вылазки с Хагридом и дотянет ли вообще до поездки в Австралию. У неё на этот счёт большие сомнения.

С противоположной стороны стола Гермиона с брезгливым стуком швыряет утренний выпуск «Пророка».

— Ну, честное слово!

Рон болезненно морщится над своей яичницей.

— Опять взялись за своё?

Джинни переводит взгляд с одного на другую.

— Что там?

— Да снова этот чертов «Пророк», — бурчит Рон. — Перемывают Гарри косточки. Похоже, это у них теперь любимое развлечение.

— Правда? — переспрашивает Джинни. — И что на этот раз?

Гермиона подталкивает газету к ней.

— На, сама посмотри. Я все равно закончила.

Джинни притягивает выпуск к себе, пока Рон целует Гермиону на прощание. Пока она оставалась в коттедже «Ракушка», ей было совершенно не до прессы. Пожалуй, уже давным-давно пора возвращаться к реальной жизни.

После завтрака она выуживает из корзины для бумаг несколько старых номеров, аккуратно складывает их и убирает в сумку, прежде чем снова отправиться в больницу Святого Мунго.

Всю первую половину дня она сидит у постели Бассентвейта и въедливо читает газеты, пока тот то засыпает, то снова приходит в себя. Когда Бассентвейт бодрствует чуточку дольше обычного, Джинни читает ему вслух — чаще всего самые нелепые письма читателей или бред из колонок светских сплетен. А вот статьи про Гарри она читает про себя, проглядывая их с нарастающим чувством тревоги и злости.

Совершенно ясно, что кто-то очень осторожно балансирует на грани: с одной стороны — возвеличивает Гарри как героя, с другой — старательно сглаживает любые его непопулярные высказывания.

«Гарри Поттер — отличный парень, но вряд ли на него можно всерьёз положиться. Хорош в бою, но что он вообще понимает в жизни? Он же всего лишь мальчишка!»

«Где Гарри Поттер?» — вопрошает одна из статей.

Джинни-то знает, что прямо сейчас он пробирается сквозь Запретный лес, и впервые задумывается: дело тут не только в попытке чем-то себя занять, но и в желании спрятаться от этой шумихи.

Похоже, мир обречён вечно его недопонимать — или просто использовать. Впрочем, именно так обычно и поступают с полезными инструментами.

К полудню возвращается Рейко, и Джинни с отвращением сминает газеты, швыряет их в корзину для мусора, а затем отправляется камином обратно в «Нору».

Там её уже ждёт письмо от Тилли:

«Джинни,

Ну, по крайней мере, мне удалось вставить им палки в колёса. Они не могут разорвать помолвку без моего согласия, ведь я уже совершеннолетняя. Полагаю, им даже в голову не приходило, что я могу упереться. Теперь все лихорадочно ищут способ меня обойти. Ты бы видела их мины, когда до них дошло, что я не намерена просто плясать под их дудку. Не уверена, что родители вообще когда-нибудь снова со мной заговорят. Но я обязана была так поступить.

Я выиграла для нас время, чтобы Теодора успела провести изыскания. Уже хоть что-то. Можем собраться вместе через неделю? Антония сказала, что мы можем встретиться у неё в лавке.

Тилли»

Джинни сразу пишет в ответ, что обязательно придет и чтобы Тилли давала знать, если понадобится какая-то помощь. Она верит, что Теодора обязательно что-нибудь придумает: еще в школьные годы та отличалась властным, давящим характером, и, вспоминая ту непреклонную девушку, Джинни остается только гадать, кем она стала теперь.

Чем ближе к обеду, тем чаще Джинни поглядывает на часы. Ей терпится снова увидеть Гарри, но вместе с тем нарастает тревога от мысли, как всё пройдет.

Он опаздывает, и это лишь сильнее взвинчивает ей нервы. Гарри наконец появляется на пороге, когда обед уже подходит к концу. Он не хромает — и то хлеб, — но выглядит на редкость вымотанным. Настолько уставшим, что ему стоило бы сообразить: не стоит проводить семь часов подряд на ногах в лесу, который только и ждет возможности сожрать каждого, кто потеряет бдительность. Это чистое безрассудство, какими бы причинами он ни прикрывался, и Джинни не намерена больше спускать ему подобное с рук.

Она заглушает голос в глубине души, который ехидно шепчет, что, возможно, он до сих пор просто-напросто избегает её.

Но Гарри улыбается, едва увидев её, и большую часть тревоги как рукой снимает.

Бросив на него лукавый взгляд, она демонстративно, с подчеркнутым поворотом головы, смотрит на стены.

— Ты что, заблудился? — спрашивает она.

На миг он теряется, но тут же опускает голову и бормочет:

— Ага, вроде того. Совсем потерял счет времени.

— Ну так найди его обратно, — парирует она. — А то выглядишь просто паршиво.

Его брови ползут вверх.

— Вот уж спасибо за комплимент.

Джинни улыбается, дожидаясь, пока он подойдёт ближе, и, слегка подавшись к нему, тихо добавляет:

— Я почти уверена, что друзья имеют полное право подкалывать друг друга, когда кто-то из них откровенно тупит.

Он тихо стонет себе под нос:

— Я ещё пожалею об этом, да?

— О, ты даже не представляешь насколько.

Проходя мимо, он слегка задевает её стул, улыбается и скрывается на лестнице.

«Всё складывается хорошо», — убеждает себя Джинни.

* * *

Гарри просыпается от звонка будильника и некоторое время лежит, уставившись в потолок и моргая, чтобы прогнать остатки сна. Затем скатывается с кровати, хватает одежду и одевается. Теперь, когда они больше не делят комнату с Роном, можно не стараться соблюдать абсолютную тишину. Рон твердил, что ему все равно, но Гарри подозревает: тот более чем рад остаться в комнате один — особенно с тех пор, как Джинни снова переселилась к Гермионе.

Впрочем, Гарри старается слишком много об этом не думать.

Спустившись на кухню, он с легким удивлением замечает в раковине грязную посуду, а значит, кто-то поднялся еще раньше него. В такую рань здесь редко появляется даже Перси.

В «Норе» есть только один человек, способный искренне любить такие ранние подъемы. И точно: выглянув в кухонное окно, он замечает мелькание в небе между деревьями.

Схватив из буфета горсть печенья, он спускается к выгону. Там, высоко на метле, действительно кружит Джинни. До Гарри только сейчас доходит, насколько неправильным было всё это лето, ведь она за все месяцы ни разу не поднималась в воздух.

Прислонившись к изгороди, он наблюдает за её полетом, за тем, как она виртуозно выполняет серию виражей в постепенно светлеющем небе. Она летает лучше любого из своих братьев, да и вообще лучше всех в Хогвартсе, если уж на чистоту. После всего пережитого её безупречная грация и упрямая хватка на метле должны были бы казаться чем-то незрелым или неважным, но Гарри чувствует, как теплей становится на душе. Это чистая радость, скрытая в чем-то невероятно простом. В квиддиче. В чем-то до боли нормальном.

Ему хочется, чтобы она никогда не переставала летать.

Он устраивается на поваленном бревне неподалеку. Рядом лежит её чемоданчик с набором для ухода за метлой и брошенный толстый свитер — похоже, она скинула его прямо на лету. Проходит еще минут пятнадцать, прежде чем Джинни заканчивает тренировку, но Гарри вполне доволен жизнью: он жует печенье и просто смотрит на нее.

Неделя выдалась удивительно спокойной: разговоры давались им всё проще и естественнее. Теперь Джинни проводила с ними почти каждый вечер, а не только Рон с Гермионой — когда, конечно, не пропадала в больнице Святого Мунго.

Насколько он мог судить, ей действительно становилось лучше. Хотя иногда она всё же затихала, словно мыслями улетая куда-то за пределы этой реальности. После таких приступов у неё всегда был такой вид, будто из неё выбили весь воздух, и она тихо уходила к себе в комнату. Впрочем, довольно скоро она спускалась обратно, чтобы помочь Молли, словно ничего и не было. При этом Джинни выглядела столь неловко, что Гарри сразу понял: расспросами её лучше не донимать, и просто не лез с разговорами.

Джинни закладывает крутой вираж над выгоном и устремляется вниз, к нему.

— Доброе утро, — произносит она, с непринужденной грацией соскальзывая с метлы.

— Привет, — улыбается он, чувствуя, как в груди отпускает томительное напряжение.

Все складывается отлично, убеждает он себя: здорово, что вся эта неловкость наконец-то уходит.

Она усаживается неподалеку и подтягивает к себе чемоданчик. Гарри наблюдает, как она заботливо втирает полироль в деревянную рукоять. Метла у неё далеко не самая навороченная и уж точно не самая быстрая, но ухоженная и идеально подгнанная под хозяйку. На самом древке аккуратно вырезаны руны.

— А это что? — спрашивает он, указывая на них.

Джинни с легкой улыбкой проводит по ним кончиками пальцев.

— Смита помогла вырезать. Для лучшего разгона и торможения.

— А это вообще законно?

Она пожимает плечами.

— Это не запрещено. — А затем хитро смотрит на него: — Технически.

Он улыбается. Она возвращается к своей метле.

— Ты сочтёшь меня совсем легкомысленной, если я скажу, что хочу профессионально играть в квиддич после Хогвартса? — спрашивает она.

Он впервые слышит, как она говорит о будущем.

— Нет, — качает он головой. — Я бы даже разочаровался, если бы ты не попыталась. Я хочу однажды увидеть тебя на Кубке мира.

Джинни выразительно косится на него.

— Наверное, тогда мне точно не стоит идти играть за «Пушек Педдл»?

Гарри улыбается.

— Смотри не скажи это при Роне.

Она вытирает лицо тыльной стороной ладони, оставляя на носу небольшое пятно от полироли.

— Просто это кажется немного глупым — так сильно переживать из-за какого-то квиддича.

Он прячет ладони под бедра.

— Но ведь мы ради этого и воевали, разве нет? Чтобы у нас была возможность переживать из-за того, что нам действительно дорого.

Её взгляд уплывает куда-то вдаль, и он невольно задается вопросом, что именно она там видит.

— Пожалуй.

— Значит, ты вернешься? — уточняет он. — В Хогвартс.

— Вернусь, — её пальцы сильнее сжимают древко метлы. — Я каким-то образом найду в себе силы переступить порог этого замка и не развалиться на кусочки.

— Да?

— Да, — отвечает она так, будто изо всех сил пытается сама в это поверить. — И пусть прямо сейчас это кажется чем-то из области невозможного… у меня есть еще почти пять недель, чтобы чтобы придумать, как справиться.

Гарри никогда не поймет, почему она не считает себя храброй. В его глазах она — один из самых бесстрашных людей, которых он когда-либо знал.

— Уверен, у тебя всё получится, — говорит он.

— Посмотрим, — морщится Джинни, забавно сморщив нос. — Мама постоянно твердит, что мне не нужно торопиться. Что каждый справляется с этим в своем собственном темпе.

— Да?

Она пожимает плечами.

— У Перси это роль послушного и правильного сына, у Джорджа — магазин. А ты посмотри на Рона.

— На Рона? — переспрашивает Гарри.

— Его внезапная страсть к кулинарии? Понятия не имею, почему именно готовка, но он явно обретает покой, когда заботится о других. В этом он очень похож на маму.

«На неё похож не только он сам», — невольно думает Гарри, но почему-то уверен, что Джинни подобное сравнение совсем не порадует, поэтому молчит.

— Мы очень часто голодали, — вдруг вырывается у него.

— Что? — Джинни хмурится.

— Когда были в бегах. Рону это давалось тяжелее всего.

Она словно впитывает его слова, откладывая эту деталь в памяти, чтобы обдумать её позже.

— А тебе?

Гарри пожимает плечами.

— Мне и раньше приходилось голодать, так что… меня это не так сильно задевало, наверное.

Её губы сжимаются в тонкую бледную полоску.

— Ясно.

Гарри поспешно отводит взгляд, судорожно ища, на что бы переключить тему.

— Ну, наверное, тогда безудержное чтение книжонок про Австралию — это способ Гермионы справляться с болью.

Джинни фыркает.

— С ней всегда сложно сказать наверняка, хотя, подозреваю, её личный способ — это обжимания с Роном.

Её плечи напрягаются почти в ту же секунду, как слова срываются с губ: Гарри прекрасно видит, что она мгновенно пожалела о сказанном.

— А ты? — быстро перебивает она сама себя, отчаянно пытаясь замять смущение.

— Я?

— Как ты со всем этим справляешься? Ну, кроме драки с соплохвостами, разумеется.

— Ну-у… — тянет он. — Я уж точно не целуюсь с Роном.

Она неожиданно хохочет, и её плечи наконец расслабляются. Гарри с облегчением понимает, что спас ситуацию.

— Ну и слава богу, пожалуй.

— Серьёзно? — приподнимает он брови.

Она пожимает плечами.

— Главным образом потому, что Гермиона за это полезла бы на тебя с кулаками.

— Думаешь, я бы с ней не сладил?

Улыбка мгновенно сходит с её лица, а взгляд становится въедливым и медленно скользит по его чертам.

— Я думаю, тебе пора найти способ справляться со всем… без драк.

Такая резкая смена тона застает Гарри врасплох: он понимает, что не выдерживает её взгляда, и опускает глаза. Он шаркает подошвой по сухой земле, наблюдая, как взметаются крошечные облачки пыли.

— А если это единственное, на что я вообще гожусь?

Ответ Джинни звучит мгновенно и страстно.

— Это не так.

Он поднимает на неё глаза.

— Это не так, — настойчиво повторяет она, и, о Мерлин, в этот момент она снова невероятно похожа на прежнюю Джинни — готовую в порошок стереть любого, кто осмелится перечить.

— Придётся поверить тебе на слово, — тихо произносит он.

Её щёки вспыхивают, и она поспешно отводит взгляд.

— Рон рассказал мне… про то, что Министерство пыталось от тебя добиться. Чтобы ты явился на слушания.

— А, это, — Гарри выдёргивает длинную травинку, пропуская её между пальцами. — Весело было.

— Жаль, меня тогда не было рядом, — говорит Джинни. — Не то чтобы тебе требовались мои указания, как поступить.

— Требовались, — возражает Гарри. — Ну, по крайней мере, я бы хотел знать, что ты думаешь по этому поводу.

— Думаю, ты сделал то, что должен был, а весь остальной сброд пусть идет к черту.

Он смеется.

— Вот видишь? Невероятно ценный совет.

В ответ она шутливо толкает его локтем в бок. Гарри снова опускает взгляд на травинку в своих руках и разрывает её стебелек кусочек за кусочком. Стряхнув зелень с пальцев, он упирается локтями в колени.

— Мне тоже очень жаль, — тихо произносит он.

— Чего именно?

Он поворачивает голову к ней. Синяки с её кожи давно сошли, но Гарри слишком хорошо знает: некоторые вещи глубоко отпечатываются внутри, даже не оставляя видимых следов.

— Что меня не было рядом. В прошлом году.

Это завораживает — наблюдать, как тень эмоций проскальзывает у неё в глазах, так и не успев отразиться на лице. Он думает о том, как легко было бы не заметить этого вовсе, если не вглядываться в неё с особым вниманием.

— В этом не было твоей вины, — наконец произносит она.

— И всё же, — не сдается он.

Джинни дарит ему слабую улыбку.

— Честно говоря, Поттер, последнее, в чем мы тогда нуждались, — это в твоем фирменном хаосе.

— Выходит, без меня вам было только лучше?

— Я этого не говорила.

— Зато подумала, — поддразнивает он.

Она неопределённо пожимает плечами.

— Ты сделал то, что должен был, — повторяет она, и Гарри невольно задаётся вопросом: сколько ещё раз ему придётся услышать от неё эти слова, чтобы наконец в них поверить?

Наконец поддавшись искушению, он тянется к её лицу, останавливая руку в каком-то миллиметре от кожи.

— У тебя тут немного… — говорит он.

— Ой, — отзывается она, глянув на свои пальцы, испачканные в полироли.

— Я уберу, — тихо произносит он и подушечкой большого пальца мягко стирает пятнышко с её щеки.

Она не отстраняется — просто замирает, пока он аккуратно очищает её кожу.

— Спасибо, — тихо говорит она.

— Не за что.

В кустах неподалёку раздаётся треск и такой тяжелый топот, который посрамил бы и слона. Гарри мгновенно отдёргивает руку и оглядывается через плечо.

— Это Рон, — произносит Джинни, снова переключая всё внимание на свою метлу.

— В такую рань? — удивляется Гарри. — Он что, проиграл спор?

— О, всего лишь старый добрый шантаж, — отзывается она, и он никак не может понять, шутит она или говорит всерьёз.

— У-у-угх, — стонет появившийся из-за деревьев Рон. Метла у него перекинута через плечо. — Ну вы и придурки! Неужели вы не понимаете всей святости летнего утреннего сна?

Спустя пару мгновений из чащи выходит Гермиона с книгой и аккуратно сложенным пледом под мышкой.

— Гарри? — удивлённо говорит она, явна не ожидавшая увидеть его здесь. — Разве ты не у Хагрида?

Гарри пожимает плечами.

— Подумал, может, взять сегодня выходной, — произносит он, изо всех сил стараясь придать голосу такой вид, будто решил это давным-давно, а не только что, сидя на бревне.

— О! — Гермиона просияла, и на её лице расплылась довольная улыбка. — Это замечательная идея!

Гарри не выдерживает и снова смотрит на Джинни. Она встречается с ним взглядом, поджимает губы и тут же отворачивается, изо всех сил пытаясь не расхохотаться. Справившись с собой, она протягивает ему метлу.

— Сделай круг, — предлагает она. — Может, и не так захватывающе, как бороться с троллями…

Ему, если честно, не слишком-то хотелось летать, но попробовать, пожалуй, стоило.

— Ну, давай, — кивает он и тянется за метлой, чувствуя, как его пальцы легко касаются её пальцев.

* * *

Однажды утром Джинни приходит к дому Луны и стучит в дверь высокого здания. Запрокинув голову, она замечает на стенах возле верхнего окна следы чёрной копоти — похоже, их пытались заделать, но очень топорно.

— Джинни, — говорит Луна, распахивая дверь.

— Привет. — Джинни переступает порог. — Спасибо, что позвала в гости.

Они не виделись уже целую вечность.

— Пап, — зовёт Луна. — Ты ведь помнишь Джинни?

Джинни требуется пара секунд, чтобы разглядеть его среди разобранных деталей чего-то, сильно напоминающего печатный станок.

— Здравствуйте, мистер Лавгуд.

Он опускает голову, спутанные пряди падают ему на лицо. В ответ он лишь неопределенно машет рукой и издает сдавленный звук — скорее жалобный хнык, чем приветствие.

Джинни хмурится. Она знала, что он не в себе, но всё же не ожидала увидеть его в таком состоянии.

Луна подходит к нему и мягко касается его плеча.

— Мы сойдём вниз, к ручью, пап.

— К ручью? — с тревогой переспрашивает он, поднимая взгляд.

— Да, пап. Я буду с Джинни.

Он впивается в неё взглядом, и Джинни приходится буквально приказать себе не сделать инстинктивный шаг назад.

— Со мной ничего не случится, — тихо и с бесконечным терпением говорит Луна. — Мы вернёмся ровно через два часа.

Они уходят, оставляя мистера Лавгуда пристально всматриваться в циферблат часов и вполголоса отсчитывать секунды.

Когда они оказываются в поле, Луна заговаривает ещё до того, как Джинни успевает озвучить хоть один вопрос:

— Да, он совсем плох.

— Мне очень жаль, — произносит Джинни, думая о том, как тяжело, должно быть, ухаживать за родителем в таком состоянии.

Луна кивает.

— Он ведь пытался выдать Гарри, ты знала?

— Что? — Джинни резко поворачивается к ней.

— Когда меня держали в плену. Он пытался обменять Гарри на мою свободу. К счастью, ему, Гермионе и Рональду удалось сбежать.

— Оу, — только и выдыхает Джинни. На миг её накрывает волна гнева и ужаса по отношению к этому сломленному человеку: да как он вообще посмел?!

Луна, похоже, чувствует её вспышку.

— Полагаю, он был не совсем в своем уме. И всё же это был его выбор. А выборы важны — именно они и определяют, кто мы такие.

— Он очень тебя любит, — говорит Джинни. Она понимает, что это ничего не оправдывает, но для самой Луны это имело первостепенное значение.

— Да, — соглашается та. — Любит. И я — всё, что у него осталось. Особенно теперь, когда он потерял даже самого себя.

Джинни берет Луну под руку.

— Мне правда очень жаль, Луна.

Та улыбается и мягко похлопывает ее по ладони.

— Ты очень добрая. Не понимаю, зачем ты вечно притворяешься, будто это не так.

Джинни мрачно усмехается.

— Как ты сама сказала, мы все делаем свой выбор.

Они устраиваются у ручья. Луна закатывает штанины и заходит в воду, аккуратно расставляя какие-то ловушки с кусочками зефирного крема.

— Я хотела попросить тебя об одной услуге, — говорит Джинни, подбирая камушек и бросая его в воду.

Луна смотрит на неё с любопытством.

— Особый проект?

Джинни кивает.

— Очень особый. Секретный.

Луна сияет.

— У меня отлично получается хранить секреты.

— Я знаю, — улыбается Джинни.

Луна снова поворачивается к воде, тихонько напевая себе под нос.

После весьма странного обеда в компании Луны и её отца они проводят почти весь остаток дня за совместной работой. Джинни отправляется домой ближе к вечеру. Луна обещает закончить всё за ближайшие пару дней.

Вернувшись в «Нору», Джинни поднимается по лестнице, но что-то заставляет её пройти мимо собственного этажа и шагать дальше наверх. На следующей площадке всего две двери: одна ведёт в крошечный чулан, превращённый Перси в его безупречное личное пространство; другая плотно закрыта. И остается закрытой уже много месяцев.

За всё лето никто даже близко не подходил к этой комнате.

Пересекая площадку, Джинни останавливается перед дверью. Сделав несколько глубоких вдохов, она протягивает руку, поворачивает ручку и толкает её от себя. Запах сахара и пороха сбивает её с ног подобно каменной стене.

Ни один из близнецов не жил в этой комнате задолго до битвы, но здесь всё так же стоят две кровати, а коробки высятся до самого потолка. На стенах висят плакаты, неподалёку ютится комод с огромной вмятиной на боку, а рядом с ним — чёрный след от гари на обоях.

Воспоминания длиною в жизнь.

Джинни чувствует, как всё это закипает у неё внутри, но впервые в жизни она не заставляет себя подавить чувства, не прячет их за глухой стеной, а позволяет себе ощутить всё сполна. По-настоящему. Всю потерю, острую боль и чудовищное горе. Позволяет им накатывать волна за волной. И здесь, наконец, подступают слёзы, которых заслужил Фред. Слёзы, которых заслужила она сама. Первые слёзы, которые она оказалась достаточно слабой пролить с той самой тёмной ночи в замке.

«Я люблю тебя, Фордж».

Она стоит в дверном проёме, хотя чувствует, что вот-вот рухнет под этой тяжестью. Стоит и плачет: по погибшему брату и по оставшемуся близнецу, изо всех сил пытающемуся справляться дальше; по маленькой девочке, которая больше никогда не увидит старшего брата; по зияющей пустоте, которую уже ничем не заполнить.

— Джинни?

Это Рон. Он касается её плеча, стоя прямо рядом с ней, и Джинни понятия не имеет, как долго он здесь находится. Она судорожно вбирает воздух.

— Я не понимаю, как может существовать мир, в котором больше нет смеха Фреда.

Она поворачивается к брату, и тот смотрит на неё с выражением глубокой боли на лице.

— Я тоже, Джин, — хрипло произносит он.

Дыхание перехватывает, всё тело словно сжимается в комок, и Рон крепко прижимает её к себе — так, будто действительно способен удержать её и не дать развалиться на части.

— Эй, — шепчет он. — Эй, всё хорошо. Всё в порядке. Ну же, эй…

Он безустанно шепчет эти слова снова и снова, пока она уткнувшись лицом ему в грудь, рыдает, содрогаясь всем телом от силы нахлынувших чувств.

Рон поглаживает её по волосам, и когда она наконец немного утихает, произносит:

— Эй, Гарри, — его голос глубоким гулом отдаётся у неё под щекой. — Помнишь, как один из шпионских телескопов Фреда и Джорджа съездил Гермионе по лицу, и она потом ходить не могла без фингала несколько дней?

Наступает долгая пауза, а затем откуда-то сзади раздаётся голос Гарри:

— Да, — отвечает он, и его голос звучит немного глухо. — Твоя мама перепробовала буквально всё, чтобы свести этот синяк.

Рон кивает прямо ей в макушку.

— А эти идиотские канареечные помадки? Фред ведь испытывал их на первокурсниках прямо в гостиной, а Гермиона отчитывала его на чём свет стоит.

— Пока ты изо всех сил делал вид, что ничего не замечаешь, — замечает Гарри.

Рон издаёт сдавленный смешок.

— Жаль, что я этого не видела, — шмыгает носом Джинни.

— Ещё бы, — подхватывает Рон. — Гостиная Гриффиндора весь тот год была похожа на сплошную зону бедствия с рвотой, заварным кремом и обмороками. Это было потрясающе.

— Могу себе представить, — говорит она, поворачивая голову, чтобы увидеть Гарри.

Он стоит у самого верха лестницы, держась одной рукой за перила, и смотрит на них с таким видом, будто не уверен, имеет ли право здесь находиться. Их взгляды пересекаются. По идее ей должно быть неловко от того, что он видит её в таком состоянии, но Гарри лишь дарит ей печальную улыбку. Он делает неопределённый жест рукой в сторону нижней площадки, без слов спрашивая, не стоит ли ему уйти. Джинни качает головой. Ей не нужно, чтобы он уходил. Она не хочет этого.

Рон рассказывает одну историю за другой. Зачастую довольно конфузные для него самого, но неизменно с Фредом в главной роли.

В конце концов они втроём усаживаются прямо на лестничной площадке, делясь историями и воспоминаниями. Джинни без конца вытирает слёзы. Рон тоже смахивает свои, но не забывает аккуратно вовлекать Гарри в разговор, будто боится, что тот почувствует себя лишним.

— Это были не близнецы, — вдруг говорит Джинни, когда Рон заканчивает очередной рассказ о чьем-то сокрушительном провале из-за нелепого розыгрыша.

— Что? — переспрашивает он.

— Это была я.

Рон поражённо таращится на неё. Джинни выдавливает сквозь слёзы скромный смешок. Вытянув ноги, она задевает коленом Гарри. Ни тот, ни другая не отстраняются. Постепенно разговор затихает, и все трое погружаются в собственные мысли.

Джинни роняет голову на плечо Рону и прижимает ладонь к груди.

— Внутри будто образовалась огромная дыра, и я понятия не имею, чем её заполнить.

— Может, и не нужно? — говорит Рон, глядя на носки своих ботинок. — Ну… ведь что-то должно измениться навсегда, разве нет?

Джинни раздумывает над его словами.

— Да, — тихо отвечает она. — Пожалуй, ты прав.

Рон слегка подталкивает её плечом.

— Видишь? Со мной такое тоже иногда случается.

Она улыбается, поднимая на него взгляд.

— К счастью для нас, не слишком часто.

— Язва, — бурчит Рон, наклоняясь, чтобы поцеловать её в макушку.

Джинни обхватывает его за талию и крепко-крепко обнимает.

* * *

Солнце едва успевает окрасить край горизонта, когда кто-то опускается на край кровати. Гарри резко садится и тянется за волшебной палочкой раньше, чем успевает сообразить, что происходит.

— Гарри, — раздаётся голос, и чья-то ладонь касается его ступни через одеяло.

— Джинни? — переспрашивает он, опуская палочку. — Всё в порядке?

— Всё хорошо, — отвечает она тихим, ещё слегка сиплым ото сна голосом.

Она вовсе не выглядит испуганной или встревоженной, и Гарри заставляет себя расслабиться, заталкивая подступающую панику обратно поглубже. Ероша волосы рукой, он задаётся вопросом: сколько ещё тело будет на автомате верить, что война всё ещё идёт?

— Извини, — говорит Джинни, мягко и успокаивающе сжимая его щиколотку, словно точно знает, какие мысли сейчас крутятся у него в голове.

Гарри садится, откинувшись на изголовье кровати, а Джинни перебирается повыше и устраивается напротив него, подожав ноги под себя. На ней светлая майка и пижамные штаны, растрёпанные волосы живописно перепутаны. На щеке ещё видны отпечатки от складки подушки, и Гарри с трудом подавляет порыв протянуть руку и провести пальцем по россыпи веснушек у неё на плече.

— С днём рождения, — произносит она.

Гарри мгновенно переводит взгляд на её лицо. Из-за неожиданного появления он совершенно забыл про этот день.

— А… ну да, — выдыхает он.

— Восемнадцать, — улыбается Джинни. — Совсем старик.

Он издаёт сухой смешок. Ему хочется пошутить, что восемнадцать ничем не отличаются от семнадцати, но это не так. Между этими двумя датами — пропасть. Целые жизни.

Она протягивает ему свёрнутый в трубки свиток, перевязанный лентой.

— Что это?

Она пожимает плечами.

— На дни рождения ведь принято дарить подарки, разве нет?

Она произносит это максимально небрежно, словно бы между делом. Но она никогда прежде не дарила ему ничего лично, да и само то, с каким трудом она организовывала их уединённую встречу, с головой выдаёт её попытки казаться равнодушной.

Гарри принимает свиток, улыбаясь бантику. Лента оказалась фиолетовой, украшенной крошечными золотыми снитчами, которые непрерывно трепещут крылышками.

— Симпатично, — говорит он.

Уголок её рта слегка приподнимается, а пальцы бесцельно теребят край лоскутного одеяла.

Развязав ленту, он разворачивает пергаменты. Их оказывается два. Если не считать едва заметной вытесненной вязи рун вдоль верхнего и бокового края, они абсолютно чистые. Гарри на мгновение хмурится, прекрасно чувствуя, как пристально она следит за его реакцией.

— Спасибо, — произносит он.

Джинни закатывает глаза, поднимается и пересаживается к самому изголовью. Гарри подвигает ноги, освобождая место, чтобы она могла сесть лицом к нему. Её колено касается его бедра. Забрав у него один из листов, она кладёт его на тумбочку у кровати, берёт перо и аккуратно выводит: «С днём рождения, Гарри».

Затем она переводит взгляд на Гарри и кивает на его палочку.

— Не поможешь?

До него лишь через секунду доходит, что ей ещё почти две недели нет семнадцати.

— Иацио, — произносит она, постукивая пальцем по пергаменту.

Наклонившись ближе, Гарри касается палочкой листа и повторяет заклинание. Написанные слова мгновенно тают на глазах. Другой пергамент, который Гарри всё ещё держит в руке, слегка вибрирует. Взглянув на него, он замечает, что руны вверху листа потемнели.

— Ревелио, — подсказывает Джинни.

Гарри касается палочкой листа и произносит заклинание. В тот же миг на нём проявляется строчка «С днём рождения, Гарри», выведенная её почерком. Отличная магия, ничего не скажешь.

Он поднимает на неё взгляд, и Джинни дарит ему улыбку, в которой проскальзывает тень нервозности.

— Луна помогала мне делать их. Она говорит, что расстояние никак не повлияет на чары. Ну… словом, они твои, делаешь с ними что хочешь. Это твой подарок. Но я подумала… — Она умолкает и прочищает горло. — Если захочешь оставить один из них здесь, со мной…

— Мы сможем писать друг другу, — выдыхает Гарри, когда до него наконец доходит истинный смысл подарка. Мгновенная связь с другого конца света — и никаких почтовых сов.

— Ну да, — кивает она. — Я подумала, что это всё же лучше, чем разглядывать точку.

— Или не иметь даже точки?

— Именно.

Гарри набирается смелости и сжимает её пальцы.

— Спасибо тебе.

Её ладонь разворачивается под его рукой, и они соприкасаются ладонь к ладони.

— Не за что.

Она пристально всматривается в его лицо, мешкая мгновение, а затем подаётся вперёд — её губы едва ощутимым касанием задевают его щеку.

— С днём рождения, Гарри, — шепчет она, и в эту секунду всё словно переносится на год назад, в его прошлый праздник — к скорому отъезду, полной неопределенности, пугающей неизвестности. Ко всему, кроме одного.

Кроме неё.

На какое-то мгновение они замирают рядом, деля одно дыхание на двоих, но не касаясь друг друга, а затем она отстраняется. Гарри заставляет себя не удерживать её, когда она соскальзывает с кровати, и лишь протягивает ей один из пергаментов.

— Не забудь.

Она берет его и бережно прижимает к груди.

— Не забуду, — обещает она.

Гарри смотрит ей вслед, напоминая себе: что бы ни случилось, у него всегда останутся её слова.