Cоберись, соберись и начни всё сначала (джен)

они превратили тебя в оружие,

а потом велели обрести покой

(неоконченные стихи с.з)

— Поттер.

Гарри не поднимает головы, упорно продолжая разбирать завал. За его спиной на стене криво висит картина в раме, наполовину скрытая грудой камней. Волшебная палочка в руке слегка дрожит: сколько бы обломков он ни убирал заклинанием, тонкая струйка пыли и щебня упрямо осыпается обратно.

С потрескавшегося холста на него со скорбным видом смотрит женщина в широком кружевном воротнике.

— Поттер! — снова настойчиво повторяет голос, и Гарри наконец отрывает взгляд от картины.

Перед ним, уперев руки в бока, стоит мадам Помфри. Каким-то чудом ей удается выглядеть подтянутой и невозмутимой, даже чепец сидит как влитой.

— Идемте, — деловито командует она. — Я должна вас осмотреть.

— Со мной все в порядке, — протестует Гарри. — Я не ранен.

Ведь не ранен же? Он пытается прислушаться к собственному телу, но оно кажется каким-то далеким.

По стене осыпается еще одна струйка мелких камней, шурша по коридору.

— Кингсли настаивает, — отрезает она.

— Честное слово, мадам Помфри, — пытается возразить Гарри. Ему нужно разобрать этот завал. Просто необходимо.

Лицо мадам Помфри принимает до боли знакомое упрямое выражение. За столько лет, что он провел под ее присмотром, Гарри хорошо усвоил: сейчас не тот случай, когда от нее можно просто отмахнуться.

— Гарри, — тихо зовет она, и в ее голосе проскальзывает что-то ужасно похожее на жалость.

Он коротко, резко кивает — только бы она перестала так на него смотреть. Не говоря больше ни слова, Помфри разворачивается и уходит по коридору.

Гарри бросает последний взгляд на полузасыпанную картину.

— Простите, — бормочет он.

Женщина на холсте безответно смотрит ему вслед.

Гарри плетется за Помфри, переступая через груды обломков, разбитые доспехи и темные лужи, на которые старается не смотреть слишком пристально. Но вместо больничного крыла она ведет его вниз по лестнице, в один из пустующих классов. Здесь устроили временный медпункт — видимо, больничное крыло тоже сильно пострадало.

Гарри сжимает кулаки, сердце оглушительно стучит в ушах.

«Дневник, кольцо, медальон, чаша, диадема, змея, — думает он. Бесконечная вереница слов к этому моменту кажется почти бессмысленной. — И я».

— Садись, — командует Помфри, указывая на походную койку.

Гарри подчиняется, но почти в ту же секунду ему хочется вскочить на ноги. Он вцепляется пальцами в край койки, колено судорожно дергается — тело протестует против этой внезапной, навязанной неподвижности.

— Снимай куртку, — велит она.

Он слой за слоем стягивает грязную, поношенную одежду, пока не остается в одной футболке. Гарри уже и не помнит, сколько дней назад надел ее. Два? Три?

Помфри пристально осматривает его, тихо бормоча под нос диагностические заклинания. Он чувствует их легкое покалывание на коже словно издалека, будто сквозь толщу воды.

«Дневник, кольцо...»

— Болит?

— Что? — спрашивает Гарри, поднимая на нее глаза.

Она долго и пристально всматривается в его лицо.

— Твой шрам.

Только теперь он замечает, что судорожно прижимает пальцы ко лбу. Осознав это, Гарри тут же резко опускает руку.

— Нет.

Она сухо кивает, но расспрашивать не берется. Приподняв его руки, мадам Помфри сокрушенно цокает языком при виде ожогов.

— От проклятия? — отрывисто спрашивает она.

— Флагранте, — отвечает он, и взлом хранилища Беллатрисы кажется теперь событием из какой-то другой, прошлой жизни. Гарри косится на полузатянувшиеся рубцы на коже. — У нас с собой было немного экстракта бадьяна.

— Ну, хоть на это ума хватило.

Она возится еще немного: залечивает пару мелких царапин тут и там, сводит синяк. Покончив с этими мелочами, мадам Помфри опускает палочку.

— Как ты себя чувствуешь?

Это странный вопрос, и Гарри не знает, как на него ответить. Стоит ли рассказывать ей про фоновый, зудящий гул паники где-то на задворках сознания? Про чувство, из-за которого кажется, будто он упустил что-то жизненно важное, будто нужно сделать что-то еще... Ведь не могло же всё просто закончиться. Всегда ведь было... что-то еще. И все же, несмотря на эту внутреннюю дрожь, тело налилось свинцом и никак не успевало за лихорадочным бегом мыслей.

«...медальон, чаша...»

Теплая ладонь мадам Помфри мягко ложится ему на колено, останавливая нервное подергивание.

— Когда ты в последний раз ел, дитя?

Гарри чувствует, как плечи напряженно поднимаются, а к горлу подступает глухая ярость от этого покровительственного тона.

— Я нормально себя чувствую, — сквозь зубы бросает он.

Она мерит его долгим, тяжелым взглядом, но в конце концов кивает, по-видимому, удовлетворившись увиденным.

— Что ж, Поттер. Ничего такого, с чем бы не справились пара сытных обедов и хороший сон. Думаешь, осилишь эту задачу?

— Да, мэм, — заставляет себя ответить Гарри. — Я могу идти?

Она поджимает губы, но спорить не берется.

— Иди.

Он вскакивает на ноги, испытывая огромную благодарность за возможность снова двигаться. Уходя и на ходу натягивая куртку, Гарри, кажется, слышит за спиной ее тяжелый вздох.

В коридоре он замирает, твердо намереваясь вернуться и помочь той картине, но никак не может вспомнить, где именно она висела. Замок кажется чужим: привычные ориентиры исчезли, стены обрушились.

«Господи, сколько же здесь разрушений», — думает он, и в ушах снова нарастает этот жуткий, зудящий гул.

Мимо кто-то проходит, и Гарри бездумно шагает следом — ему просто нужно куда-то идти.

Студентка настороженно оглядывается, ее глаза округляются от узнавания, но, хвала Мерлину, заговаривать она не пытается. Так они и продолжают шагать странным гуськом по коридору, пока не выходят к Большому залу.

У дверей Гарри едва не пятится назад — ему совсем не хочется туда заходить. Но зал заметно опустел с тех пор, как он был здесь вчера. (Неужели это действительно было только вчера?)

Он обводит взглядом помещение, высматривая Рона или Гермиону. Гарри не видел их с тех пор, как несколько часов назад проснулся в своей старой спальне в башне Гриффиндора: они тогда еще крепко спали на соседних койках. Но здесь их не было и в помине.

Макгонагалл о чем-то тихо разговаривает с миссис Уизли. Чуть в стороне сидят Чарли и Джордж — молча, неподвижно, уставившись в одну точку. Грудь Гарри словно сдавливает тисками, а к горлу подступает горькая, обжигающая желчь.

«Может, Джинни еще в галерее», — думает он, нащупывая в кармане карту. Там было... спокойнее. Он в этом уверен.

Чья-то ладонь тяжело опускается ему на плечо. Гарри мгновенно напрягается всем телом, рука сама тянется к палочке.

Руку тут же убирают.

— Эй. Прости.

Гарри резко оборачивается и видит Билла — измученного, перепачканного пылью и почему-то виноватого, хотя извиняться сейчас следовало бы самому Гарри.

Билл оценивающе окидывает его взглядом.

— Тебе не нужно показаться целителю?

Гарри сжимает челюсти, пытаясь напомнить себе: вообще-то приятно, когда о тебе беспокоятся, — как бы сильно от этой заботы ни хотелось кричать.

— Я только что от Помфри.

Билл понимающе кивает.

К ним подходит Перси. Его мантия покрыта пыльными разводами, галстук съехал набок. Гарри едва узнает его — настолько непривычно видеть Перси растрепанным и неопрятным, а не застегнутым на все пуговицы. Заметив Гарри, тот открывает рот, собираясь что-то сказать, и неловко переминается с ноги на ногу. Его щеки заливает румянец, но в итоге он лишь виновато пожимает плечами.

Гарри пожимает плечами в ответ: остатки былого возмущения давно выгорели в нем без остатка, сметенные глухим, беспросветным истощением.

Перси поворачивается к Биллу.

— Джинни уехала в Мунго со своим... э-э, другом. Не хотела оставлять его одного. — Он морщится. — Точнее, наотрез отказалась отпускать его.

Билл вздыхает и устало проводит ладонью по лицу.

— Кто бы сомневался. Там хотя бы безопасно?

Перси кивает.

— Министр лично все контролирует. Сказал, что дела в Министерстве могут подождать, раненые сейчас важнее. Он руководит всем прямо оттуда.

— Хорошо, — Билл пристально смотрит на брата. — Ты собираешься туда?

Между братьями словно пробегает молчаливое понимание. Перси упрямо вскидывает подбородок.

— Я сказал ему, где нас искать, если мы понадобимся.

Билл слабо улыбается и ободряюще хлопает брата по плечу. В этот момент к ним подходит Флёр. Билл обнимает её за талию и целует в лоб. Она изнуренно прижимается к нему, но даже с затягивающимся порезом на щеке выглядит всё такой же ослепительной.

— Если сможешь удержать здесь маму, — негромко просит её Билл, — мы сходим туда и со всем разберемся.

Флёр кивает. Гарри тем временем переводит взгляд на Перси.

— Разберетесь с чем?

Перси морщится.

— С «Норой».

— В каком смысле? — Гарри недоуменно хмурится.

— Дом пустует с Пасхи, — поясняет Билл. — С того самого дня, как маме с папой пришлось спешно уехать.

Гарри не до конца понимает, о чем речь, но замечает, как на лицо Билла набегает мрачная тень.

— Я могу помочь? — спрашивает он, отчаянно желая занять себя хоть чем-то. Лишь бы не стоять здесь. Лишь бы не думать.

«...диадема, змея...»

Билл приподнимает одну бровь, и это выражение лица неожиданно и остро напоминает Гарри о Джинни.

— Конечно. Самое время найти тебе полезное применение.

Флёр тихо спрашивает:

— Ты уверен?

Билл сжимает её ладонь.

— Мы за ним присмотрим.

Гарри сдерживает язвительный ответ о том, что нянька ему не нужна. Ссориться с Биллом не хочется, да и в безопасности он сейчас, пожалуй, больше, чем когда-либо в жизни.

Правда ведь?

Похоже, Билл всё равно читает его мысли.

— Напомни-ка, сколько раз ты чуть не погиб за последние сутки?

Гарри потирает затылок.

— Ну, в ближайшее время я ничего такого не планирую.

Билл фыркает.

— Может, мы и не так уж хорошо знакомы, Гарри, но даже я знаю: твои планы редко выдерживают первое столкновение с реальностью.

Гарри чувствует, как краска заливает шею, а мысли начинают путаться.

«И я. И я. И я».

— Эй, — встревоженно окликает его Билл. — Гарри...

— Мы можем идти? — перебивает его тот.

На миг кажется, что Билл попытается настоять на своем. Гарри чудится, будто к нему снова тянется чужая рука, но он намеренно отворачивается, глубже запихивая карту в карман.

— Да. Конечно, — наконец произносит Билл. — Пошли.

Гарри в последний раз оглядывает Большой зал. Пальцы непроизвольно дергаются: он думает о заваленной картине, о пятнах на полу, о Роне и Гермионе, а затем резко разворачивается и аппарирует.

Пусть потом выписывают штраф за аппарацию без лицензии — если кому-то вообще будет до этого дело.

Он оказывается на тропинке перед «Норой». Здесь царит та самая гнетущая тишина, что преследовала их в бегах, — тяжелое безмолвие защитных барьеров и безнадежности.

За спиной раздаются еще два хлопка — аппарировали Билл и Перси, — и это давящее чувство сразу рассеивается. Втроем они направляются к дому.

Калитка уныло висит на одной петле.

Гарри заставляет себя поднять взгляд на дом.

И тут внутри у него все переворачивается от осознания: здесь все даже хуже, чем в Хогвартсе. Этот прекрасный, когда-то полный жизни дом теперь пуст и изувечен. И до него наконец доходит истинный смысл дат. С Пасхи, как сказал Перси. С самой Пасхи. С тех пор, как их схватили и привезли в поместье Малфоев. С тех пор, как семья Уизли оказалась раскрыта. И была вынуждена бежать. Из-за него. Просто потому, что они ему помогали.

Вот она — часть этой цены.

Они стоят в молчании, разглядывая опаленные стены и разбитые стекла.

Гарри делает шаг вперед, чувствуя, как им овладевает отчаянное желание все исправить, но Билл останавливает его взмахом руки.

— Подожди.

— Что? — Гарри поворачивается к нему.

Билл пристально всматривается в дом, сосредоточенно нахмурив лоб. Сделав несколько шагов вперед, он достает палочку и начинает вполголоса произносить серию сложных заклинаний, о которых Гарри раньше и не слышал.

Проходит несколько минут напряженного молчания, прежде чем Билл наконец опускает палочку.

— Вот чертовы ублюдки, — цедит он сквозь зубы. Его лицо становится таким темным, что шрамы на нем, кажется, проступают еще резче. — Оставили нам пару «подарочков».

— Сможешь от них избавиться? — спрашивает Перси.

Билл фыркает.

— Я сделаю вид, что твои сомнения меня не задели, младший братец.

Гарри не уверен, не мерещится ли ему потрескивание энергии в воздухе, но он пристально наблюдает за тем, как Билл методично, нить за нитью, распутывает паутину проклятий. Проходит минут двадцать, прежде чем Билл наконец опускает палочку.

— Теперь можно идти по тропинке, — хрипло говорит он.

Гарри следует за ним, слыша, как позади Перси заклинанием чинит калитку.

Внутри дома картина оказывается еще плачевнее. Все перевернуто вверх дном, но не так, будто кто-то что-то искал, а словно просто стремился уничтожить. Хуже всего надписи на стенах, выведенные какой-то глянцево-красной жижей, которая до сих пор кажется влажной.

«Предатели крови».

Гарри сглатывает подступивший страх и поднимает один из кухонных стульев. Без лишних слов они втроем принимаются за работу.

Гарри уходит в гостиную, заклинанием стирая со стен мерзкие надписи. Он хочет только одного: чтобы они исчезли, чтобы стены снова стали чистыми. Почти закончив, он спотыкается обо что-то под ногами и едва не падает.

Это знаменитые семейные часы Уизли, лежащие на полу циферблатом вниз.

Гарри опускается на колени, поддевает пальцами край тяжелого корпуса и, кряхтя от напряжения, пытается поднять и вернуть их на место. Часы дважды едва не падают ему прямо на голову. Гарри знает: если сейчас зайдет Билл или Перси, они наверняка отругают его за то, что он не использует магию, но для него важно сделать это именно руками. С последним натужным рывком он наконец поднимает часы и возвращает их на место. Стекло циферблата разбито.

Гарри касается его палочкой. Оно срастается со скрежещущим, противным звуком, от которого у него сводит зубы. По мере того как стекло восстанавливается, внутри становятся видны стрелки.

Большинство из них указывают на «в школе» или «дома». Стрелка Джинни указывает на «в больнице».

А стрелка Фреда застыла на отметке «путешествует».

У Гарри перехватывает горло. Последним легким движением он выравнивает часы.

* * *

Не проходит и получаса, как в «Нору» заявляется аврор. Гарри бросает на Билла вопросительный взгляд, но тот лишь пожимает плечами.

— Кингсли настоял. Если хочешь поспорить из-за этого с министром магии — валяй.

Гарри вздыхает. Видимо, это еще одна вещь, к которой придется привыкать заново — опять быть подконтрольным взрослым.

Он возвращается к работе, но присланный аврор ведет себя странно и, кажется, по-настоящему нервничает. Он таскается за Гарри по пятам, что невероятно раздражает, и продолжает делать это, даже когда Билл и Перси уже восстановили первые защитные чары.

К этому моменту Гарри перемещается на кухню, взмахами палочки уничтожая испорченную еду и заставляет посуду мыться саму. Ну, или хотя бы пытается. Он вздрагивает, когда очередная тарелка с треском разлетается о раковину.

Аврор тихо ругается себе под нос, словно ему физически больно смотреть, как Гарри коверкает простые бытовые заклинания.

— Давайте лучше я, — говорит он и легким взмахом палочки чинит тарелку.

Гарри пожимает плечами, не желая спорить.

Они почти заканчивают с кухней, когда по дорожке проносится Патронус и останавливается перед аврором. Голос звучит так тихо, что Гарри не удается разобрать слов.

Ему требуется секунда, чтобы узнать очертания зверя — это рысь. Патронус Кингсли. Прошел почти год с тех пор, как Гарри видел его в последний раз — когда тот ворвался в свадебный шатер, запустив цепь необратимых событий. Почти год с тех пор, как он танцевал с Джинни, прижимая её к себе и наступая ей на ноги в чужом обличье. Теперь это кажется скорее сном, чем воспоминанием, — таким размытым и далеким.

— Он хочет поговорить с вами, — произносит аврор.

Гарри моргает, возвращаясь в настоящее.

— Что?

— Кингсли не сможет прийти к тебе сам, Гарри, — замечает Билл, появляясь в дверях. — Он сейчас держит Министерство на плаву на одной лишь силе воли.

— Понимаю, — Гарри кивает. — Хорошо.

Аврор заметно расслабляется и Гарри невольно задается вопросом, стал бы тот настаивать, откажись он идти.

Мужчина опускается на колени перед камином и взмахом палочки разжигает огонь.

— Отправимся через камин.

Гарри пожимает плечами.

Билл кладет руку ему на плечо, и Гарри по-прежнему не может не напрячься от этого прикосновения.

— Если будет возможность... — начинает Билл.

Гарри оборачивается.

— Что?

— Проверишь Джинни? Знаю, глупо так дергаться, но мне просто становится не по себе, когда она не на виду.

Гарри слишком хорошо помнит тот день в коттедже «Ракушка» и весть о том, что она пропала. Помнит, как день за днем судорожно вглядывался в Карту Мародеров, надеясь увидеть точку с ее именем, которая так и не появилась.

«С ней все в порядке», — напоминает он себе.

Вот только теперь они уже потеряли одного брата, и никто не может забыть об этом ни на секунду.

— Хорошо, — коротко отвечает Гарри, чувствуя отчаянную потребность продолжать двигаться.

Огонь уже бушует в камине.

— Я пойду первым, — заявляет аврор и шагает в пламя, не дожидаясь ответа.

Переход от тишины «Норы» оглушает. Вокруг десятки голосов, крики, стоны, люди зовут друг друга. Больница Святого Мунго напоминает гудящий улей, охваченный нервной суетой.

— Мистер Поттер! — раздается чей-то громкий окрик.

Внезапно его окружают люди, вспышки колдокамер слепят глаза, чужие руки хватают за одежду.

Гарри благодарен аврору, который быстро уводит его за охраняемую дверь.

— Что это было? — спрашивает Гарри.

Аврор смотрит на него как на дурака, но отвечает лишь короткое:

— Сюда.

Настороженно оглянувшись на оставшуюся позади переполненную приемную, Гарри идет в указанном направлении.

В коридоре одна из проходящих мимо целительниц вдруг замирает, пристально уставившись на него. Когда он равняется с ней, она протягивает руку, почти касаясь его рукава. Гарри не успевает даже среагировать, как она тут же отдергивает пальцы, а сопровождающий аврор мгновенно делает шаг вперед.

Гарри оборачивается. Женщина по-прежнему просто смотрит на него, даже когда аврор встает между ними, преграждая ей путь и удерживая на расстоянии.

— Спасибо, — просто говорит она.

На долю секунды ему хочется спросить «за что», но ведь он и так знает, правда? Гарри закрывает глаза, и в ушах снова отдается глухой стук упавшего тела Волдеморта. Он кивает целительнице и отворачивается.

— Сюда, — аврор распахивает дверь в конце коридора.

Это просторное помещение, которое раньше, вероятно, было залом ожидания, а теперь заставлено столами, картотеками и досками, испещренными картами, фотографиями и всевозможными записками.

— Гарри. Как ты?

Он оборачивается на голос. Кингсли стоит перед ним в довольно потрепанной фиолетовой мантии и с подвязанной на перевязи рукой.

— Разве Помфри вам не доложила? — спрашивает Гарри, не в силах сдержать раздражение в голосе.

Кингсли лишь приподнимает бровь.

— Доложила, но очень многие люди слишком долго беспокоились за тебя. Независимо от того, была ли в этом нужда.

Гарри неохотно кивает, признавая этот упрек, тем более что высказан он был по-настоящему мягко.

Кингсли устало улыбается.

— Прости, что притащил тебя сюда. Думаю, мне просто нужно было услышать от тебя, что всё действительно кончено.

— Вы про Волдеморта, — констатирует Гарри.

Все в комнате замирают, мгновенно бросая свои дела, и их взгляды обращаются к нему. Даже Кингсли невольно вздрагивает.

— Да.

— Всё кончено, — говорит Гарри. И, возможно, ему самому нужно услышать это как напоминание не меньше, чем министру как подтверждение.

«Всё кончено. Всё кончено. Всё кончено».

«Дневник, кольцо, чаша…»

Гарри откашливается.

— Оттуда, где он сейчас... возврата нет.

Он ждет, что Кингсли станет настаивать на подробностях, но тот лишь кивает.

— Хорошо. Спасибо.

Гарри поворачивается к ряду досок у стен и понимает, что те увешаны именами и фотографиями. Пожиратели смерти: мертвые, пойманные и те, кто всё еще в бегах.

— Есть что-то еще, о чем мне нужно знать прямо сейчас? — спрашивает Кингсли. — Надеюсь, позже у нас будет время поговорить подробнее, но пока...

Гарри указывает на одну из фотографий.

— Его искать не трудитесь. Волдеморт убил его несколько месяцев назад.

— Ясно, — Кингсли кивает другому волшебнику, и тот снимает карточку. — Кто-то еще?

Подойдя ближе, Гарри постукивает пальцем по лицу Питера Петтигрю.

— Его тело найдете в поместье Малфоев, если Беллатриса не успела от него избавиться.

— Тоже дело рук Волдеморта?

— В некотором смысле, — Гарри качает головой. — Это сложно объяснить.

Северус Снейп смотрит на него с доски, его лицо перечеркнуто гигантским красным крестом. Гарри срывает снимок. Снейп сверлит его хмурым взглядом.

Гарри подходит к следующей группе досок и с содроганием понимает, что перед ним лица павших защитников Хогвартса.

Зрение на мгновение затуманивается, фотографии расплываются перед глазами. Их здесь десятки. Дрожащими пальцами он прикрепляет хмурое лицо Снейпа к этой доске. Он сам не понимает, почему это так важно, — просто чувствует, что должен это сделать.

«Он был необходим», — вспоминает он слова Джинни.

Гарри смотрит на Кингсли, ожидая возражений, но тот лишь молча кивает.

— Шеклболт! — окликает министра одна из авроров и протягивает ему лист пергамента.

Кингсли бегло просматривает его.

— Да. Хорошо. Возьми с собой Уинтерса и Гоуэна.

— Есть, сэр, — коротко отвечает она и тут же скрывается за дверью.

Все в комнате возвращаются к работе — очевидно, времени на Гарри у них больше нет. И он сам не уверен, что должен чувствовать по этому поводу: облегчение или обиду.

— Прости за это, — говорит Кингсли, даже не утруждаясь объяснениями. — Всё меняется слишком быстро.

Насколько Гарри удается понять, они пытаются делать всё и сразу: ловить оставшихся Пожирателей смерти, освобождать заключенных, помогать раненым и организовывать безопасные зоны. Его немного ошеломляет осознание того, насколько отрезанным от мира он был весь последний год. Он был так сосредоточен на поиске крестражей, что почти не замечал масштабной войны, бушевавшей вокруг.

— Чем я могу помочь? — спрашивает Гарри, нервно постукивая пальцами по бедру.

Удивление на лице Кингсли сменяется улыбкой.

— Думаю, ты уже сделал более чем достаточно, Гарри. Почему бы тебе не позволить нам разобраться с остальным?

Гарри сжимает кулаки.

— Мне кажется, я заслужил право участвовать, не находите?

Кингсли явно чувствует себя неловко. Его колебания заметны даже Гарри. Взгляд министра скользит к его рукам, и Гарри гадает, что же такого наговорила ему Помфри.

После долгой паузы Кингсли задумчиво кивает.

— Приходи завтра утром.

Гарри уже открывает рот, чтобы возразить.

— Утром, Гарри, — министр непреклонен. — Измотанным ты никому не поможешь.

Гарри сдерживает готовое сорваться возражение.

— Ладно.

Восемнадцать часов он как-нибудь выдержит, верно?

Кингсли кладет руку ему на плечо, направляя к двери.

— Знаю, приятного мало, когда за тобой всюду следует аврор, но сейчас люди в отчаянии. Как только «Нору» приведут в порядок и полностью восстановят защитные чары, я его отзову.

— Не уверен, что именно там я буду...

Гарри, честно говоря, даже не задумывался о том, где собирается жить. Он вообще ни о чем подобном не думал.

— Что ж, на данный момент всем будет гораздо проще, если ты остановишься именно там.

— Ладно, — бросает Гарри.

Приставленный к нему аврор, который ждал в коридоре, при их появлении поднимает голову и тут же пристраивается следом.

— Спасибо, — говорит Кингсли. — До завтра.

Дверь закрывается, оставляя Гарри в коридоре, который буквально гудит от голосов.

— Куда теперь, Поттер? — спрашивает аврор.

Гарри, честно говоря, понятия не имеет и просто позволяет ногам нести себя вперед. На него глазеют, за спиной не умолкает шепот. Не успевает он пройти и десятка шагов, как к нему подходит высокая широкоплечая женщина со строгим лицом.

— Я — старшая целительница, мистер Поттер, — говорит она сухим, деловым тоном. — Вы ранены?

— Нет, — выдавливает он. — Я не... Я просто…

Его взгляд скользит по залу, выхватывая людей, которые сидят группами прямо на полу.

Похоже, этого объяснения оказывается достаточно, потому что старшая целительница кивает и быстро идет по коридору, явно ожидая, что Гарри последует за ней. Он и правда спешит следом, но в основном потому, что просто не знает, что еще делать.

Пока они идут, она коротко сообщает о количестве пациентов: сколько из них в критическом состоянии, сколько пойдут на поправку и скольким из них теперь некуда вернуться.

Гарри хочется, чтобы она замолчала — сердце бьется слишком быстро, болезненно колотится в груди, — но ведь он должен это выслушать, верно? Должен знать масштабы разрушений и цену той долгой ночи.

Люди сражались за него, чтобы выиграть для него так необходимое время.

Целители по-прежнему замирают, чтобы поглазеть на него, как и те, кто стоит в дверных проемах. На него глазеют с одиннадцати лет, но сейчас всё ощущается иначе.

Он понятия не имеет, как долго они бродят по коридорам и сколько знакомых лиц он видит. Знает только, что одного лица здесь не хватает.

Внезапно это становится жизненно важным. Он ведь обещал Биллу.

— А как насчет Тобиаса Бёрка? — спрашивает Гарри.

— Тобиаса Бёрка? — в голосе старшей целительницы появляется странная нотка. — Он на... другом этаже.

Гарри выпрямляется во весь рост, стараясь придать себе авторитет, которого на самом деле у него нет.

— Покажите.

Она бросает на него испытующий взгляд, словно насквозь видит этот блеф.

— Пожалуйста, — добавляет он тише.

Она машет рукой дежурной.

— Мне нужно вернуться к своим обязанностям, вы же понимаете. Но Астрид вас проводит, — и, взглянув на аврора, который неотступно следует за Гарри, целительница добавляет: — Держитесь поближе.

Гарри не знает, что об этом думать, но молча следует за Астрид вниз по стерильной лестнице. Яркий свет режет глаза, отражаясь от серых, безжизненных стен. Нижний этаж представляет собой длинный прямой коридор с рядами дверей по обеим сторонам — ни окон, ни мебели, ничего, что могло бы сделать обстановку хоть немного уютнее.

За небольшим столом дежурят двое авроров. Оба кивают сопровождающему Гарри.

— Тобиас Бёрк? — спрашивает Гарри.

Охранники переглядываются, но никак это не комментируют. Один из них ведет их дальше по коридору.

— Сюда.

У каждой двери висит медицинская карта с именем. Гарри скользит взглядом по слишком знакомым фамилиям.

Джагсон. Долохов.

Пожиратели смерти.

— Вот, пожалуйста, — аврор постукивает палочкой по двери, снимая защитные чары.

Гарри хотел бы думать, что это ошибка, но вот оно — имя Тобиаса Берка чётко выведено на карте.

Приставленный к нему аврор явно недоволен и отводит дежурного в сторону для разговора.

— Он не опасен, — тихо отвечает тот. — Не в таком состоянии...

Не дожидаясь возражений, Гарри тянется к ручке и толкает дверь.

Комната маленькая, без окон и малейших удобств — ничего общего с палатами наверху. Только кровать да простой стул рядом. Как он и предполагал, именно здесь, склонившись над книгой, сидит Джинни. Её голос звучит тихо и плавно, почти завораживающе:

— «Однажды тихой лунной ночью, когда волны катились за бортом, словно серебряные свитки, и своим нежным переливчатым журчанием создавали как бы серебристую тишину, а не пустынное молчание; в такую безмолвную ночь впереди за крутым носом корабля, одетым белой пеной, появился серебристый фонтан. Освещённый луной, он казался небесным, словно сверкающий пернатый бог, восставший со дна морского...» ⁽¹⁾

Дверь за спиной Гарри захлопывается. Джинни вскидывает голову, её глаза расширяются.

— Гарри... — произносит она так, будто он последний, кого она ожидала здесь увидеть.

— Привет. Билл попросил проверить, как ты...

— А, понятно.

Они задумчиво смотрят друг на друга, пока Джинни наконец снова не опускает взгляд на книгу.

— Что это ты читала? — спрашивает Гарри.

Она показывает обложку. Хотя книга выглядит довольно потрёпанной, название всё равно легко разобрать: «Моби Дик». Оно кажется Гарри смутно знакомым.

— Магловская, да?

— Одна из его любимых, — кивает Джинни.

Взгляд Гарри скользит к Бёрку, лежащему на кровати. Даже во сне его лицо кажется бледным и осунувшимся.

— Как он?

Джинни касается его руки.

— Держится.

Гарри бросает взгляд на плоское место под одеялом — там, где должна быть нога, и ловит себя на невольной мысли о Грозном Глазе: они словно новое поколение, которое просто пришло на смену старому. Вот только Гарри сильно сомневается, что Бёрк оценил бы такое сравнение.

— Почему его поместили сюда?

Джинни поджимает губы.

— Они ничего не объясняют, но явно подозревают, что он — Пожиратель смерти.

— Бёрк? — Гарри не может сдержать удивления. Он, конечно, никогда не питал к нему особой симпатии, но мысль о том, что тот Пожиратель смерти, просто нелепа.

— Он был бы польщён, что его игра оказалась такой убедительной, — Джинни слегка улыбается, глядя на Бёрка, но уголки её губ горько опускаются, когда она нежно убирает прядь волос с его лба. — Он притворялся одним из них. Крутился рядом, проклинал младшекурсников по их приказу, а сам всё это время собирал информацию и передавал её мне. В АД.

Гарри вспоминает торжествующую улыбку Бёрка, когда тот оглушил Панси Паркинсон — в тот самый момент, когда она попыталась выдать Гарри Волдеморту. Только сейчас почему-то вспоминаются и лица некоторых других слизеринцев. Они были полны искреннего возмущения.

— Поэтому ты здесь? Чтобы авроры не приняли его за настоящего Пожирателя смерти?

— Или не сделали чего похуже, — её лицо мрачнеет.

— Думаешь, ему могут навредить?

Она пожимает плечом, словно невзначай.

— Уже само участие в той битве было с его стороны полной глупостью. Половина школы мечтала о возможности поквитаться с ним за то, что он их одурачил. А другая... похоже, до сих пор считает, что он был на стороне Тома.

Она качает головой, и её голос становится немного жёстче.

— Его вообще не должно было там быть.

Гарри раздумывает секунду над этим. Он не так уж хорошо знает Бёрка, но что такое преданность, ему понятно.

— Это значило бы оставить тебя сражаться в одиночку. Без него.

Джинни закрывает глаза.

— Он всегда был идиотом.

Гарри переминается с ноги на ногу, чувствуя, как в груди нарастает странное беспокойство.

— А где Смита? — спрашивает он до того, как успевает остановить себя.

Её имени не было ни в списках погибших, ни среди раненых. Но разве она не должна быть здесь — у его постели?

— Она скрылась вместе с семьёй ещё в августе прошлого года. С тех пор мы о ней ничего не слышали.

— Ага, — только и говорит он, чувствуя себя невероятно глупо. Понимание того, как мало он знает о происходившем здесь, теперь давит на него ещё тяжелее.

Он наблюдает за тем, как Джинни склоняется над Бёрком и прикасается к нему, и невольно вспоминает, как часто их точки подолгу стояли рядом в школьных коридорах на Карте. Его переполняет внезапное, почти паническое желание убраться отсюда как можно скорее, потому что он действительно не хочет тут находиться.

— Пожалуй, мне стоит... — он делает шаг к двери.

Джинни поднимает взгляд, и Гарри чувствует себя насквозь прозрачным, будто каждую его мелочную мысль она видит как на ладони.

— Гарри… — хмурится она.

Дверь внезапно распахивается, и Гарри едва успевает отскочить, чтобы не получить по лбу. В палату врывается мужчина, его голос срывается на крик — и тут же аврор, сопровождавший Гарри, хватает волшебника за плечо.

— …мой сын!

— Сэр, я вынужден настаивать... — говорит аврор, бросая быстрый взгляд на Гарри, но тот уже сам сообразил и благоразумно отступил в сторону.

Мужчина грубо сбрасывает его руку.

— Вы ни на чём не будете настаивать! Почему у палаты моего сына стоят авроры? — Его взгляд падает на Джинни, которая всё ещё сидит у кровати и держит Бёрка за руку. — Что ты здесь делаешь?

— Мистер Бёрк, — Джинни встаёт. — Я — Джинни Уизли. Я Тобиаса...

— Я знаю, кто ты, — почти выплёвывает он. — И всё это на твоей совести, девчонка.

Гарри делает шаг вперёд, намереваясь вмешаться, потому что ему противен такой тон.

— Герберт, — говорит стоящая в дверях ведьма. Её глаза покраснели от слёз — очевидно, это мать Бёрка. — Сейчас правда не время.

Мистер Бёрк смотрит на сына. Его взгляд останавливается на пустом месте под одеялом, где раньше была нога, и он весь как-то сникает, становясь мягче, но лишь на мгновение.

— Глупейшее безрассудство.

Гарри не уверен, заметили ли они вообще его присутствие, судя по тому, как оба ворвались в палату и едва не задели его дверью.

— Насколько я слышал, — говорит он, — ваш сын герой.

Мистер Бёрк разворачивается, и на миг его глаза расширяются, когда он понимает, кто именно стоит перед ним. Впрочем, он почти сразу берёт себя в руки.

— Я воспитывал его политиком, а не героем, — последнее слово он практически выплёвывает, словно это что-то отвратительное, и Гарри чувствует, как гнев подкатывает к горлу.

— Ну, мне всегда больше нравилось злить тебя, чем заставлять гордиться, — раздаётся с кровати хриплый голос.

Гарри оборачивается и видит, что Бёрк проснулся.

— И посмотри, к чему это тебя привело, — голос мистера Бёрка дрожит от сдерживаемых эмоций.

Губы Тобиаса кривятся в слабой ухмылке.

— Я думал, главное выбрать сторону победителя? Не скажешь же, что здесь я промахнулся. — Он переводит взгляд на Гарри. — Привет, Поттер. Не ожидал проснуться под твои рыдания у моей постели.

— Тобиас, — мягко упрекает миссис Бёрк, а Джинни отступает, давая ей подойти к кровати.

— Привет, мам, — Бёрк небрежно машет рукой, будто в палате и нет никакого напряжения. Его взгляд скользит к двери. — Мэгс.

Только тогда Гарри замечает девочку помладше, которая нерешительно стоит в коридоре. Волосы у неё того же песочного оттенка, что и у Бёрка, лицо бледное, с тёмными кругами под глазами.

Она робко переступает порог.

— Ты правда в порядке?

— Здоров как бык, золотко, — ухмыляется Тобиас.

Девочка морщится.

— Ты же знаешь, я ненавижу, когда ты меня так зовёшь.

— Именно поэтому я это и делаю.

Она всё ещё выглядит немного неуверенной, сжимая руки перед собой.

— Иди уже сюда, — Бёрк притягивает её к себе на кровать и обнимает.

Теперь Гарри и правда чувствует себя лишним. Мистер Бёрк, должно быть, тоже так считает, окидывая его суровым взглядом.

— Сейчас время для семьи.

— Конечно, — говорит Джинни ровным голосом, будто её только что не выставили за дверь. Она собирает вещи. — Вы останетесь с ним? Позаботитесь о его безопасности?

— Он мой сын, — хмурится мистер Бёрк.

— Джин, — зовёт Тобиас.

Она замирает, оборачиваясь.

— Спасибо, что вытащила оттуда мою жалкую задницу.

Джинни отвечает кривой улыбкой.

— Ты мне теперь должен.

В его взгляде мелькает неуверенность.

— Ты… вернёшься?

— Даже дикие гиппогрифы меня не удержат.

— Мерлин, — бурчит Бёрк. — Только им об этом не говори.

Джинни с Гарри выходят в коридор, и мистер Бёрк решительно захлопывает дверь у них за спиной.

— Что ж, — замечает Гарри, — милые люди.

— Они едва не потеряли сына, — вздыхает Джинни.

— А некоторые и правда потеряли, — бросает Гарри.

Джинни резко поднимает на него взгляд, её лицо искажается, и он мгновенно чувствует себя последним болваном.

— Джинни...

Но она уже качает головой и быстрым шагом направляется к лестнице. Гарри ругается себе под нос, оглядываясь на аврора.

— Можете просто… дать мне минутку?

Не дожидаясь ответа, он бросается вслед за Джинни.

— Прости, — догнав её, говорит он. — Это было глупо.

Но она всё равно не останавливается, продолжая подниматься всё выше, и тогда он хватает её за локоть, пытаясь притормозить. Она останавливается, резко вырывая руку, и почти сразу же морщится, словно от боли, тихо зашипев.

Гарри тут же отступает, чувствуя, как нарастающая паника сжимает грудь.

— Что такое?

— Ничего. Всё в порядке.

Он ей не верит и только теперь замечает лёгкую испарину на её лбу, морщинки от боли, которые раньше принял за усталость. Он озирается по сторонам и конечно же замечает нескольких сотрудников больницы, с интересом глазеющих на них.

«Можно использовать их любопытство», — думает он.

— Можете помочь?

Они тут же оживляются, и одна из целительниц уже спешит к ним.

— Гарри, серьёзно, я в порядке, — говорит Джинни.

Он бережно берет её под локоть и подводит к скамье, краем глаза замечая стремительно приближающуюся целительницу.

— Садись.

— Мистер Поттер?

— Она ранена, — коротко говорит Гарри.

Колдомедик бегло осматривает Джинни.

— Где болит?

Джинни выглядит так, будто всё ещё раздумывает, а не посопротивляться ли, но в конце концов лишь тяжело вздыхает.

— В боку...

— Здесь? — уточняет женщина, занося руку над её рёбрами.

Джинни вздрагивает от боли и рефлекторно отстраняется.

— Как это произошло?

— Я правда не знаю, — качает она головой.

— Во время битвы? — предполагает Гарри.

— Наверное.

— Она была в Хогвартсе, — добавляет он, глядя на целительницу.

К её чести, та, кажется, сразу же забывает о Гарри, а лицо её становится серьёзным и сосредоточенным.

— Давай-ка отведём тебя в смотровую. Можешь идти?

— Да ради Мерлина... — бормочет Джинни, вставая на ноги, но гримаса боли всё равно искажает её лицо.

— Твоя семья рядом, милая?

Джинни качает головой. Колдомедик переводит взгляд на Гарри.

— Можете с ними связаться?

— Конечно, — кивает он, но и не думает оставлять Джинни одну. Он поворачивается к аврору, наконец догнавшему их с крайне раздражённым выражением лица. — Мне нужно, чтобы вы передали сообщение её брату Биллу.

— Мне приказано охранять тебя, Поттер, а не быть мальчиком на побегушках.

Схватив с ближайшего стола кусок пергамента, Гарри быстро набрасывает записку и буквально впихивает её в руки аврора.

— Без обид, но последний год я как-то обходился без вашей защиты. Думаю, пять минут как-нибудь продержусь.

Он идёт дальше по коридору и заглядывает в приоткрытую дверь, за которой только что скрылась Джинни. Это небольшая смотровая комната, и Гарри останавливается, увидев, что там только она и целительница.

— Простите, — говорит та, — вам придётся подождать снаружи.

Гарри кивает, делая шаг назад.

— Нет, — твёрдо заявляет Джинни.

Женщина строго смотрит на неё.

— Он не может...

— Чёрта с два! — упрямо перебивает Джинни. — Он остаётся. Или я ухожу.

Она даже не смотрит в его сторону.

Целительница хмурится с недовольным видом, но не спорит, пробурчав себе под нос что-то об упрямстве.

Гарри топчется у двери, слушая, как Джинни тихонько охает от боли, пока её осматривают.

— Фиксирующие чары?

Джинни кивает.

— Примитивно, но, пожалуй, лучше, чем ничего, — соглашается целительница и взмахом палочки рассеивает заклинание.

Джинни тут же резко бледнеет, её тело обмякает. Гарри делает полшага вперёд.

— Вот так, — женщина протягивает к ней руки. — Давай уложим тебя и осмотрим как следует.

Она задирает рубашку, и Гарри сразу отводит взгляд, уставившись на плитку на полу.

— Ну, — через некоторое время раздаётся голос целительницы. — Как минимум два сломанных ребра.

— Замечательно, — сквозь зубы выдавливает Джинни.

Целительница проходит мимо Гарри к небольшой стойке с зельями.

Почти против своей воли он снова смотрит на Джинни. Она лежит на боку, приподнятая рубашка обнажает огромный фиолетовый синяк, разлившийся вдоль всего тела. Он знает, что должен отвернуться, но не может оторвать взгляд от этого жуткого зрелища. Он просто поверить не может, что всё это время она ходила с такой травмой.

— Это выглядит страшнее, чем есть на самом деле, — говорит Джинни.

Его взгляд резко переключается на её лицо. В уголке её рта тоже виднеется заживающий синяк, явно полученный ещё до начала битвы.

Словно наказание от Кэрроу.

«Тогда что же по-настоящему страшно?» — хочет спросить он, но правда в том, что он просто не хочет ничего знать.

Джинни не поднимает взгляда от постели.

— Выпей это, — говорит целительница, помогая ей приподняться. — Обезболивающее.

Она выпивает зелье в несколько быстрых глотков и, поморщившись от боли, ложится обратно.

— Теперь немного подождём, пока подействует.

— Не надо ждать, — качает головой Джинни.

— Будет больно.

— Просто сделайте это, — говорит она, и в выражении её лица появляется нечто такое, что Гарри очень не нравится.

Он подходит ближе и берёт её за руки. Джинни удивлённо смотрит на него, но крепко сжимает его пальцы.

— Эпискей.

Джинни морщится, бледнеет ещё сильнее, её пальцы мёртвой хваткой впиваются в его ладони, но она не издаёт ни звука. Целительница осторожно ощупывает её рёбра.

— Осталось ещё одно.

Джинни кивает. На втором заклинании у неё всё-таки вырывается тихий стон, и она крепко зажмуривается.

— Всё готово. Сейчас принесу мазь от синяков.

Плотно сжав губы от боли, Джинни тяжело дышит через нос.

— Почему ты ничего не сказала раньше? — спрашивает Гарри.

Она не смотрит на него, её глаза по-прежнему зажмурены.

— Потому что хотя бы боль казалась... настоящей.

— Джинни... — он крепче сжимает её пальцы.

В этот момент в смотровую заходит Билл.

— Гарри? — он переводит взгляд на кровать. — Где...

Гарри отступает назад, нехотя отпуская руки Джинни.

— Боже, Джин, — выдыхает Билл, разглядывая синяки.

— Я в порядке.

Он убирает прядь волос с её лица.

— Хватит уже быть такой чертовски храброй.

— Храбрость — не мой стиль, — слабо фыркает Джинни.

— И это говорит девушка, которая ходила со сломанными рёбрами, — бормочет Гарри.

— Значит, чертовски глупой, — поправляется Билл.

— А вот это уже мой стиль, — шепчет Джинни, и черты её лица наконец начинают расслабляться.

Вскоре после этого зелье наконец начинает действовать, и Джинни засыпает.

— Спасибо, что вызвал меня, а не родителей, — с благодарностью говорит Билл, глядя на Гарри. — Не уверен, что они выдержали бы это... помимо всего остального.

— Всегда пожалуйста.

Возвращается целительница, окидывая Билла осуждающим взглядом.

— Вы действительно родственник? — в её голосе всё ещё слышится раздражение из-за того, что Гарри отказался следовать правилам.

— Я её брат.

— Тогда можете забирать её домой. Никаких нагрузок несколько дней. При необходимости пусть принимает это зелье, и всё будет в порядке.

— Отлично. Спасибо.

Целительница лишь отмахивается от его благодарности и уже спешит к следующему пациенту.

Билл осторожно подхватывает Джинни на руки. Она ворчит сквозь сон, но прижимается к нему, уткнувшись лицом в плечо.

— Мерлин, — тихо бормочет Билл, крепче прижимая к себе сестру. — Помню её совсем крошкой. И вот...

— Да, — Гарри не находит других слов.

— Захвати зелье, ладно?

Билл направляется к двери, будто это само собой разумеющееся, что Гарри пойдёт с ними.

— Конечно, — Гарри забирает флакон и выходит в коридор.

Там их конечно же ждёт аврор, всё такой же недовольный и раздражённый. Гарри вдруг осознаёт: наверняка у этого человека есть дела поважнее, чем бегать за ним по пятам.

Они почти дошли до точки аппарации, когда Джинни бормочет:

— Гарри?

— Он всё ещё здесь, Джин, — улыбается Билл.

Проходят ещё несколько шагов — и снова:

— Гарри?

Билл останавливается, давая Гарри подойти ближе, чтобы Джинни могла его видеть.

— Да?

Она сонно щурится, будто пытаясь сфокусировать на нём взгляд.

— Ты правда вернулся?

— Да, — отвечает Гарри. — Я правда вернулся.

Она кивает и снова закрывает глаза.

Гарри встречается взглядом с Биллом, но тот молчит и просто подходит к метке аппарации.

— Держись, Джин, — слышит Гарри его тихие слова перед тем, как они исчезают.

Они появляются возле «Норы». Джинни тихо стонет от толчка.

— Прости, — Билл целует её в макушку.

Они идут к дому, поднимаясь по дорожке. Гарри открывает дверь перед ними. Вместо того чтобы нести её наверх, Билл укладывает Джинни на диван в гостиной «Норы», которую уже почти привели в порядок.

— Я мог бы сказать, что её комната ещё не готова, но, честно говоря, я просто хочу, чтобы она была у меня перед глазами.

Гарри полностью поддерживает эту идею. Джинни, кажется, тоже не против и уже снова крепко спит. Билл смотрит на Гарри.

— Я проверю, как там Перси. Не присмотришь? — он кивает в сторону сестры.

— Конечно.

Гарри опускается в кресло. Как ни странно, теперь перспектива посидеть на месте не кажется ему такой уж невыносимой.

— Скоро вернусь, — говорит напоследок Билл и исчезает за дверью.

Тишина «Норы» кажется почти нереальной. После стольких месяцев здесь всё ещё пахнет точно так же, как раньше. Звуки такие же, как раньше. Ощущения такие же, как раньше. Хотя кажется, будто всё это было в какой-то другой жизни.

А Джинни... вот она. Так близко, что можно дотронуться. Всё это напоминает туманный сон, от которого он вот-вот проснётся.

Гарри откидывается в кресле, запрокидывает голову на подушку и следит за мерным движением её плеч при дыхании. Веки становятся тяжёлыми, слишком тяжёлыми, чтобы бороться, поэтому он перестаёт сопротивляться.

Дверь с грохотом распахивается, и Гарри вздрагивает, рывком просыпаясь. Он запутывается в пледе, который кто-то заботливо набросил на него, и с пересохшим горлом хватается за палочку.

— Вот ты где! — восклицает Гермиона.

Ему требуется мгновение, чтобы прийти в себя. Он подносит палец к губам, указывая на спящую Джинни. Позади Гермионы маячит Рон, и он сразу подходит к дивану.

— С ней всё в порядке?

Гарри кивает, снимая очки, и потирает глаза.

— Пара сломанных рёбер. Только что вернулись из Мунго.

Он бросает взгляд на окно, оценивая по свету, сколько времени прошло.

— Ты говорил с Кингсли? — спрашивает Гермиона, изучающе глядя на него.

Гарри кивает, понимая её беспокойство.

— Он просто хотел убедиться, что всё действительно кончено.

Рон отрывает взгляд от Джинни.

— Так ведь и есть, да? Всё кончено?

— Да.

— Хорошо, — кивает Рон, выдыхая.

Он опускается на пол возле дивана, а Гермиона садится в ближайшее кресло.

Трое друзей переглядываются, и Гарри интересно, чувствуют ли они ту же нереальность происходящего. Сам факт, что они здесь, уже приглушает назойливую тревогу и панику, зудящую где-то на задворках сознания.

Неизвестно, сколько времени проходит в молчании, когда Рон наконец заявляет:

— Не знаю, как вы, а я умираю от голода.

Гермиона смотрит на него с немым возмущением.

И вот оно — совершенно неуместное, неожиданное, поднимающееся откуда-то изнутри. Потому что они сидят в «Норе», всё кончено, он дышит, а рядом — его лучшие друзья. Смех сам собой вырывается из его горла.

Теперь Гермиона и Рон смотрят на него как на сумасшедшего. Но уже через секунду губы Рона дёргаются, Гермиона прикрывает рот ладонью — и вот они уже безудержно хохочут, совершенно неуместно, буквально до слёз.

Джинни ворочается на диване, и Гарри прикусывает губу, пытаясь сдержать этот внезапный прилив облегчения и изнеможения.

— Думаю, паста мне по силам, — заявляет Рон, закатывая рукава и направляясь на кухню.

Гермиона с тревогой следует за ним — несомненно, чтобы предотвратить кулинарную катастрофу.

Гарри понимает, что тоже должен пойти с ними, но ему слишком комфортно в кресле, поэтому он остаётся и наблюдает, как его лучшие друзья возятся на кухне. Он снова откидывает голову на спинку, чувствуя, как его затягивает сладкое обещание сна.

— Когда это началось?

Он поворачивается и видит, что Джинни уже проснулась и тоже наблюдает за Роном и Гермионой. На кухне Рон как раз легко касается поясницы Гермионы, наклоняясь, чтобы что-то прошептать ей на ухо.

— Во время битвы, — отвечает Гарри.

— Потребовался конец света, чтобы они наконец разобрались, да?

— Скорее, домовые эльфы.

Джинни вопросительно приподнимает бровь, но не требует объяснений.

— Как ты себя чувствуешь?

Она ещё секунду наблюдает за Роном и Гермионой, а потом закрывает глаза.

— Уставшей.

Она спит весь ужин, что даже к лучшему, потому что паста Рона оказывается ужасной.

Но они съедают всё до последнего кусочка.

---

1) Это цитата «Моби Дика» Германа Мелвилла (глава 51, «Светящийся фонтан») в переводе Инны Бернштейн

Вернуться к тексту

По молчаливому согласию тем же вечером они втроем поднимаются в спальню Рона.

— Прости, приятель, — говорит Рон упырю, который всё ещё радостно возится там наверху с копной рыжих волос и рябым лицом.

Гарри помогает ему справиться с упырем и загнать его обратно на чердак, пока Гермиона готовит спальные места. Всё это они делают без лишних разговоров, легко возвращаясь к привычному ритму, который управлял их жизнью многие месяцы.

Когда они спускаются вниз, Гермиона уже наложила смягчающие заклинания и разложила на полу три спальника в ряд.

— Если кто-то хочет на кровать... — её щёки розовеют.

— Не, — отмахивается Рон и переглядывается с Гарри.

— Меня и так всё устраивает, — поддерживает он.

По очереди сходив в ванную, они устраиваются на полу, как когда-то в палатке — плечом к плечу. Гарри легко засыпает под привычные звуки — шелест одеял и тихий шёпот друзей.

Он просыпается, когда вокруг ещё темно, резко вздрагивая. Давящая чернота кажется абсолютной, и на миг появляется ощущение, что он снова там — в Запретном лесу. Он садится, с трудом высвобождая руки из спальника, и судорожно вдыхает воздух.

Комната постепенно проступает из темноты, и движущиеся фигуры на плакатах походят на призраков. Рядом на полу Гермиона во сне придвинулась ближе к Рону и уткнулась носом ему в плечо.

Гарри заставляет себя расслабиться и проводит ладонями по лицу. Снова ложится, но понимает, что больше не уснёт, хотя проспал всего несколько часов. Почти машинально он нащупывает мешочек из кожи мокеля с картой внутри.

И тут же вспоминает: карта ему больше не нужна.

Осторожно выбравшись из спальника, он направляется к двери. Тихо выскальзывает в коридор и спускается по лестнице мимо спальни мистера и миссис Уизли, откуда из-под двери пробивается тонкая полоска света. Он идёт дальше, минуя ванную, до следующей площадки, откуда доносится тихое похрапывание Перси. Дверь Фреда и Джорджа плотно закрыта, за ней — абсолютная тишина.

Гарри ускоряет шаг, приближаясь к площадке второго этажа. Дверь Билла закрыта, а в комнату Джинни — распахнута. Он заглядывает внутрь: кровать пуста, покрывало аккуратно застелено. Нахмурившись, Гарри спускается по последнему пролёту и досадливо морщится, когда под ногой предательски скрипит ступенька — этот звук кажется неестественно громким в затихшем доме.

Он находит Джинни в гостиной: она всё так же лежит на диване, её лицо дышит сонным покоем. Видимо, никто не рискнул её тревожить и переносить наверх.

Над ней — большое окно, за которым тянется дорожка к калитке. Снаружи настолько темно, что за забором ничего не разглядеть. В этой глухой черноте может скрываться всё что угодно.

Гарри садится в кресло, немного развернув его к дивану.

Вокруг дома стоят защитные чары. Авроры следят за территорией. Беспокоиться не о чем, но сон к нему не идёт. Он кладёт палочку на колени и всматривается в темноту.

Небо уже начинает бледнеть предрассветной дымкой, когда веки наконец наливаются тяжестью. Прошло несколько часов, а Джинни даже не шелохнулась.

Теперь он уже может различить дорогу за калиткой. Она пуста.

Он поднимается, возвращается наверх и ложится рядом с Роном.

Через пару часов его будят приглушённые голоса Рона и Гермионы.

— Как спалось? — спрашивает Гермиона, заметив, что он открыл глаза.

— Нормально, — отвечает он, нащупывая очки.

И выкатывается из спальника.

* * *

На кухне миссис Уизли с Флёр молча готовят завтрак. За столом сидит Перси, он выглядит немного потерянным.

Когда они входят, миссис Уизли поднимает на них глаза. Она бледна, веки покраснели, хотя навстречу ребятам на ее лице появляется слабая улыбка.

Она тут же привлекает к себе Рона, крепко и долго его обнимая.

— Как хорошо, что ты снова дома, дорогой, — говорит она.

Рон даже не пытается казаться смущенным. Он изо всех сил прижимает мать к себе.

— Привет, мам, — тихо шепчет он и целует её в щёку.

— Хорошо спала, дорогая? — миссис Уизли тепло улыбается Гермионе и, заметив небольшую царапину у неё на лице, сокрушенно цокает языком. — У меня есть отличная мазь на такой случай.

Гермиона улыбается, принимая объятия.

— Спасибо.

Наконец миссис Уизли поворачивается к Гарри. Она берет его лицо в ладони и долго, молча всматривается в него — с такой безмерной гордостью, что ему становится тяжело выдерживать этот взгляд.

— Гарри... — тихо произносит она и прижимает его к себе.

Он перерос её еще несколько лет назад, но каждый раз забывает, какая она крошечная. В её объятиях он чувствует себя слишком большим и несуразным — и злится на себя за эту неловкость.

Ему следовало бы сказать что-то вроде: «Мне так жаль. Я никогда не хотел, чтобы всё так обернулось». Но горло сдавливает спазм, глаза жжёт от подступающих слёз, и всё, на что его хватает, — это неловко похлопать её по плечу.

— Ну что ж, — наконец говорит миссис Уизли, отступая на шаг. — Завтрак?

Рон с энтузиазмом кивает.

— Я умираю от голода.

Она ещё раз окидывает их взглядом и решительно кивает.

Со времени их встречи в коттедже «Ракушка» прошло совсем немного времени, но Флёр всё равно успевает по очереди расцеловать каждого в щёку. Гарри, усаживаясь рядом с Гермионой, краем глаза замечает, что Рон при этом даже не краснеет.

— А где все остальные? — спрашивает Гарри, пока они с аппетитом уплетают внушительный завтрак.

Миссис Уизли опускается на стул с чашкой чая.

— Твой отец в Министерстве. Билл ушёл помогать профессору Макгонагалл.

— А Чарли с Джорджем? — голос Рона звучит слегка хрипло.

Лицо миссис Уизли жалобно кривится. Флёр берет её за руку.

— Они всё ещё в Хогвартсе, — негромко отзывается Перси.

— А Джинни до сих пор спит, — добавляет Флёр.

Гарри хмурится и, вытянув шею, пытается заглянуть в гостиную, но отсюда ничего не разглядеть. Конечно, она измотана после всего, что случилось. Конечно. Но всё равно ему кажется, что она спит слишком долго.

Раздаётся резкий, нетерпеливый стук в дверь, и на кухню вваливается тот самый аврор, которого Кингсли вчера приставил к Гарри. Батлер, кажется?

— Ну что, Поттер, готов?

Всё такой же очаровательный.

Миссис Уизли поднимается со стула.

— И вам доброе утро, мистер…

— Бейли, — отзывается тот, окидывая её быстрым взглядом.

— Мистер Бейли. — Её улыбка становится такой приторно-сладкой и одновременно жуткой, что Гарри мысленно благодарит Мерлина за то, что она направлена не на него. — Большое вам спасибо за то, что охраняете нас и присматриваете за Гарри. Но, видите ли, в моём доме принято говорить «доброе утро» первым делом, как только переступаешь порог.

Бейли на миг теряется, явно не ожидая отпора, но быстро берет себя в руки.

— Прошу прощения. — Он оглядывается по сторонам. — Доброе утро.

— Доброе утро, — спокойно отвечает миссис Уизли и снова садится. — Так вот, Гарри будет готов, как только закончит завтрак, и ни минутой раньше.

Бейли потирает затылок, оказавшись достаточно сообразительным, чтобы изобразить на лице легкий испуг.

— Э-э, конечно. Я подожду снаружи.

И поспешно ретируется.

Гарри отчётливо слышит, как Рон фыркает прямо в свою яичницу.

— Что это сейчас было? — спрашивает Гермиона, переводя взгляд на Гарри.

— Кингсли хочет, чтобы я зашёл к нему сегодня утром. Посмотрим, чем могу помочь.

— Уже? — её лицо мгновенно омрачается тревогой.

— А когда ещё? — раздражённо огрызается Гарри.

Когда все Пожиратели смерти окончательно разбегутся, что ли?

— Просто... это слишком скоро, — тихо говорит Гермиона. Выглядит она измученной, несмотря на долгий сон.

Гарри замечает её усталость, но глухое раздражение в груди всё равно закипает с новой силой.

— И ты ведь уже...

— Я уже что? — жёстко обрывает её Гарри.

— ...столько всего сделал, — тихо заканчивает за неё Флёр.

Возможно, она хотела его успокоить, но эти слова лишь подливают масла в огонь.

— Понятно, — холодно бросает он. — Значит, только на это я и годился.

«Растили как свинью на убой».

— Что ж, могу хоть сейчас сложить палочку и вернуться на Тисовую улицу.

Флёр лишь приподнимает бровь, совершенно не впечатлённая его вспышкой.

— Гарри, дружище, — осторожно вмешивается Рон. — Никто не это имел в виду.

Гарри качает головой.

— Конечно. Ладно. — Он резко отодвигает стул и поднимается. Ему не терпится уйти отсюда. — Ты идёшь?

Рон округляет глаза и растерянно переводит взгляд с Гермионы на мать.

Миссис Уизли сидит ссутулившись и смотрит в свою чашку — кажется, вся её прежняя решимость вдруг испарилась.

— Я, пожалуй, останусь, — наконец решается Рон. Он напряжённо следит за Гарри, будто ждёт, что тот вот-вот взорвётся.

Он ведь не видел семью долгие месяцы. А теперь ещё и Фред...

— Конечно, — отзывается Гарри. И он правда всё понимает. — Всё в порядке. Я дам знать, как только где-нибудь устроюсь.

Рон явно колеблется. Гарри хлопает его по плечу и выдавливает для Гермионы самую тёплую улыбку, на какую только способен.

— Увидимся.

Рон с Гермионой переглядываются, но молчат.

Схватив куртку, Гарри выходит из дома навстречу Бейли, который ждёт у калитки.

— Идём.

Аврор не спорит.

* * *

В больнице святого Мунго сегодня чуть тише — не потому, что убавилось людей, а просто все вокруг, кажется, окончательно выдохлись. Меньше суеты, больше тягучего, давящего напряжения. Гарри не пытается вглядываться в лица. Он опускает голову и сразу идёт к временному штабу министра.

Там тоже спокойнее: авроры, по всей видимости, уже разошлись по заданиям.

В стороне появилась дверь, которой, как Гарри помнил, вчера ещё точно не было. Бейли направляется прямо к ней, Гарри следует за ним. По мере приближения становятся слышны голоса — кто-то спорит на повышенных тонах.

Прямо перед дверью Бейли останавливает Гарри взмахом руки.

Изнутри доносится незнакомый голос:

— Я не говорю, что мы не у него в долгу. Или что он не совершил нечто великое. Но он ребёнок. Необученный ребёнок. И, если честно, лучшее, что он сейчас может для нас сделать, — это просто оставаться в живых. Быть спасителем — это не его профессия. Если выпустить его на передовую, он погубит людей. Ты ведь сам знаешь, что я прав.

Гарри косится на Бейли, однако лицо аврора остаётся бесстрастным, точно маска. И всё же Гарри почти уверен: это чистой воды подстава. Они нарочно хотели, чтобы он услышал этот разговор.

Бейли делает шаг вперёд и стучит в приоткрытую дверь.

— Поттер здесь, сэр, — докладывает он и кивком приглашает Гарри войти.

Кабинет оказывается просторным, с массивным деревянным столом, за которым сидит Кингсли. Сегодня он выглядит куда более похожим на министра магии, чем вчера.

И Гарри совсем не уверен, что это к лучшему.

— Гарри, — произносит Кингсли, поднимаясь и кивком указывая на стоящего у стола волшебника — сурового мужчину с проседью в каштановых волосах и в строгой темной мантии. — Это Робардс. Глава Аврората.

— Поттер, — Робардс протягивает руку, и Гарри заставляет себя ответить на рукопожатие.

Глава авроров не спешит отпускать его ладонь, откровенно и не скрываясь изучая его лицо. Гарри молча выдерживает этот пристальный взгляд.

— Насмотрелись? — бросает он.

Выражение лица Робардса не меняется, лишь глаза на мгновение поднимаются к его лбу, к шраму. Только после этого он выпускает руку Гарри и поворачивается к Кингсли.

— Я вам ещё нужен, сэр?

— Да, подождите минуту, — отзывается Кингсли, перебирая лежащие на столе пергаменты и вытягивая один из листов. — Пришло письмо от Минервы.

Гарри не сразу понимает, что Кингсли обращается к нему.

— Да? — спрашивает он, теряясь в догадках, какое отношение это имеет к нему.

Кингсли обходит стол, всё ещё пробегая глазами письмо.

— Она завалена делами выше головы. Просит о помощи.

Гарри понимает, что удивляться не стоит, и всё равно внутри закипает обида. Вернуться в школу, точно провинившийся ребёнок. Должно быть, раздражение слишком явно отражается на его лице, потому что Кингсли ободряюще кладёт руку ему на плечо.

— Это не просто попытка тебя занять, Гарри. Минерве действительно нужна помощь, а у меня сейчас совсем нет свободных людей. Ты сам говорил, что хочешь быть полезным. Так помоги ей.

Гарри чувствует, что заслужил право находиться здесь и знать, что происходит. Но сейчас ему предельно ясно: по-настоящему он никогда не был частью их мира. В их глазах он лишь тот, кого нужно защищать, а не тот, кто защищает сам.

— Ладно, — бросает Гарри, не глядя на Кингсли, и поворачивается к Робардсу. — Всё равно по моей вине и так погибло слишком много людей.

Кингсли едва слышно вздыхает, но Робардс и бровью не ведёт.

Гарри направляется к выходу и на ходу бросает Бейли:

— Оставайтесь здесь. Уверен, у вас найдутся дела поважнее.

— Гарри... — пытается остановить его Кингсли.

Но тот лишь сухо отрезает:

— Господин министр.

И выходит, не оборачиваясь и даже не пытаясь проверить, идёт ли за ним Бейли.

* * *

На миг Гарри всерьёз подумывает вообще не возвращаться в Хогвартс из чистого упрямства и злости, но уже через пару минут этот порыв угасает. Потому что на самом деле он хочет помочь. Хочет быть полезным. Хочет просто хоть чем-то себя занять. Мысль о возвращении в «Нору» по какой-то причине кажется удушающе невыносимой.

Он аппарирует у границы защитного купола, прямо перед воротами, и пешком направляется к замку. На территории людей оказывается гораздо больше, чем он ожидал, а на лужайке тянутся ровные ряды палаток — точно кто-то разбил здесь временный лагерь.

Проходя мимо, он всматривается в лица и понимает, что большинство из них — студенты. Некоторые выглядывают из палаток и молча провожают его взглядами.

— Где профессор Макгонагалл? — спрашивает он у первой встречной студентки в школьной мантии.

Та без слов указывает рукой в конец коридора.

Он заходит в небольшую комнату, которую узнаёт далеко не сразу — когда-то это была учительская. Теперь посреди неё стоит длинный стол, заваленный бумагами и свитками пергамента. Над ним склонилась Макгонагалл, рядом с ней — Флитвик и Билл. На столе разложена большая карта замка.

При его появлении все трое оборачиваются.

— Мистер Поттер, — удивлённо произносит Макгонагалл.

Он останавливается у стола, засунув руки в карманы куртки.

— Кингсли сказал, вам нужна помощь.

Она изучает его долгим, проницательным взглядом — кажется, будто она видит его насквозь. Если она сейчас попытается спровадить его «ради его же блага», он, кажется, окончательно сорвётся.

Но она ничего подобного не говорит.

— Да, пожалуй, — отзывается она сухо и деловито. — Мы начинаем в Большом зале. Буквально через минуту.

Он кивает и выходит обратно в коридор. В Большом зале уже собираются студенты, и стоит Гарри переступить порог, как по залу прокатывается глухой шёпот. Все головы тут же поворачиваются в его сторону: кто-то шушукается, кто-то просто молча на него смотрит.

Гарри делает вид, будто не замечает, как его имя шелестит по рядам.

Симус и Дин машут ему издали. Он отвечает короткой, немного натянутой улыбкой.

— Привет, Гарри.

Он оборачивается и видит Невилла. Тот стоит рядом с девочкой помладше, кажется, со Слизерина. Сегодня Невилл выглядит ничуть не лучше, чем тогда, когда Гарри впервые за долгое время встретил его в трактире «Кабанья голова». На его израненное лицо больно смотреть.

— Это Никола, — представляет Невилл, кивая на спутницу.

— Привет, — говорит та. К счастью, держится она вполне спокойно и не выглядит ошарашенной.

— Привет, — отзывается Гарри.

От дальнейших попыток выдавить из себя вежливую беседу их спасает появление преподавателей.

— Прежде всего, — разносится голос профессора Макгонагалл, — я хотела бы поблагодарить всех, кто вызвался помочь.

Она окидывает взглядом разбитые каменные плиты под ногами и завалы вокруг.

— Вернуть Хогвартс к прежнему виду будет непросто. Нас ждёт долгий и изнурительный процесс. Но прежде чем мы сможем приступить к восстановлению, необходимо устранить оставшиеся угрозы.

Она поворачивается к стоящему рядом Биллу.

— Мистер Уизли любезно согласился поделиться с нами своим профессиональным опытом, — произносит Макгонагалл и слегка поджимает губы, переводя взгляд на него. — И памятуя его школьные годы, могу с уверенностью заявить: он истинный мастер по части обхода правил и преодоления препятствий.

Билл картинно прижимает ладонь к груди, изображая глубокую обиду, и по Большому залу прокатывается усталый, но искренний смех.

— Мы начнём с повторения основных защитных заклинаний и мер предосторожности, — продолжает профессор.

— Опять уроки? — со стоном качает головой Симус.

Губы Макгонагалл сжимаются в ещё более тонкую линию.

— Это школа, мистер Финниган, если вы вдруг позабыли. Впрочем, если вам так хочется испытать удачу за пределами защитного купола, я с полным благословением отпущу вас сдаться на милость акромантулу, который с превеликим удовольствием слопает вас на завтрак.

Симус делает вид, что всерьёз взвешивает перспективы.

— Пожалуй, я пас. Продолжайте, профессор.

— Вы чрезвычайно любезны.

Симус ухмыляется, а Дин наклоняется к нему, чтобы что-то шепнуть на ухо.

Макгонагалл переходит к деталям — объясняет, на что именно стоит обращать внимание: простые диагностические чары, защитные и нейтрализующие заклинания, необходимые для очистки замка, прежде чем вообще можно будет думать о его восстановлении.

Невилл помогает распределять учеников по группам. Многие при этом бросают на Гарри быстрые, оценивающие взгляды.

— Гарри, — раздаётся над ухом голос Билла. — Не против поработать сегодня в паре со мной?

Плечи Гарри мгновенно напрягаются: он почти уверен, что это очередная попытка взрослых уберечь его от трудностей.

Но Билл тут же добавляет:

— Честно говоря, там наверху полно всякой опасной дряни. Я подумал, вдвоём мы управимся быстрее.

— Да, — соглашается Гарри, расслабляясь. — Звучит разумно.

Он проводит день с Биллом, учась распознавать «пятна смерти» — очаги остаточной, нестабильной магии, незаметные для простого глаза и затаившиеся, точно капканы, в ожидании случайного прохожего. Он методично отмечает на карте, где прячутся мандрагоры, где укоренились Дьявольские силки и какие стены слишком сильно повреждены, чтобы выдержать ещё хоть одно заклинание.

Стоит лишь мрачным мыслям, воспоминаниям или резкой вспышке вины попытаться пустить корни в его голове, как он начинает работать вдвое усерднее.

Он продолжает двигаться.

* * *

— Простите…

Гарри поднимает голову и видит в дверном проёме ту самую девочку из Большого зала. Она стоит на пороге и наблюдает за ними.

— Ты ведь Никола, верно? — спрашивает Гарри.

Она коротко кивает, не проявляя к нему ровным счётом никакого интереса.

— Вы брат Джинни?

Билл оборачивается.

— Э-э... да, — отвечает он, и Гарри ловит себя на мысли, что для Билла это, должно быть, довольно непривычно — быть просто «братом Джинни».

— С ней всё в порядке?

Билл мягко улыбается, глядя на неё сверху вниз.

— Всё хорошо. Ей просто нужно немного отдохнуть, и она придёт в себя.

Но по взгляду Николы видно, что она не слишком ему верит.

— У меня её сундук, — говорит девочка. — Подумала, вдруг он ей понадобится. Просто не знала, как передать...

— О, да, спасибо тебе большое, — благодарит Билл. — Пожалуй, в любом случае это отличный повод закругляться на сегодня.

Гарри хмурится.

— Уже?

Билл с усталым вздохом проводит ладонью по лицу.

— Откуда в тебе столько сил, Поттер? Но я бы всё-таки очень хотел повидаться с женой до того, как мне стукнет восемьдесят.

Гарри слегка кривится от неловкости, только сейчас это осознав.

— Да. Конечно.

Билл взмахом палочки возвращает защитные чары на место.

— Продолжим завтра утром.

— Хорошо, — кивает Гарри.

Билл поворачивается к Николе.

— Где сундук?

— В нашей гостиной, — отвечает девочка.

Он кивает и жестом указывает вперёд.

— Веди.

Гарри не двигается с места, его взгляд уже сам собой возвращается к руинам. Билл оглядывается, замечая, что тот не пошёл за ними.

— Ты идёшь?

— А? — Гарри моргает. — О. Думаю, я сначала загляну к Невиллу и остальным, перед тем как уйти.

Билл слегка прищуривается.

— Увидимся в «Норе», — быстро добавляет Гарри.

— Ладно. Только не опоздай к ужину, — предупреждает Билл, — а то мама мне голову оторвёт.

Как только шаги Билла затихают, Гарри поворачивается обратно к завалу и взмахом палочки снимает только что наложенные защитные чары.

Он просто исправит ещё хоть что-то.

* * *

К тому времени, как Гарри возвращается в «Нору», становится уже совсем поздно. Небо давно потемнело, воздух заметно посвежел, и влажная от вечерней росы трава тихонько шуршит под ногами.

Поднимаясь по тропинке к дому, он замечает Джорджа и Чарли. Они сидят на крыльце, сжимая в руках кружки. В тусклом свете, падающем из окна, их лица кажутся совсем осунувшимися.

— Ты опоздал, — негромко замечает Чарли.

Джордж даже не поворачивает головы в его сторону.

— Ага, — отзывается Гарри. — Кажется, потерял счёт времени.

Он приоткрывает рот, собираясь сказать что-то Джорджу, но любые слова сейчас кажутся пустыми и неуместными. Поэтому он просто кивает Чарли и заходит в дом.

Рон и Гермиона сидят в гостиной вместе с Джинни. Она уже проснулась, но выглядит всё такой же бледной. Джинни полулежит, откинувшись на подушки, и безучастно смотрит в окно.

— Привет, — негромко говорит Гарри.

— А, вот ты где, — отзывается Рон. — Гермиона уже собиралась сколачивать поисковый отряд.

— Вовсе я не собиралась, — быстро возражает она. Её губы недовольно сжимаются, но взгляд, которым она сканирует Гарри, полон тревоги. — Как ты?

— Всё нормально, — отвечает он. — Пойду приму душ.

Он с ног до головы покрыт пылью и сажей, от одежды пахнет гарью и сырой землёй. Гарри косится на Джинни, но та даже не поворачивает головы.

Он быстро смывает с себя грязь и переодевается. Несмотря на дикую усталость и манящий вид спальника в углу, Гарри всё-таки заставляет себя спуститься в гостиную.

— Мама оставила тебе ужин, — говорит Рон, кивая на тарелку на столе.

Желудок Гарри протестующе сжимается — аппетита нет совсем, — но Гермиона смотрит на него таким пристальным, умоляющим взглядом, что он заставляет себя взять лепёшку, кладёт сверху кусок ветчины и через силу откусывает.

Он садится на пол у изножья дивана, прислонившись спиной к обивке.

— И чем вы сегодня занимались? — спрашивает он, просто чтобы нарушить тягостное молчание.

— В основном помогали маме, — отзывается Рон. — И немного прибрались здесь.

Гарри понимающе кивает. Рон тихо добавляет, опуская взгляд на свои руки:

— Чарли наконец-то вытащил Джорджа из Хогвартса. Кажется, тот думал, что если уйдёт оттуда без Фреда… это будет всё равно что признать...

Он так и не заканчивает фразу. В комнате снова повисает звенящая тишина.

Гарри медленно жуёт, но еда вдруг ложится в желудок тяжёлым свинцом, а внутри зарождается слабый, тошнотворный спазм.

Гермиона осторожно накрывает ладонь Рона своей. Тот бросает на неё усталый взгляд и пытается выдавить подобие улыбки. Гермиона явно стремится перевести разговор на другую тему, чтобы дать ему время прийти в себя:

— Гойла арестовали.

— Ага, — мрачно откликается Гарри, ничуть не удивлённый этой новостью.

— Поймали, когда он пытался сбежать во Францию через нелегальный портключ, — добавляет Рон.

— Похоже, на этом маршруте перехватили уже многих, — подтверждает Гермиона.

И тут подаёт голос Джинни:

— А Крэбб?

Судя по выражению лица Рона, это первое, что она сказала за долгое время. Гарри резко поворачивает голову, чтобы взглянуть на неё. Джинни же смотрит только на Гермиону.

— Крэбб был с ним?

После этого имени в комнате повисает тяжёлое молчание.

Гермиона качает головой.

— Он погиб в битве.

— Да неужели? — спрашивает Джинни, и в её голосе звучит что-то пугающе неестественное.

Рон и Гермиона переглядываются.

— Как именно? — настаивает Джинни.

Гермиона, по-видимому, принимает её вопросы за болезненное любопытство.

— Джинни...

— Крэбб, — выдавливает она, и это имя даётся ей с видимым трудом. — Как он погиб?

Ни Рон, ни Гермиона не произносят ни слова. Джинни медленно переводит взгляд на Гарри. Он понятия не имеет, почему её это так волнует, но по её лицу видно: для неё это сейчас важнее всего на свете.

— В Выручай-комнате случилась стычка, — говорит он. — Он швырялся в нас Авадами, метался из стороны в сторону... а потом вызвал Адское пламя.

— Адское пламя, — шепчет Джинни. В её голосе сквозит неподдельный, первобытный ужас.

Гарри кивает.

— Не думаю, что он вообще понимал, как его контролировать. Комната вспыхнула за считаные секунды.

— Погиб от собственного же заклятия, — тихо добавляет Рон. — Есть в этом какая-то... зловещая справедливость, вам не кажется?

Джинни бледнеет. Одна рука непроизвольно тянется к груди, пальцы судорожно сжимаются.

Гарри тихонько зовёт её, протягивая руку и касаясь ноги:

— Джинни?

Она вздрагивает, отстраняясь. Она на мгновение вскидывает на него глаза, но тут же морщится и неловко поджимает под себя ногу.

— Как думаете… можно мне ещё зелья?

— Конечно, — быстро отвечает Гермиона и тут же вскакивает на ноги. — Я сейчас принесу.

Она возвращается уже через пару секунд с маленьким флаконом в руке. Всё это время Рон и Гарри продолжают с тревогой наблюдать за Джинни.

Но вместо того чтобы выпить зелье сразу, как только Гермиона протягивает его, Джинни просто прижимает флакон к груди и начинает ёрзать, словно собирается встать.

Гермиона хмурится.

— Что ты делаешь?

— Пойду к себе, — коротко бросает Джинни, пытаясь подняться.

Гарри тут же вскакивает, протягивая руку, чтобы помочь, но она резко вскидывает ладони, отталкивая его.

— Я сама, — отрезает она, даже не глядя на него.

Он медленно опускает руку.

Все трое молча провожают её взглядом. Джинни медленно, с явной осторожностью идёт через комнату и поднимается по лестнице, ни разу не оглянувшись.

Как только она скрывается наверху, Гермиона тихо спрашивает:

— Она говорила что-нибудь? О том, что происходило в Хогвартсе?

— Ни слова, — мрачно отзывается Рон.

Ночью Гарри снова просыпается и долго лежит, уставившись в потолок, не в силах унять мечущиеся мысли. Он оказывается внизу прежде, чем успевает осознать, что вообще встал с постели. Он застывает в дверях гостиной, глядя на опустевший диван.

Он садится в кресло и просто ждёт рассвета.

* * *

— Макгонагалл сказала, что тебе пора сделать перерыв.

Гарри не останавливается и даже не оборачивается. Выпущенное им заклинание скользит дальше по коридору, высвечивая несколько активных магических аномалий — как минимум три опасных пространственных кармана, готовых затянуть любого ничего не подозревающего прохожего.

— Гарри, — зовёт Невилл.

— Когда закончу, — бросает тот в ответ.

Но Невилл не сдаётся:

— А как насчёт прямо сейчас?

Гарри прищуривается, слегка склонив голову и вглядываясь в глубь коридора. В самом конце, кажется, мерцает тусклый зеленоватый отблеск — остаточный след смертельного заклятия.

— Она сказала, что я могу проклясть тебя, если придётся, — будничным тоном сообщает Невилл.

Только теперь Гарри оборачивается.

В одной руке у Невилла зажаты фляга и смятый бумажный пакет, в другой — волшебная палочка. Гарри на секунду задумывается, не проверить ли его на блеф, но Невилл выдерживает его взгляд спокойно, с мягкой, слегка самоироничной улыбкой. И до Гарри вдруг доходит: перед ним уже не тот Невилл, которого он оставил здесь перед уходом.

Невилл покачивает фляжкой, приглашая присоединиться.

— Ну так что?

— Ладно, — сдаётся Гарри, тяжело дыша. — Пять минут.

Взмахом палочки он перегораживает коридор охранным барьером, чтобы никто не прошёл здесь, пока он не вернётся.

Гарри тянется за фляжкой, но Невилл уже разворачивается.

— Пойдём на улицу.

У Гарри нет ни времени, ни сил на этот чёртов пикник, но Невилл уже наполовину выбрался в ближайший пролом в стене. Сжав зубы, чтобы не вздохнуть от досады, Гарри тащится следом.

Снаружи, прямо на лужайке, плотным оборонительным кольцом выстроилась дюжина палаток, между которыми снуют люди. К счастью, Невилл направляется не к лагерю, а уводит Гарри в сторону.

Они опускаются прямо на траву и замирают, глядя на гладь Чёрного озера. На воде кое-где всё ещё покачивается радужная маслянистая плёнка. У кромки воды в небольшой бухте кто-то стоит на коленях, переговариваясь с вынырнувшим русалом.

Неподалёку расположилась небольшая группа студентов — от силы человек двенадцать. Они передают друг другу еду и негромко перешёптываются в редкие минуты отдыха. Время от времени кто-то из них бросает взгляд в их сторону, но Гарри не может понять, на кого именно они смотрят — на него или на Невилла.

Невилл тоже это замечает.

— Многие из АД вернулись, чтобы помочь, — тихо говорит он, и его лицо мрачнеет. — По крайней мере, те, кто смог.

Гарри с трудом сглатывает, делает глоток и возвращает фляжку с тыквенным соком Невиллу. Горло сдавливает спазмом. По последним подсчетам, шестеро членов АД погибли, еще двенадцать оставались в больнице Святого Мунго — кто-то в тяжелом состоянии, кто-то уже шел на поправку. И это было настоящим чудом, что жертв не оказалось больше, учитывая, сколько несовершеннолетних ребят осталось сражаться до самого конца.

— Они говорят, что хотят помочь, — продолжает Невилл, задумчиво наблюдая за кучкой студентов. — Но мне кажется… многим из них просто некуда идти. Мы до сих пор ничего не знаем о родителях некоторых ребят.

Гарри видит, каким тяжелым грузом эта ответственность ложится на плечи Невилла.

— По крайней мере, запрет на колдовство вне школы теперь снят, верно? — добавляет Невилл и поворачивается к Гарри, словно ожидая ответа. Словно ему жизненно необходимо услышать подтверждение, что он всё делает правильно.

Но Гарри здесь не было. А вот Невилл — был.

— Мы пытались сохранить всё это ради тебя, — тихо признается он.

Гарри думает возразить, что Армия Дамблдора никогда не была только его личным делом, но вместо этого просто произносит:

— Уверен, ты справился блестяще.

Невилл лишь неопределенно пожимает плечами.

— Без остальных я бы ничего не смог сделать.

— Без остальных? — уточняет Гарри.

— Да. Ханна, Луна, Джинни. Нас было четверо с самого начала. И ещё Терри Бут — он немного помог позже, когда мы потеряли Луну. — Невилл откидывается назад, упираясь ладонями в землю. — Но если честно, именно Ханна и Джинни держали нас всех вместе, хотя обе, конечно, это отрицают. Не знаю, что бы я без них делал. — Он негромко усмехается. — Наверное, давно бы погиб. Мерлин свидетель, Джинни не раз спасала мне жизнь — просто тем, что была рядом.

«Ну, конечно, спасала», — думает Гарри.

— С ней всё в порядке?

Гарри вздрагивает и опускает взгляд на печенье, которое всё это время бессознательно крошил в пальцах.

— Что?

Невилл хмурится.

— Ты ведь сейчас живёшь в «Норе», верно?

— А-а. Да, — спохватывается Гарри. В голове тут же вспыхивает вчерашнее лицо Джинни, когда она выспрашивала о Крэббе, и то, что сегодня утром она так и не спустилась к завтраку. — Джинни... Кажется, ей понемногу становится лучше.

Он совсем не уверен, что это правда, а не просто попытка выдать желаемое за действительное.

— Хорошо, — кивает Невилл. — Загляну к ней при первой же возможности.

— Уверен, она будет рада, — отзывается Гарри.

Он говорит это просто потому, что от него ждут этих слов. Потому что так правильно, даже если он сам понятия не имеет, обрадуется ли она вообще.

— Мне пора. Нужно возвращаться к работе.

Стряхнув с пальцев крошки, он поднимается, стараясь не обращать внимания на лёгкое головокружение от резкого движения, и быстро уходит к замку прежде, чем Невилл успевает сказать что-то ещё.

Пару часов спустя он слышит, как кто-то приближается к нему со спины. Гарри уже внутренне готовится к очередному навязанному перерыву, но в коридоре раздаётся знакомый голос:

— Нужна помощь? Или ты, как обычно, всё уже сделал за всех?

Обернувшись, Гарри видит Рона. И при виде друга его тут же затапливает странное, тёплое облегчение.

— Я оставил тебе немного работы, — отзывается Гарри. — Не хотел, чтобы ты чувствовал себя обделённым.

Рон закатывает глаза и дружески хлопает его по плечу.

— Ну да, везёт же мне.

И они вместе движутся дальше по коридору, шаг за шагом снимая уцелевшие проклятия и расчищая завалы.

Джинни просыпается медленно: язык во рту сухой и тяжёлый, мысли ворочаются неохотно, а голова словно набита ватой. Она моргает, глядя вверх; потолочные балки постепенно проступают из темноты, а за ними — неровный пласт штукатурки, который явно выбивается из общей картины. След поспешного ремонта после какого-то древнего происшествия, случившегося ещё в те времена, когда здесь обитал Чарли. Кажется, там были замешаны бладжер, саламандра и пожар неизвестного происхождения.

По крайней мере, так ей всегда говорили.

Она закрывает глаза, делая глубокий вдох.

Дома.

Снова в родной комнате, в постели.

Приходится взять паузу, чтобы сосредоточенно посчитать. Три дня. Прошло три дня с тех пор, как она вернулась. Она пересчитывает ещё раз, просто чтобы убедиться.

Джинни лежит совершенно неподвижно, едва дыша, и ждёт, когда сон вернётся. Но он всё не приходит.

Перекатившись на бок, она тянется к флакону на прикроватной тумбочке, но там ничего нет. Она хмурится, перегибается через край постели (вдруг упал?), но на полу бутылочки тоже не видно. Она поднимается, осматривает пол, комод — пусто.

Скрестив руки на груди, Джинни замирает: выходить из комнаты в поисках лекарства не хочется, но без него не обойтись.

Накинув халат, она спускается вниз. В доме тихо. Джинни босиком идёт через кухню и заглядывает в кладовую, где хранятся зелья. Стекло тихонько позванивает, пока она перебирает склянки, но нужного обезболивающего среди них нет.

В самой глубине полки она находит высокий узкий флакон с густо-красной жидкостью.

— Джинни?

Она поспешно ставит его на место, задвигая другими пузырьками.

Когда она выходит обратно, на кухне уже возится мама. Джинни на мгновение замирает, засмотревшись в окно. «Уже полдень», — отмечает она про себя, глядя, как солнечные лучи ложатся на деревья во фруктовом саду.

Мама окидывает её внимательным, цепким взглядом.

— Как ты себя чувствуешь, милая?

Джинни игнорирует вопрос.

— Я не могу найти своё зелье.

— Ох… Ну, в любом случае, с этим снадобьем пора завязывать. Ты голодна? Что тебе приготовить?

Джинни прищуривается, слишком хорошо зная манеру матери уходить от ответа.

— Мам, где моё зелье?

Мама даже не оборачивается, продолжая возиться у плиты и сосредоточенно поправляя конфорку. Сказано это совершенно буднично:

— Я его вылила.

— Что? Почему?

Мама шумно, тяжело выдыхает.

— Потому что так с этим не справляются, Джинни.

— Я не для этого… — начинает спорить Джинни, но мама поворачивается и смотрит ей прямо в глаза.

— Именно для этого, — отрезает она.

— Мне больно, — настаивает Джинни.

В конце концов, это искусственное онемение не вечно. Рано или поздно оно всегда проходит.

Мамино лицо смягчается.

— Никакое зелье тут не поможет, солнышко.

Джинни всматривается в бледное, изборождённое тревогой и скорбью лицо матери, пытаясь разжечь в себе хоть каплю возмущения, вызвать хотя бы искру гнева, но видит лишь битву, которую ей заведомо не выиграть. Так что она даже не пытается. Разворачивается и идёт к лестнице.

— Джинни, — зовёт мама. Голос у неё тихий, до ужаса надрывный и слабый — совсем беспомощный.

Она не останавливается.

— Тебе что, совсем не интересно, что с Тобиасом? — летит ей в спину.

Джинни только быстрее шагает вверх по ступеням.

* * *

День тянется бесконечно. Мама приносит поднос с едой и оставляет его на комоде, но Джинни лишь лежит на боку с закрытыми глазами, дыша ровно и размеренно, пока мать не уходит.

Перевернувшись на спину, она наблюдает за игрой света на потолке, мысленно перебирая оттенки: маслянисто-жёлтый сменяется янтарным, затем розовым и, наконец, кроваво-красным.

Только когда дом затихает, а голоса растворяются вместе с последними лучами солнца, она наконец поднимается. Она внутренне сжимается, готовясь к боли, но в боку ничего не перехватывает и не тянет. Просто ещё один факт, ещё одна деталь, которую можно принять к сведению и тут же забыть.

Это ничего не меняет.

Она спускается по лестнице, проходит через кухню и возвращается в кладовую. Раздвигает бутылочки в стороны, пробираясь к самому дальнему углу полки. Густая тёмно-красная жидкость всё ещё там.

Она достаёт флакон.

«Настойка мака» — выведено на этикетке аккуратным маминым почерком. В голове сами собой всплывают заученные факты: дозировка, применение, меры предосторожности.

Она прячет флакон в карман халата.

Проходя обратно через кухню, она замедляет шаг. На столе стоит тарелка с едой, заботливо укрытая угасающими согревающими чарами. Джинни давно потеряла счёт тому, кто приходит и уходит, и, честно говоря, даже не знает, для кого оставлен этот ужин.

Она хмурится, но эта мелкая загадка не будит в ней интереса, и она идёт дальше.

Проходя мимо гостиной, Джинни заглядывает внутрь и видит Гарри. Он сидит в кресле, опустив подбородок на грудь, а очки сползли на самый кончик носа.

Джинни застывает.

Он здесь. Живой, настоящий, спит в кресле посреди гостиной. Мир вокруг неё на мгновение словно увязает в неподвижности, а в ушах нарастает гул.

Пальцы в кармане крепче сжимают флакон. Развернувшись, она направляется к лестнице, стремясь укрыться в тишине своей комнаты, но застывает, едва занеся ногу над первой ступенью. Пальцы беспокойно барабанят по перилам.

Тихо выругавшись под нос, Джинни уступает неизбежному и возвращается в гостиную. Она останавливается перед Гарри, внимательно разглядывая его спящего.

Он всё такой же лохматый — его волосы отросли сильнее, чем когда-либо, и теперь закрывают воротник. Гарри одет так, будто только что переступил порог дома и сразу без сил рухнул в кресло. Можно было бы решить, что он просто провалился в сон от усталости, но кресло развёрнуто к окну за диваном, а в руке он до сих пор крепко сжимает волшебную палочку. Должно быть, уснул на дежурстве.

Не должно иметь значения, что он делает и как всё это выглядит. Не её дело.

Она опускается на диван, откидывается на спину и невидящим взором утыкается в потолок.

Она так устала.

Так устала бесконечно строить планы, просчитывать чужие промахи и думать, думать, думать каждую секунду каждого дня. Ей хочется, чтобы всё это наконец прекратилось. Чтобы всё стало легко и просто — так, чтобы больше не нужно было ни анализировать, ни чувствовать, ни планировать.

Джинни достаёт флакон из кармана. В полумраке гостиной жидкость кажется почти чёрной. Она прекрасно понимает, что это такое и к чему приведёт, но это не мешает ей желать забвения.

«Разве тебе не интересно, что с Тобиасом?»

Она крепко зажмуривается, мечтая снова очутиться в своей комнате — в тишине, в этом идеальном, невесомом покое. Но побег наверх не отменит того факта, что за дверью всё ещё существует огромный мир. Ничего не стёрлось. Фред по-прежнему мёртв. Тобиас всё так же лежит в больнице под охраной. Всё, что произошло, уже случилось.

И Гарри, сидящий здесь в темноте, до сих пор свято верит, что обязан их всех защитить.

Она снова смотрит на него, подмечая детали: пыль на рукаве, тёмное пятно на колене. Интересно, где он был? Почему вернулся так поздно, что пропустил ужин? Он часто так делает?

Дни, прошедшие с их последней встречи, нисколько не стёрли с его лица печать глубокого измождения. Будто всё это время он безостановочно двигался вперёд, словно не зная, что произойдёт, если он вдруг остановится.

Джинни же куда больше страшило, что случится, если она сама выйдет из своего оцепенения, если позволит себе ожить и задвигаться.

Она ставит бутылочку с зельем на стол и наклоняется к Гарри, осторожно высвобождая палочку из его пальцев. Его хватка рефлекторно усиливается, пальцы крепче сжимают дерево. Джинни замирает, всматриваясь в его лицо, но глаза Гарри по-прежнему закрыты — это движение было неосознанным.

Она касается тыльной стороны его ладони, чувствуя кожей живое тепло.

— Всё в порядке, Гарри, — тихо шепчет она. — Спи.

Он слегка ворочается, поудобнее устраиваясь в кресле, и его рука наконец расслабляется. Она вытаскивает палочку и кладёт её на журнальный столик так, чтобы он легко мог до неё дотянуться. Затем берет плед с дивана и бережно укрывает Гарри.

Когда-то она умела быть именно такой, какой все хотели её видеть. Может быть, у неё получится стать этим человеком снова.

Вернув флакон с настойкой мака обратно в кладовую, она возвращается в гостиную и встаёт у окна.

Теперь она побудет на страже — вместо него.

* * *

Незадолго до рассвета Джинни поднимается в свою комнату, чтобы поспать пару часов. Едва проснувшись, она принимает душ и одевается. Спустившись к завтраку, она мельком заглядывает в гостиную проверить, встал ли Гарри, пока она была наверху. Но его там уже нет: скорее всего, вернулся в Хогвартс. Эту мысль она откладывает на потом. Сегодня нужно сосредоточиться на другом деле.

Она как раз заканчивает убирать посуду, когда на кухню заходит Молли. Мама замирает на пороге и удивлённо произносит:

— Джинни?

— Доброе утро, — отзывается та как можно обыденнее. Выдерживать новые расспросы и давление матери прямо сейчас у неё просто нет сил.

— Приготовить тебе что-нибудь?

— Я уже поела.

— Правда? — в мамином голосе сквозит явное недоверие.

— Мам, я поела. Честно.

— Ладно...

— Я собираюсь в Мунго, — сообщает Джинни.

— Вот и чудно, дорогая, — отвечает мама.

Джинни изо всех сил пытается не обращать внимания на чересчур самодовольные нотки в её голосе.

Летучий порох щиплет нос, и пепельное пламя выбрасывает её прямо в главный зал ожидания. Странно снова оказаться здесь. Джинни одновременно кажется, будто прошло всего несколько мгновений с тех пор, как Билл унёс её отсюда на руках, и в то же время — будто миновала целая вечность.

В коридоре она почти сразу сталкивается с Ханной.

— Ханна, — зовёт Джинни.

Та оборачивается, округлив от удивления глаза, стремительно подходит и крепко сгребает Джинни в охапку.

— Джинни! Как ты себя чувствуешь?

Джинни осторожно высвобождается из этих удушающих объятий.

— Ну, рёбра, к счастью, уже срослись.

— Ой, прости! — Ханна в смущении прикрывает рот ладонью.

— Всё в порядке, честно. Ты-то здесь какими судьбами?

Ханна убирает с лица непослушную прядь волос.

— Да вот, присматриваю, чтобы у ребят было всё необходимое. Луна только что забрала отца домой. Невилл тоже недавно заглядывал, ненадолго. Всё ещё пытается разыскать родителей кое-кого из наших.

— Николы? — уточняет Джинни. Её отец, мать и сестра бесследно исчезли почти три месяца назад.

Ханна печально качает головой.

— Нет, пока ничего не удалось разузнать.

Джинни мрачно кивает, мысленно напоминая себе, что нужно как можно скорее проведать Николу. И Асторию, если получится.

— Ты же знаешь, что Бассентвейт здесь, да?

— Что? — выдыхает Джинни. Сердце на мгновение замирает от безумной надежды. — Он...

Ханна качает головой.

— Он всё ещё в коме. Целители говорят, это лишь вопрос времени.

— Ясно, — кивает Джинни, мысленно ругая себя за наивность. — Ну разумеется.

— Но Тилли и Рейко тоже тут. Уверена, они будут рады тебя видеть.

Джинни соглашается.

— Где они?

Ханна ведёт её дальше по коридору и толкает первую же дверь.

— Джинни, — тихо шепчет Тилли, поднимая взгляд.

Она сидит на стуле у изголовья, а позади неё, свернувшись клубком на соседней койке, спит Рейко. Лицо её безмятежно, глаза плотно закрыты.

— Привет.

Джинни подходит ближе и обнимает Тилли. Та на секунду крепко прижимается к ней, а затем отстраняется. Джинни переводит взгляд на спящую девушку.

— Наконец-то удалось уговорить её поспать, — негромко сообщает Тилли.

Джинни пытается угадать, сколько дней Тилли уже не выходила отсюда. Мантия измята, волосы кажутся тусклыми и запущенными, но хуже всего — набрякшие тёмные тени под глазами.

Она смотрит на Бассентвейта.

Для человека, который всегда был самим воплощением жизни — не только физически, но и своим громовым смехом, безудержной, бешеной энергией на квиддичном поле, — видеть его столь неподвижным невыносимо странно. Будто... он медленно угасает. Словно сама его жизнь уходит по капле.

— Это так на него похоже, — охрипшим голосом говорит Тилли. — Упрямиться даже на пороге смерти.

— А где его родители?

У него ведь ещё есть старшая сестра, если Джинни не ошибается.

Тилли горько поджимает губы.

— Они заходили попрощаться. Больше я их здесь не видела.

Значит, пока сама она малодушно отсиживалась в постели, Тилли несла всю эту ношу в одиночку. Она и Рейко. Но теперь Джинни здесь.

Рейко во сне выглядит совершенно умиротворённой, так что Джинни переключает всё внимание на Тилли.

— Может, пройдёмся?

Тилли хмурится. Джинни поворачивается к дверям и бросает на Ханну многозначительный взгляд.

— Ханна ведь посидит с ним, правда?

Ханна понимающе улыбается.

— Конечно.

— Джинни, ну правда...

— Тилли.

В голосе Джинни звучит такая сталь, что сразу становится ясно: спорить бесполезно.

— Ладно, — сдаётся Тилли и тяжело вздыхает.

Они проходят через приёмный покой и выходят на улицу. От непривычно яркого солнечного света Тилли болезненно щурится. День выдался ясным, прохладным, с лёгким освежающим ветерком — и от этого кажется ещё более нелепым, что мир вокруг может оставаться таким прекрасным, когда их привычная жизнь катится в пропасть.

— Пошли, — Джинни уверенно направляется в сторону соседней улочки.

Не успевают они пройти и половины квартала, как Тилли нарушает молчание.

— Мои родители уже пытаются расторгнуть помолвку.

— Что? — Джинни потрясена. Неужели у них не хватит элементарной порядочности просто подождать неизбежного?

Тилли горько фыркает.

— Не хотят, чтобы я остаток жизни была привязана к овощу. — Она стискивает зубы, поднимая лицо к небу. — Будь они все прокляты.

— Тилли... — мягко зовёт Джинни.

Но теперь, сорвавшись на крик души, Тилли уже не может остановиться.

— Я ведь вообще не хотела за него выходить, но он вел себя так чертовски благородно, всё понимал. Потому что ты права: он потрясающе, редкостно порядочный. Вот только я всё равно не хочу за него замуж! Но видит Мерлин, я не таким способом хотела освободиться! — Она резко поворачивается к Джинни, и её лицо кажется искажённым от ярости и глухой боли. — Он этого не заслужил. Кэролайн этого не заслужила. Никто из них не заслужил!

— Знаю, — соглашается Джинни. Она пытается дышать сквозь свинцовую тяжесть в груди, сквозь тугой, раскалённый клубок вины и гнева, который ни в коем случае нельзя выпускать наружу.

Она опускает взгляд на тротуар, разглядывая трещины и выбоины, и привычно заталкивает эти чувства обратно — глубоко за стену, которую выстроила в собственном разуме. Там им самое место.

Дождавшись, когда внутри всё утихнет и она сможет говорить спокойно, Джинни берет Тилли под руку.

Они молча идут дальше.

* * *

В конце концов Джинни вместе с Тилли возвращается в палату к Бассентвейту. Сначала она разговаривает с Рейко, а затем идет по другим палатам, навещая знакомых. Она сидит, слушает и наблюдает, как Ханна деловито выясняет, кому и что нужно. Добравшись до конца коридора, Джинни едва держится на ногах, но знает: впереди самый важный визит. Оставив Ханну за её заботами, она спускается по сырой лестнице в охраняемое крыло.

За небольшим столом сидит дежурный аврор.

— Я пришла к Тобиасу Бёрку.

Тот смотрит на неё, слегка прищурившись.

— Вы совершеннолетняя?

— Да, — не моргнув глазом лжёт Джинни, хотя прекрасно понимает, что уличить её во лжи — пара пустяков, но магу, похоже, слишком лень выяснять, действует ли еще в отношении неё Надзор.

Он просто кивает.

— Палочку придётся оставить здесь.

Она даже не пытается спорить — ни из-за палочки, ни из-за того, что Тобиаса выставляют опасным. У неё на языке так и вертится, что он никакой не грёбаный Пожиратель смерти, но спорить бесполезно — её всё равно никто не станет слушать.

Она идет за аврором по коридору; тот снимает с двери защитные чары и жестом приглашает её войти. Джинни осторожно толкает дверь. В палате у постели Тобиаса сидит его мать.

— Миссис Бёрк, — тихо зовёт Джинни. — Вы не против, если я войду?

Миссис Бёрк поднимает на неё глаза.

— Мисс Уизли. Конечно, проходите.

Встречают её куда теплее, чем можно было ожидать после их прошлого разговора. Подойдя к кровати, Джинни смотрит на спящего. Тобиас почему-то выглядит даже хуже, чем прежде: лицо осунулось, щеки впали. Джинни хмурится — ведь сейчас он уже должен идти на поправку.

— У него поднялась температура, — тихо поясняет миссис Бёрк.

— Правда? — удивляется Джинни.

— Он никогда не отличался крепким здоровьем.

Джинни вспоминает, как в Хогвартсе Тобиас подхватывал любую ходившую по замку простуду и переносил болезни тяжелее остальных.

— Он спрашивал о вас.

Джинни заставляет себя посмотреть женщине в глаза и тут же замечает залёгшие под ними глубокие тёмные тени.

— Я могу посидеть с ним немного, если хотите отдохнуть.

— Благодарю.

Миссис Бёрк собирает вещи и перед уходом вежливо улыбается. Едва за его матерью закрывается дверь, Тобиас подаёт голос:

— Думал, тебя сюда не пускают.

— Так и есть, — отзывается Джинни, не глядя на него.

Она опускается на стул, где только что сидела миссис Бёрк, и окидывает взглядом палату, замечая на прикроватном столике флакон с зельем. На мгновение её охватывает дикое желание протянуть руку. Это настоящая, удушающая жажда.

Вместо этого она остаётся сидеть совершенно неподвижно.

— Как ты? — наконец выдавливает она.

— Блеск. Здесь тихо и спокойно, — отвечает Тобиас. — Обстановка располагает. Правда, скорее всего, лишь потому, что никому не охота навещать Пожирателя смерти. Кроме моей семьи.

Джинни игнорирует язвительные нотки в его голосе, сосредоточившись на том, что давно не давало ей покоя.

— Ты никогда о ней не рассказывал.

— О Маргрит?

— Ну да.

Тобиас равнодушно пожимает плечами.

— А что тут рассказывать?

— Она твоя сестра. Даже странно: я знаю тебя столько лет и ни разу о ней не слышала.

— Это наша маленькая семейная тайна, — говорит он, уставившись в потолок. — Дочь, которая не оправдала надежд. Оказалась не совсем такой, какой должна была быть.

В его голосе сквозит горечь, и теперь, познакомившись с его родителями, Джинни гораздо лучше понимает, откуда она берется.

— Что ты имеешь в виду?

Он бросает на неё недоумевающий взгляд.

— Ты же видела её.

Джинни кивает.

— Врожденная слабость организма. У нас обоих. Последствия близкородственных браков среди чистокровных, — усмехается он с презрением. — Я, конечно, вовсю этим пользовался. Отлично помогало косить от спорта.

— А я-то всегда думала, что ты просто лентяй, — отзывается Джинни.

На губах Тобиаса появляется мальчишеская ухмылка, но в глазах по-прежнему плещется яд.

— Я мог сидеть без дела и читать книги сколько душе угодно. — Его улыбка угасает. — С Мэгс всё было иначе. На моем третьем курсе она серьёзно заболела. А когда в следующем году ей исполнилось одиннадцать, стало ясно, что она слишком слаба, чтобы колдовать. Магия просто... истощала её.

— Вот почему она так и не приехала в Хогвартс, — догадывается Джинни.

Он безучастно пожимает плечами.

— Ты мог бы мне рассказать.

— Ну, — усмехается Тобиас, — фамильная честь превыше всего и всё в таком духе.

Джинни закатывает глаза, откидываясь на спинку стула.

— Мне этого не понять, я же из семьи предателей крови.

— Вот именно, — кивает он. — У тебя нет никакой фамильной гордости.

— Ни капельки, увы.

Он искоса поглядывает на неё.

— Тебе, наверное, и в голову не приходило прятать кого-то из братьев просто потому, что за них стыдно.

— О, насчет Перси мы временами вполне серьезно подумывали.

Тобиас хмыкает.

— А вместо этого вы, наверное, просто чертовски любите друг друга.

— Ну, у нас всякое бывает, — Джинни опускает глаза на свои руки.

— Мне жаль, — вдруг тихо говорит он. — Насчет Фреда. Он был... как стихийное бедствие.

Джинни кивает и поспешно меняет тему, потому что просто не может… В ней сейчас нет места для этой боли.

— Наверное, из-за моей семейки предателей крови твой отец меня так и ненавидит.

Тобиас презрительно фыркает.

— Он слишком мало о тебе думает, чтобы ещё и ненавидеть. Хотя, уверен, его бесит, что ты вечно подсовываешь мне магловские книжки.

Она резко выпрямляется, возмущённо глядя на него.

— Что?! Это ты вечно мне их навязываешь!

Тобиас беззаботно пожимает плечами.

— Отец об этом не знает.

— Ну ты и придурок⁽¹⁾!

Он бросает на неё угрюмый взгляд.

— Вот и мне здесь об этом постоянно напоминают.

Для неё он всегда оставался просто Тобиасом, но она прекрасно понимает, какой мрачный шлейф тянется за фамилией Бёрк. Наверное, Кэрроу потому и купились на его притворство: его дядя и кузен воевали в рядах Пожирателей. Должно быть, нелегко нести такое бремя.

— Но они ведь тебя не бросили, — тихо замечает Джинни. — А это чего-то да стоит.

Он снова утыкается взглядом в потолок.

— Я столько лет на них злился, а теперь вот валяюсь здесь со своим немощным телом, восстанавливаюсь целую вечность и думаю: а вдруг они всё знали? — Он смотрит на неё. — Всё это с Мэгс стряслось как раз тогда, когда вернулся Тёмный Лорд. Ну, или когда Поттер начал трубить об этом на каждом углу. И мы взяли и спрятали её. Перестали вообще называть её имя, позволили всем считать, будто она умерла... Ими двигал стыд? Или желание защитить её? Может, они и правда понимали, к чему всё идёт?

— К войне? — уточняет Джинни.

— Да, а ещё к обязательному образованию, — кивает Тобиас. — Попытка учиться в Хогвартсе просто убила бы её. А Тёмный Лорд счёл бы её смерть всего лишь... естественным очищением чистокровного рода.

Теперь Джинни наконец понимает, что заставило его пойти на такой риск и играть роль двойного шпиона. Дело ведь никогда не ограничивалось Смитой и Бербидж. Он боролся за мир, в котором его сестре не пришлось бы прятаться от чужих глаз.

Она осторожно касается его руки.

— Прости, что не навещала тебя.

— Всё в порядке, — отзывается он, но она видит, что это не так.

— Мне прописали строгий постельный режим, — пытается оправдаться она.

Тобиас скептически приподнимает бровь. Джинни лишь пожимает плечами.

— Сломанные рёбра.

Он хмурится, и его взгляд скользит по её фигуре.

— Ты в порядке?

Она знает, что Тобиас заслуживает честного ответа: настоящая причина её долгого отсутствия крылась в том, что ей было проще прятаться в четырёх стенах, глушить себя зельями и ни о чём не думать. И что какая-то часть её самой до сих пор отчаянно хочет вернуться к этому — так сильно, что она едва справляется с собой. Но она не может взваливать это на него. Он потерял ногу, его считают Пожирателем смерти, и мир вообще-то не крутится вокруг неё одной.

Джинни улыбается.

— Со мной всё хорошо.

Если он и понимает, что она лжёт, то не подаёт вида.

— Когда тебя отпустят домой? — спрашивает она.

— Говорят, я ещё слишком слаб. Не то чтобы мне особо хотелось домой, — добавляет он с усмешкой.

Как будто у него есть выбор. Что бы они там ни говорили, за дверью всё ещё дежурят авроры.

Она найдёт способ это исправить. Так или иначе. Пока же Джинни достаёт потрёпанный экземпляр «Моби Дика».

— Я вытащила его из разрушенной галереи. Хочешь, почитаю? — Она оглядывается на дверь. — Или сюда вот-вот ворвётся твой отец и вышвырнет меня?

Тобиас улыбается.

— Хотел бы я посмотреть, как он попробует это сделать.

Она читает уже около получаса, когда возвращается его мать. Джинни бросает на неё быстрый взгляд, но не останавливается. Миссис Бёрк молча садится и слушает, пока Джинни дочитывает главу.

— Хотите, я оставлю её? — спрашивает Джинни, взглянув на неё.

Поколебавшись, та кивает и берёт книгу осторожно, одними пальцами, словно это какая-то опасная вещь.

— Спасибо.

Джинни поворачивается к Тобиасу, касаясь его руки.

— Я вернусь завтра. После...

Первых похорон.

Тобиас мрачно кивает.

— Помяни их там и от меня.

Она наклоняется и целует его в лоб. Его пальцы на мгновение крепко, до боли сжимают её руки.

— Постарайся не доставлять колдомедикам слишком много хлопот, ладно? — просит она.

Тобиас сипло смеётся.

— Ты же меня знаешь.

— Вот именно.

* * *

Вечером Джинни стоит перед шкафом и осознаёт, что у неё нет ничего подходящего для похорон. Глупо, конечно, не подумать об этом вчера. У неё есть школьные мантии и парадная, с рождественской вечеринки у Слизнорта, но ни то, ни другое не годится. Всё остальное — мешанина из магловской одежды, толстых свитеров и спортивной формы.

Квиддичная мантия стала бы особенно «нарядным» выбором.

Она твердит себе, что совершенно неважно, во что она одета, но почему-то это всё-таки важно.

Перебирая вещи в шкафу, она натыкается на старую бледно-голубую мантию. Она не надевала её целую вечность, и, конечно, стоило только примерить её, как стало ясно, насколько сильно она выросла. Подол висел в нескольких дюймах выше лодыжек. Бюст у неё никогда не был особенно пышным, но ткань все равно туго натянулась на груди и плотно облепила живот и бёдра. Высокий ворот был отделан белым кружевом, под стать слегка обтрёпанным манжетам. Это была мантия маленькой девочки. И даже если сама Джинни сейчас не до конца понимала, кем стала, одно она знала точно: той маленькой девочкой она больше не является.

На мгновение глаза щиплет от слёз бессильной злости, и это так глупо. Всего лишь одежда. Она не должна иметь значения.

— Это пустяковая проблема, Джинни, — говорит она своему отражению. — Просто разберись с ней.

Сбросив мантию, она натягивает халат, выходит на лестничную площадку и через секунду уже стучит в дверь комнаты Билла.

— Антре⁽²⁾, — доносится из-за двери голос Флёр.

Джинни открывает дверь.

— Привет.

— Джинни, — Флёр улыбается. — Заходи.

Она сидит за столом у окна, перед ней разложены пергамент и перо. Джинни заходит, закрывая за собой дверь.

— Пишешь Габриэль?

— Да, — отвечает Флёр со слегка натянутой улыбкой. — Она рада, что война закончилась, но всё равно умоляет меня вернуться.

Джинни кивает.

— Ты, наверное, ужасно соскучилась по родным.

— Конечно, — легко отзывается Флёр. — Но сейчас я там, где должна быть.

Джинни вдруг понимает, что больше не может смотреть на неё, и принимается бездумно разглядывать комнату. Может, это была глупая затея.

— Джинни, — зовёт Флёр. — В чём дело?

Со вздохом та протягивает ей одежду.

— У меня толком нет ничего подходящего для... — Она умолкает, почему-то не в силах произнести это слово.

Флёр тут же поднимается со стула.

— Конечно. Давай посмотрим, что у тебя там.

Джинни, отчаянно смущаясь, сбрасывает халат и натягивает мантию.

Флёр сокрушённо цокает языком.

— Да, это никуда не годится. Больше совсем ничего нет?

Джинни качает головой, чувствуя, как горят щёки.

— Я бы одолжила тебе что-нибудь из своего, но…

Она жестом указывает на разницу между ними, и Джинни не нужны лишние объяснения. Флёр на несколько дюймов выше и к тому же обладает такой грудью, о какой Джинни остаётся только мечтать. В остальном же Флёр изящна и тонка как тростинка, чего уж точно не скажешь о самой Джинни. Ни одна вещь с её плеча не подойдёт.

Флёр тепло улыбается.

— Что ж, посмотрим, что тут можно сделать...

Она принимается кружить вокруг Джинни: волшебная палочка заложена за ухо, взгляд цепкий, подмечающий каждую мелочь. Джинни застывает, уставившись прямо перед собой. Со стены на неё игриво подмигивает потрёпанный плакат с Тиа Морено, летящей на метле едва прикрытой одеждой — реликвия времён подросткового увлечения Билла «Гарпиями». Удивительно, что он до сих пор его не снял.

Флёр ловит её взгляд и посылает Тиа воздушный поцелуй, от которого — Джинни готова была поклясться — знаменитая спортсменка густо краснеет.

— Она очаровательна, — признаётся Флёр.

— Правда? — удивляется Джинни.

Флёр лишь пожимает плечами с чисто французским изяществом и больше ничего не добавляет, вновь переведя всё внимание на мантию.

— Да, — наконец произносит она после долгой паузы и достаёт палочку. — Кажется, я знаю, как быть. Ты не против?

Джинни качает головой.

Флёр принимается наносить палочкой метки, то и дело бормоча себе под нос заклинания. Джинни наблюдает, как юбка укорачивается чуть ниже колен, а лишняя ткань сама собой складывается в аккуратный кушак и застегивается сзади, подчеркивая талию. Белые рюши бесследно исчезают.

Несколько долгих секунд Флёр задумчиво разглядывает её грудь.

— Да, тут нужно посвободнее, — замечает она и накладывает чары удлинения ткани.

Джинни сразу чувствует, как спадает напряжение в плечах, а платье больше не натягивается на вдохе. С рукавами всё происходит с точностью до наоборот: они подтягиваются вверх, становясь нормальной длины и оставляя лишь легкую волну у запястий.

— С качеством ткани мы ничего не поделаем, — замечает Флёр, — но простые маскировочные чары помогут исправить цвет.

Она шепчет заклинание на французском, и оттенок мантии меняется, превращаясь из нелепого блекло-голубого в элегантный, глубокий темно-синий. Флёр критически осматривает результат.

— Через несколько дней чары начнут рассеиваться, но мы сможем их обновить.

Обойдя Джинни в последний раз, она удовлетворённо кивает.

— Да. Так гораздо лучше.

И подводит её к зеркалу, стоящему на комоде.

Джинни разглядывает своё отражение. Платье наконец подчеркнуло фигуру, сделав силуэт куда более женственным. Вырез слегка изменился — она даже не смогла бы объяснить, как именно, — но наряд больше не смотрелся детским. Обновленная вещь не была идеальной, но выглядела просто, хорошо сидела и казалась совершенно уместной для того, через что Джинни предстояло пройти.

Стоящая позади неё Флёр слегка наклоняет голову.

— В иные дни хорошее платье может стать лучшей бронёй.

Джинни встречается с ней взглядом в зеркале.

— Как и красивое личико, — замечает она.

Флёр лишь едва заметно приподнимает бровь, а уголок её губ дергается в подобии улыбки.

— Возможно.

Джинни сжимает её пальцы, всё ещё лежащие на плече. В ответ Флёр крепче прижимает ладонь и целует её в макушку.

— А теперь, — говорит она, отступая на шаг и хлопая в ладоши, — какие у тебя туфли? И что мы будем делать с волосами?

Джинни послушно отдаёт себя в надёжные руки сестры.

---

1) В оригинале Джинни говорит: «Ну ты и Berk», что созвучно фамилии Тобиаса (Burke) и означает «придурок».

Вернуться к тексту

2) Entrez (фр) — входите.

Вернуться к тексту

Колина Криви хоронят в тихий воскресный полдень.

Джинни рассказывает, что утром уже прошла церковная служба для семьи и друзей Колина из магловского мира. Родители устроили погребение так, чтобы хогвартские друзья сына могли попрощаться с ним отдельно. Миры тщательно оберегают от соприкосновения, и Гарри ловит себя на мысли: а вдруг именно в этом и кроется часть беды?

Они подходят к полукругу стульев, где уже дожидается семья Колина. Богато украшенный деревянный гроб замер у открытой могилы, готовый к погребению. Он кажется слишком большим для того мальчишки, которого помнит Гарри.

Здесь уже собрались десятки учеников, среди них Невилл, Ханна и Луна. Стоит подойти ближе, как они тут же бросаются обнимать Джинни.

— Гарри.

Он оборачивается и видит Денниса. Лицо мальчишки пошло красными пятнами от слёз, а во взгляде читается огромная благодарность. Он крепко, до боли сжимает руку Гарри.

— Он был бы очень рад, что ты пришёл, — говорит Деннис. — Пойдём, я познакомлю тебя с родителями.

Гарри кивает и беспомощно оглядывается на Рона и Гермиону, которые послушно идут следом.

— Мам, — зовёт Деннис. — Это Гарри Поттер.

Она поднимает глаза с каким-то отстранённым интересом, словно сквозь пелену горя пытается заставить себя сосредоточиться на происходящем.

— О, — произносит она, протягивая ладонь. — Колин очень часто о тебе рассказывал. Для него много значило бы то, что ты здесь.

Гарри берет её за руку, судорожно пытаясь найти хоть какие-то слова.

— Я… — Он качает головой. — Мне так жаль.

Она вымученно улыбается.

— Спасибо, милый, — отвечает она, но слова звучат совершенно механически, будто за сегодняшний день она повторила их столько раз, что они превратились в пустой набор звуков.

Для Гарри это уже третьи похороны за день. И единственное, что он ненавидит сильнее самих траурных служб, — то, как они уже начинают перетекать одни в другие. Слёзы, надгробные речи, вспышки колдокамер, чужие прикосновения, расспросы, пристальные взгляды… Ведь каждый из ушедших заслуживает своего собственного мгновения, а не просто права остаться частью павших пятидесяти.

Пятьдесят.

Пятьдесят человек погибли, удерживая Хогвартс в кольце врагов. Защищая замок в битве, которую Гарри приволок за собой, — и смерть ступала за ним по пятам. Как и всегда.

Ему следовало быть быстрее, умнее, сосредоточеннее. Задавать правильные вопросы, пока оставалась возможность. Ему нужно было хоть что-то предпринять, потому что теперь этих пятидесяти человек больше нет, а их похороны, их жизни и смерти сливаются в один сплошной, безликий узел горя. А они заслуживают большего.

Кто-то касается его руки. Гарри поднимает глаза — рядом стоит Джинни. Она не смотрит на него, просто застыла плечом к плечу. Вместе с ней подошла Ханна. Она опускается на стул рядом с миссис Криви, развернувшись к женщине всем телом.

— Мы с вами не знакомы, — надрывно произносит Ханна, — и, возможно, вам кажется, будто была какая-то часть жизни Колина, которую вы так и не успели узнать. Мы бы хотели рассказать вам, каким он был для нас.

Миссис Криви кивает, а её муж рядом уже беззвучно глотает слёзы.

Гарри осматривается. Пока он разговаривал с родителями Колина, ученики успели выстроиться живым кольцом вокруг могилы.

— Ты не скажешь что-нибудь? — тихо просит Деннис. — Для него это бы очень много значило.

Гарри не хочет. Боже, как же он не хочет, но в сущности это ведь самое малое, что он может сделать, верно?

— Конечно, — отзывается он, но в мыслях бьётся лишь одно: Колин заслуживал куда большего.

Куда большего, чем вымученная речь от него. От Мальчика, который выжил, пока все остальные умирают.

Гарри невольно ищет глазами Джинни. Она ловит его взгляд и едва заметно кивает, словно говорит: «Соберись, Поттер. Это важно, и ты сам это знаешь».

Затем она отходит, вставая в круг рядом с Ханной и Луной. Все смотрят на него с выжиданием.

Гарри откашливается.

— Пожалуй, с фотоаппаратом Колина я познакомился раньше, чем с ним самим, — начинает он, и в кругу раздаются тихие, понимающие смешки. — Для него всё вокруг было таким живым, ярким и захватывающим, что этот восторг поневоле заражал и тебя. Мне кажется, мы все порой забываем, насколько на самом деле удивительны вещи, которые мы привыкли ежедневно принимать как должное. Колин не забывал никогда. — Он переводит взгляд на могилу. — Он был невероятно храбрым и преданным делу. Мне повезло, что я его знал.

Гарри отступает назад, занимая своё место рядом с Роном.

Следом вперёд выходит Найджел. Он вспоминает о полуночных занятиях и о том, как упорно Колин тренировался, чтобы освоить защитные чары для Армии Дамблдора. О том, как много значило для него быть частью этого сопротивления.

Луна тихо говорит, какой прекрасной и чистой была его аура. Невилл вспоминает о его стойкости и о том, что Колин никогда не опускал руки. Симусу удается заставить всех плакать и смеяться одновременно, когда он пускается в воспоминания об их проделках и ночных вылазках на хогвартскую кухню.

Деннис сидит подле родителей, по его лицу вовсю текут слёзы, но улыбка у него широкая, почти ослепительная. Мистер и миссис Криви слушают в каком-то оцепенении, жадно ловя крупицы жизни своего сына — той её части, к которой им самим так и не довелось прикоснуться.

Гарри отводит глаза. Напротив него стоит Джинни. Она обнимает плачущую Ханну, но сама застыла как статуя — лицо неподвижно, взгляд устремлён прямо перед собой.

В конце концов воспоминания иссякают, и над кладбищем воцаряется задумчивая тишина. Однако в воздухе всё ещё висит странное, томительное ожидание. Гарри уже начинает гадать, не ждут ли от него каких-то финальных слов, когда Джинни вдруг делает несколько шагов вперёд, выходя в центр круга.

Все взгляды устремляются на неё, и Гарри отчётливо понимает: они ждали именно её слов.

Джинни стоит неподвижно несколько секунд, возможно, собираясь с мыслями, а затем начинает говорить — голос её звучит ровно и спокойно:

— Колину незачем было там быть. Мы все это прекрасно знаем. Он был далеко отсюда, в безопасности. Насколько это вообще было возможно в наши дни. Но он вернулся. Потому что был смелым, потому что хотел помочь друзьям и понимал, что поставлено на карту. Он вернулся, потому что, вопреки всему, что нам пытались внушить, Хогвартс тоже принадлежал ему. По праву.

Она умолкает, опустив глаза на свои руки, а когда снова поднимает взгляд, черты её лица ожесточаются решимостью.

— Он погиб, сражаясь за своё право на магию, за право владеть волшебной палочкой. За право учиться и обретать знания. За само своё право на существование. — Она медленно окидывает круг глазами, словно желая удостовериться, что каждый её слышит. — И теперь именно мы должны сделать так, чтобы всё это не оказалось напрасным. Ради Колина. Ради них всех.

Она поворачивается и отступает назад, занимая своё место в кругу.

— Вот кем он был для нас, — тихо произносит Ханна, глядя на чету Криви.

Мистер Криви поднимается со стула, крепко сжимая ладонь жены.

— Спасибо, — выговаривает он. По его виду ясно, что он отчаянно хочет сказать что-то ещё, но сил хватает лишь на кивок.

Ученики цепочкой тянутся обратно к местам позади семьи Криви. Вперёд выходит священник и встает над могилой, чтобы завершить последние обряды, прежде чем гроб медленно опустится в землю.

Гарри болезненно вздрагивает, когда первый ком земли с глухим, гулким стуком падает на деревянную крышку.

* * *

К третьему дню Джинни начинает казаться, что похороны превращаются в конвейерный ритуал. Череда строго определённых действий, повторяющихся снова и снова, пока те почти полностью не обесцениваются. Меняются только имена да расположение семейных участков.

Утром она стоит на небольшом кладбище, наблюдая, как Андромеда Тонкс хоронит дочь и зятя вплотную к ещё свежей могиле мужа.

Молли баюкает маленького Тедди, позволяя миссис Тонкс выплакать своё горе в одиночестве. Джинни думает, что Андромеда, возможно, оплакивает сейчас и свою сестру, Беллатрису. Её гибель или хотя бы то, во что та в итоге превратилась.

Джинни закрывает глаза, снова физически ощущая жар и жгучее дыхание того смертоносного проклятия, что пронеслось в волоске от неё. В памяти вспыхивают безумные, налитые злобой глаза Беллатрисы — пульсирующая, дикая энергия и жестокость, удерживаемые лишь хрупкими узами ненависти. А под конец всё завершилось так тихо. Беллатриса просто разлетелась на куски, обратившись в пыль, словно её никогда и не существовало на свете⁽¹⁾.

Пронзительный крик Тедди резко выдёргивает Джинни обратно в реальность.

Но вторая половина дня не приносит облегчения, потому что наступает черёд Фреда.

Джинни предпочла бы оказаться где угодно, лишь бы не стоять на этом поросшем травой холме. Вниз по склону тянутся монументальные надгробия и фамильные склепы, упираясь в две простые плиты, лежащие бок о бок, — Гидеон и Фабиан. Чуть в стороне в землю вкопан ещё один камень, совсем крошечный, с выбитым на нём единственным годом. О нём в семье никогда не говорят.

Пруэттов больше никогда не будет. Теперь остались только Уизли. И именно им предстоит один за другим заполнить оставшееся на этом клочке земли свободное место. Начиная с Фреда.

Все выстраиваются в одну шеренгу: Чарли и Билл встают по обе стороны от Джорджа, за ними — Рон и Джинни. Она стоит плечом к плечу с матерью, Артур — рядом с Молли, а Перси прижимается почти вплотную к отцу, словно пытаясь этим восполнить годы прежнего отчуждения.

Джинни спиной чувствует, что позади, вместе с Флёр, стоят Гермиона и Гарри. Тётушка Мюриэль сидит в массивном кресле, устремив тяжелый взгляд куда-то поверх холма. По ту сторону могилы замерли Ли Джордан, Анджелина Джонсон и Кэти Белл. А людей вокруг становится всё больше — они всё прибывают и прибывают.

Вглядевшись в толпу на несколько рядов дальше, Джинни замечает Антонию, и её словно током прошибает: рядом с той стоит Теодора. И они здесь не одни. Чуть поодаль виднеется измождённое, осунувшееся лицо Тилли, приехали Гестия, Флора и Миллисента. Все до единой. Каждая девчонка, с которой она делила «Салон», сейчас стояла здесь, в этой живой шеренге.

Джинни с трудом сглатывает подступивший к горлу ком.

Слова прощания и погребальные обряды сливаются в далёкий монотонный гул. Джинни заставляется себя сосредоточиться на том, как под её ладонью ощущается мамина рука, и принимается считать людей. Считает снова и снова, но каждый раз сбивается и получает новый результат.

Где-то на середине службы Рон не выдерживает — из его груди вырываются громкие, удушливые, судорожные рыдания, эхом разлетающиеся по кладбищу. Джинни каменеет. Она знает, что должна бы потянуться к нему, сжать его руку, но ей кажется, что стоит ей пошевелить хотя бы единым мускулом — и всё вокруг просто рухнет и рассыплется в прах. Вместо этого она демонстративно, жестко ловит взгляды тех, кто начинает оборачиваться на них, вынуждая людей стыдливо отводить глаза.

Билл притягивает Рона к себе, крепко обнимая за плечи.

Джордж просто неподвижно сидит на своем стуле и смотрит прямо перед собой, в пустоту.

Джинни делает глубокий вдох и снова начинает подсчёт.

Церемония успевает закончиться до того, как ей удаётся сосчитать всех. Люди тянутся к выходу, проходя мимо них. Кто-то роняет слова соболезнования, и Джинни механически кивает. Кивает, стоит на месте и просто дышит.

— Я побуду с ним, — негромко говорит Чарли, поворачиваясь к Биллу. — Забирай наших и аппарируй домой.

Билл кивает, подхватывая Молли под руку. Мать выглядит настолько бледной и потерянной, что Джинни приходится отвернуться — настолько невыносимо на это смотреть.

— Джин? — тихо зовёт её брат.

Она кивает и послушно идёт следом за ними. У самых ворот кладбища она не выдерживает и оборачивается: Джордж растянулся прямо на траве, параллельно свежему могильному холму, словно уже сейчас застолбив за собой это место.

Вопреки душной жаре, Джинни пробирает сильная дрожь, и она крепче обхватывает себя руками за плечи.

* * *

Ужин после похорон Фреда выходит одновременно многолюдным и гнетуще тихим. За столом собрались только свои, но все они теснятся вплотную друг к другу. Кажется, сама «Нора» трещит по швам: жилые комнаты забиты до отказа, и на этом фоне пустующая наверху спальня близнецов кажется зловещей. Джордж туда не заходит, а у остальных просто не поднимается рука посягнуть на это пространство.

Гарри не может отделаться от ощущения, что он здесь лишний, будто он бесцеремонно вторгается в чужое горе, которое сам никогда по-настоящему не поймет. Он глубоко потрясен смертью Фреда, он всё ещё то и дело забывает, что того больше нет, но вместе с тем осознает: боль тех, кто сидит рядом, несравнимо глубже. Особенно боль Джорджа.

Иногда, стоит лишь на мгновение остаться наедине со своими мыслями, в его памяти вспыхивает полный отчаяния голос Рона:

«Ты не представляешь, каково это! У тебя нет семьи!»

Гарри знает, что тогда это говорил крестраж, но это вовсе не отменяло того, что в тех словах крылась горькая крупица правды.

Как-то раз он уже попытался незаметно ускользнуть, чтобы оставить Уизли наедине с их бедой, но Рон пресек это на корню.

— Я притащу твою жалкую задницу обратно, будь ты хоть трижды гребаным героем, — отрезал он тогда, и его лицо было багровым и опухшим от слез.

Поэтому Гарри остается, со стыдом чувствуя себя посторонним.

Джордж не произнес ни слова с тех пор, как они с Чарли наконец вернулись с кладбища. Он молчал так, словно ему было физически непереносимо говорить, зная, что рядом нет человека, способного подхватить фразу и превратить её в привычную искрометную пикировку.

Наверное, именно поэтому все в комнате оцепенели, когда Джордж вдруг откашлялся, посмотрел прямо на Гарри и спросил:

— Ты правда умирал?

Все присутствующие словно беззвучно отшатнулись, разрываясь между отчаянным желанием не спугнуть начавшего говорить Джорджа и явным, болезненным дискомфортом от его вопроса.

Гарри застывает, замерев с вилкой у самого рта. Затем он медленно, осторожно опускает её обратно на тарелку.

— Что, прости? — переспрашивает он, до последнего надеясь, что ослышался, хотя внутри прекрасно понимает: ему не показалось.

— Ты умер? — повторяет Джордж, повышая голос. — Или это была просто… глупая выходка?

Он произносит это с таким нажимом, словно Гарри притворился мёртвым ради потехи. Будто ему доставило удовольствие слушать, в какой ужас и отчаяние пришли все остальные.

— Джорджи, — шепчет Молли, умоляюще протягивая к нему руку.

— Что? — огрызается Джордж, сбрасывая её ладонь со своего плеча. — Если он умер, он должен знать! Он может рассказать нам, каково это, что там происходит потом! Если… — Он вдруг резко обмякает, запал исчезает, а горло перехватывают спазмы.

Именно это страшное отчаяние в голосе Джорджа заставляет Гарри переступить через своё глубинное, отчаянное нежелание ворошить прошлое. До этого момента он, честно говоря, даже не задумывался, насколько важна может быть эта правда для семьи Уизли. Эти люди сделали для него абсолютно всё, пожертвовали ради него столь многим. Разве он не может отплатить им хотя бы этой малостью?

— Я умер, — тихо произносит он.

Вся кухня словно задерживает дыхание, каждый взгляд впивается в Гарри. Боковым зрением он замечает, как Гермиона судорожно сжимает руку Рона. Он ведь не рассказывал об этом даже им. Вообще никому не рассказывал, слишком отчаянно пытаясь поскорее всё забыть.

— Ты умер? — переспрашивает Джордж, первым приходя в себя от шока.

Гарри кивает, не отрывая от него прямого взгляда.

— Да. Я уверен в этом.

— Но ты… взял и вернулся? — в вопросе Джорджа явственно сквозит скрытое, болезненное обвинение: «Почему ты заслужил право вернуться? Почему ты, а не Фред?»

— Это… сложно объяснить, — выговаривает Гарри.

Лицо Джорджа каменеет.

— И теперь ты, надо полагать, скажешь, что ничего не помнишь.

Гарри с трудом сглатывает вставший в горле комок.

— Нет. Я помню всё достаточно чётко. — Господи, как бы ему хотелось этого не помнить. — Послушай, я не знаю, какие слова подобрать, чтобы хоть кому-то из вас стало легче. Могу лишь сказать, что это было не больно. И ещё…

Он осекается, не зная, как облечь то знание в слова. Гарри невидящим взором утыкается в свою тарелку, думая о родителях, о Сириусе, Ремусе и Дамблдоре.

«Мы никогда не уходили», — сказала тогда мама.

— Что «ещё»? — тихий голос вырывает его из оцепенения.

Гарри поднимает глаза и встречает бледный, напряжённый взгляд Джинни. В её глазах плещется та же мучительная тоска и отчаянная потребность узнать правду.

Он смотрит на неё, и нужные слова приходят сами собой:

— Те, кто умирает… это не значит, что они просто… заканчиваются. Особенно такие люди, как Фред. Они… никогда нас не покидают.

— Это ведь не просто высокопарная философская чушь? — спрашивает Джордж, но былая колкость исчезает из его голоса, уступая место мучительной, голодной жажде веры.

Гарри смотрит ему прямо в глаза, отчаянно желая, чтобы тот его услышал.

— Нет. Это не чушь.

Джордж опускает голову, задумчиво разглядывая столешницу. Сидящий рядом Чарли хмурится, переводя взгляд на Гарри.

— А кого конкретно ты там…

— Хватит, — резко обрывает его миссис Уизли.

Чарли тут же смущённо тупится, явно осознав, что позволил праздному любопытству завести себя слишком далеко.

Внезапно Гарри понимает, что больше не может оставаться в этой удушливо теплой, переполненной людьми кухне. Он отодвигается от стола.

— Извините.

Он поднимается и уходит, оставляя семью наедине со своей скорбью.

Рон выходит вслед за ним на крыльцо, Гермиона отстаёт всего на пару шагов. Они молча встают по обе стороны от него.

Они не расспрашивают. Не давят. Просто стоят плечом к плечу, пока Гарри неподвижно всматривается в сгущающиеся над двором сумерки.

---

1) Прим. пер: здесь автор взяла момент смерти Беллы именно из фильма для большей кинематографичности.

Вернуться к тексту

В пятницу наступает очередь Джинни встать в один ряд со своими сёстрами. Они снова здесь — все до единой, прямо как на похоронах Фреда. Джинни этого не ожидала. И это было чертовски глупо с её стороны — глупо сразу по многим причинам.

«Салон» никогда не был просто комнатой. Это сестринство. И Хогвартс был лишь малой его частью. Джинни до сих пор без раздумий сделала бы ради этих девушек всё что угодно, и сегодня они пришли сюда, чтобы доказать: они чувствуют то же самое.

Пришло время прощаться с одной из них.

Похороны Кэролайн оказываются, пожалуй, самыми пышных из всех, на которых Джинни успела побывать за неделю, и она ловит себя на мысли, как сильно всё это взбесило бы саму Кэролайн.

«Видела бы ты, во что вырядилась твоя тётка, — думает Джинни. — Это же сущий кошмар».

Она наяву представляет, как Кэролайн закатывает глаза и цедит со своим фирменным ядом: «Да что ты вообще смыслишь в моде, Уизли? Хотя, признаю, перьев могло быть и побольше. Перьев много не бывает».

Джинни до боли прикусывает нижнюю губу, заставляя себя переключиться на церемонию. Речи. Ритуалы. Наконец всё подходит к концу, и члены семьи первыми тянутся к выходу.

Астория идёт следом. Сравнявшись с Джинни, она вдруг застывает на месте.

— На её месте должна была быть ты, — бросает она. Её лицо залито слезами.

Джинни кожей чувствует, как стоящие по обе стороны от неё Тилли и Никола вздрагивают от той неприкрытой, глухой ненависти, что прозвучала в голосе Астории.

Джинни лишь спокойно кивает.

— Возможно, — признаёт она.

Только вот на войне не бывает никаких «должно было». Есть лишь то, что случилось.

Сделав шаг вперёд, она крепко сжимает руки Астории чуть выше локтей, удерживая её.

— Если ненависть ко мне сделает твою ношу хоть каплю легче… то, я думаю, тебе именно так и стоит поступить.

Лицо Астории каменеет. Выдернув руки, она резко разворачивается и уходит прочь. Джинни переводит взгляд на Гестию и Флору и едва заметно кивает им. Девушки сразу же направляются вслед за Асторией, пристраиваясь по обе стороны от неё.

— Джинни… — тихо произносит Тилли, касаясь её руки.

— Ты сделала всё, что было в твоих силах, — добавляет Антония.

Но Антонии там не было. Она ничего не знает.

— Как бы там ни было, — отзывается Джинни, — всё уже кончено, верно?

Тилли и Антония лишь молча переглядываются.

* * *

Гарри бесцельно возит вилкой по тарелке, то и дело поглядывая в дальний конец стола на Джинни.

Сегодня она ходила на похороны одной из своих сокурсниц по факультету. Семье она твёрдо заявила, что хочет побыть там одна. Джинни почти не разговаривает, но к этому все уже успели привыкнуть. Кажется, молчание стало её состоянием по умолчанию. Хорошо хоть, она вообще спускается к обеду, проведя до этого уйму времени взаперти в своей комнате. Но слова из неё теперь не вытянешь.

Гарри до смерти надоело видеть её в одном и том же чёртовом синем платье, с волосами, убранными назад так туго, что это выглядит просто болезненно.

— Кто у нас завтра на очереди?

Гарри отрывает взгляд от Джинни и переводит его на Рона.

Чем дольше тянется эта неделя, тем сильнее Рон скатывается в висельный юмор. Они изо дня в день таскаются с одних похорон на другие, послушно поглощая ритуальный чай на неловких поминках, захлёбываясь в чужом свежем горе и не нахождения ответов ни на один вопрос.

Миссис Уизли бросает на сына укоризненный взгляд, но Гермиона лишь мягко касается его руки, тихонько произнося его имя.

— Профессор Снейп, — отвечает Гарри.

Его хоронят одним из последних. Гарри подозревает, что Кингсли пришлось изрядно попотеть, чтобы убедить магическое сообщество в том, что Снейп вообще заслужил эти похороны.

— Я пойду, — внезапно заявляет Джинни, нарушая своё затянувшееся молчание.

Все за столом оборачиваются к ней. Она едва заметно приподнимает подбородок.

— Я не говорю, что кто-то ещё обязан там быть. Но лично я пойду.

— Тогда мы пойдём вместе с тобой, — отзывается Билл. Он протягивает руку и коротко сжимает её ладонь.

Джинни благодарно кивает ему, после чего высвобождает руку и молча возвращается к еде.

* * *

Северуса Снейпа хоронят на территории Хогвартса.

Джинни до последнего сомневалась, придёт ли вообще хоть кто-нибудь. В итоге здесь собрались лишь уцелевшие преподаватели да семья Уизли. Никого из Снейпов, никакой родни. Только горстка людей, ни один из которых не мог бы честно сказать, что по-настоящему его знал.

Никакой подготовленной церемонии, никаких прочувствованных надгробных речей. Макгонагалл стоит перед ними, выглядя слегка растерянной и испытывающей явную неловкость. Она монотонно оттарабанивает список его заслуг, напоминает, сколько лет он преподавал в Хогвартсе и что сам когда-то здесь учился.

Всё это звучит безлично, отстранённо и безжизненно.

— Здесь он жил, здесь и умер. Здесь ему самое место, — произносит Макгонагалл, поджимая губы.

Джинни гадает, перед кем она пытается это оправдать — перед ними или перед самой собой.

Неудивительно, что никто толком не знает, что сказать. Кто из присутствующих мог бы искренне заявить, что знал его настоящего? Джинни думает о том, что у каждого из них были лишь осколки, крупицы и обрывки воспоминаний, и не было никакой возможности понять, что из этого правда, а что — искусная ложь. В сухом остатке — ворох вопросов и каменная плита в сырой земле.

Гарри поднимается со своего места. Макгонагалл удивлённо смотрит на него.

— Можно мне сказать пару слов?

— Конечно, — отвечает она и садится.

Гарри выходит вперёд и встаёт перед собравшимися. Он явно чувствует себя не в своей тарелке, но взгляд его полон решимости.

— Ни для кого не секрет, что у нас с профессором Снейпом были… сложные отношения. Но факт остаётся фактом: он шёл на огромный риск. Без него мы бы не справились. — Гарри пожимает плечами. — Он был одним из нас.

Повернувшись к могиле, Гарри на секунду замирает, будто тщетно пытаясь найти, что ещё можно добавить. Затем он снова переводит взгляд на Макгонагалл.

— Собственно, это всё, что я хотел сказать.

— Спасибо, Поттер, — кивает она и обращается к присутствующим: — Наверху, в замке, приготовлены лёгкие закуски, если кто-то желает.

Все поднимаются со своих мест и молча направляются обратно к замку.

Джинни не двигается. Посмотрев снизу вверх на родителей, она негромко спрашивает:

— Вы не против, если я… побуду здесь ещё минуту?

Они понимающе кивают.

— Мы будем наверху, в Большом зале, — говорит Молли, прижимаясь губами к её лбу. — Приходи, как только освободишься.

Лишь откинувшись на спинку стула, Джинни замечает, что Гарри так и остался стоять у надгробия. Гермиона и Рон о чём-то тихо с ним переговариваются, и через мгновение он кивает. Оставив его одного, Рон с Гермионой вместе со всеми уходят в сторону замка.

Гарри глубоко прячет руки в карманы, ссутулив плечи и низко опустив голову. Джинни даже приблизительно не может угадать, какие мысли сейчас крутятся в его голове, пока он стоит у могилы человека, которого искренне ненавидел. Человека, которому теперь обязан абсолютно всем.

Она хорошо помнит свои ощущения, когда Гарри впервые открылся ей и разложил по полочкам всё, что Снейп делал для Ордена Феникса, и то, как далеко на самом деле зашли его ложь и притворство. Те факты походили на элементы огромного пазла, с тихим щелчком встающие на свои места. Единственное, в чём она до сих пор не могла быть уверена до конца, — это чего именно Снейп пытался добиться, так въедливо и упорно натаскивая её весь этот год. Пытался ли он её защитить? Вооружал инструментами для выживания? Или это была эгоистичная, нарциссическая потребность вылепить её по собственному образу и подобию?

Она всматривается в плиту на свежей могиле, понимая: скорее всего, эту тайну она не разгадает уже никогда. Но, возможно, его истинные мотивы теперь не имеют никакого значения.

Гарри по-прежнему не шевелится. Джинни вдруг вспоминает, как он сидит в темноте ночами, неотрывно глядя на входную дорожку, пока в доме все спят.

Поднявшись со стула, она пересекает газон и встает с ним бок о бок.

— Привет, — тихо говорит она.

Он оборачивается, в его глазах мелькает слабое удивление.

— Привет, — так же тихо отзывается он.

Они оба снова опускают глаза к могиле.

— Мне до сих пор трудно до конца простить его, — спустя какое-то время произносит Гарри, словно это признание причиняет ему боль.

— А тебе обязательно нужно это делать?

Гарри хмурится, поворачиваясь к ней.

— Он не был Пожирателем смерти.

Джинни встречается с ним взглядом.

— Разве не был? По крайней мере, в самом начале?

Гарри слегка морщится, не находя слов для возражения.

Джинни и без легилименции знала, что в глубине души Снейпа исходила такая глухая ненависть, которую никакое самопожертвование и правильные поступки не способны были выжечь до конца. Притворяться, будто этого не существовало, и идеализировать его задним числом казалось нечестным. Он заслужил, чтобы его помнили таким, каким он был на самом деле. Со всеми его достоинствами, недостатками, сложностями и внутренними противоречиями. Целиком.

— Он всё-таки оказался на нашей стороне, — упрямо настаивает Гарри, и Джинни понимает: ему всегда чертовски тяжело давались эти серые зоны. Его ведь ранили далеко не одни только Пожиратели смерти. Ему ли не знать, что совершать непоправимое способны самые разные люди.

В конце концов, час расплаты настанет для каждого.

Она снова переводит взгляд на надгробие.

— Иногда, чтобы совершить правое дело, требуются скверные люди.

Гарри снова смотрит на неё, и его пристальный взгляд ощущается почти физически, тяжестью ложась ей на кожу. По какой-то причине она так и не находит в себе сил поднять голову и посмотреть ему в глаза.

— Он был бездушным. — Она делает паузу, перебирая в памяти всё, что успела узнать о профессоре. — Или, точнее, ровно настолько лишенным чувств, чтобы стать идеальным орудием.

Для Волдеморта. Для Дамблдора.

И Снейп прекрасно это понимал, думает она. Понимал — и всё равно пошёл на это. Джинни до сих пор не знала, делает ли это знание его поступок лучше или хуже.

Краем глаза Джинни замечает, как ожесточилось лицо Гарри, и невольно задаётся вопросом: а не ловил ли он сам себя когда-нибудь на этой мысли? Не чувствовал ли себя точно таким же слепым орудием в чужих руках? Орудием этой войны, Министерства, Ордена Феникса. Но больше всего — Дамблдора.

Вот только Гарри стал им вовсе не из-за бездушия.

— Ты не обязан его прощать, — тихо произносит она.

Гарри поджимает губы.

— Он, скорее всего, и сам бы этого не захотел.

Джинни в этом не так уверена, но с каждой минутой она всё отчётливее осознаёт, что знала совсем другого Снейпа.

— Но я всё равно могу быть ему благодарен, — продолжает Гарри, и его плечи расправляются. — За то, что пытался спасти мою маму. За то, что оберегал меня, даже когда я понятия об этом не имел. За то, чем он рисковал ради Ордена.

— Конечно.

Она глубже прячет руки под мышки, прислушиваясь к мерному, ритмичному плеску озёрных волн, доносящемуся издалека.

— Он ведь и меня защищал, — признаётся она. — Насколько хватало его сил. Теперь я это ясно вижу.

Пусть даже она сильно сомневается, что когда-нибудь поймёт ради чего.

Гарри слегка подаётся к ней, едва ощутимо касаясь её своим плечом.

— Значит, я буду благодарен ему ещё и за это.

Джинни знает, что сейчас ей следовало бы поднять на него глаза и улыбнуться, что в её груди должно разлиться какое-то робкое, целительное тепло, но внутри неё — лишь холодный, высохший колодец.

То, кем Снейпу пришлось стать ради своей роли, сделало его чёрствым и жестоким. Возможно, теперь та же участь постигла и её саму.

Она просто не может знать наверняка.

— Гарри?

Они оба одновременно оборачиваются на голос. Чуть поодаль стоит Кингсли. Джинни чувствует, как всё тело Гарри мгновенно каменеет от напряжения.

— Не возражаешь, если мы переговорим? — спрашивает Кингсли.

Он вежливо улыбается Джинни, однако эта улыбка предельно ясно даёт понять: её присутствие при том, о чём пойдёт речь дальше, крайне нежелательно.

Гарри хмурится, явно готовый заартачиться.

— Ступай, — говорит ему Джинни. — Я, пожалуй, побуду здесь ещё несколько минут, если ты не против.

— Ты уверена? — спрашивает он, и по его тону чувствуется: попроси она сейчас об этом, и он без тени сомнений готов будет послать куда подальше самого министра магии.

— Да, уверена. Увидимся позже. — Она церемонно кивает Шеклболту: — Господин министр.

Тот отвечает ей тёплой улыбкой.

— Джинни.

Ещё секунду Гарри упрямо медлит, не двигаясь с места, но затем, едва слышно вздохнув, сдаётся и подходит к Кингсли. Они неторопливо шагают к замку. Гарри держится подчёркнуто натянуто, а Кингсли, слегка наклонившись к нему, что-то негромко втолковывает — и эти слова явно приходятся Гарри не по душе. Джинни провожает их взглядом, пока они пересекают зелёный склон.

Когда их силуэты окончательно скрываются в дверях Хогвартса, она снова переводит взгляд на простой каменный знак, вкопанный прямо в лужайку. Протянув руку, Джинни медленно проводит кончиками пальцев по его прохладному краю.

— Прощайте, сэр, — тихо шепчет она. — Обещаю, я никогда не забуду то, чему вы меня научили.

Эту малость она ему точно задолжала.

Побыв у могилы ещё немного, она наконец разворачивается в сторону замка, но чем выше она поднимается по склону, тем сильнее замедляется её шаг. Расстояние до массивных стен тает, а ноги слушаются всё хуже, пока она не застывает как вкопанная.

— Иди дальше, — приказывает она сама себе сквозь зубы, думая о семье, которая ждёт её там, внутри. О людях, которым она сейчас так нужна. Которым жизненно необходимо, чтобы она была сильнее всего этого.

Но, Мерлин, в груди разрастается острая, обжигающая паника; ей кажется, будто каменные стены Хогвартса вот-вот сомкнутся над её головой, и она отчётливо понимает: ей не справиться.

Она не сможет переступить этот порог.

— Это всего лишь здание, — произносит она вслух, но, видит Мерлин, Хогвартс был чем угодно, только не обычным зданием.

Когда дышать становится окончательно невозможно, она резко разворачивается спиной к замку, уставившись на уходящую вниз дорогу.

Может, просто дойти пешком до Хогсмида? И подождать остальных там.

— Джинни?

Она не оборачивается. Билл обходит её и встаёт прямо перед ней.

— Ты как? Мама гадает, куда ты подевалась.

— Не думаю, что смогу, — сипло выдавливает она.

— Что «сможешь»? — не понимает он.

— Зайти внутрь.

Билл снова бросает короткий взгляд на возвышающийся над ними замок.

— Я просто… — Она беспомощно качает головой. — Не могу.

— Эй, — тихо говорит Билл, мягко сжимая её плечо. — Тебе и не нужно.

Она судорожно кивает, из последних сил борясь за каждый глоток воздуха.

— Я пройдусь с тобой до Хогсмида, — решает брат. — Только предупрежу маму с папой, ладно?

— Не говори им, что я… — Она осекается, не зная, как закончить фразу. Не говорить им, до какого ужаса она дошла? Что она до смерти боится стен собственной школы?

— Джин, — мягко перебивает Билл. — В этом нет ничего такого. Правда.

— Пожалуйста, — срывается с её губ, и Джинни всем сердцем ненавидит эту просящую, жалкую интонацию в собственном голосе.

— Хорошо. Хорошо, — уступает он. — Я мигом.

Она честно пытается дождаться его, но ноги сами несут её прочь, прочь по склону, прочь от ворот. К тому моменту, как Билл нагоняет её, дыхание почти приходит в норму.

Но оглянуться назад она так и не находит в себе сил.

* * *

Оглянувшись, Гарри видит, что Джинни так и стоит одна у надгробия Снейпа.

Внезапное появление Кингсли раздражает его сразу по многим причинам, но главное — потому что Джинни впервые заговорила с ним, по-настоящему заговорила с тех пор, как он вернулся в «Нору».

— Мне жаль, что я не смогу остаться на трапезу, — произносит Кингсли. — Дела всё ещё… сложные.

— Понятно, — отзывается Гарри, наконец заставляя себя переключить всё внимание на шагающего рядом мужчину.

— Но я хотел бы заглянуть сегодня вечером в «Нору», чтобы поговорить с тобой, если ты, конечно, не против, — добавляет тот.

Они ступают в тень прохладной арки входа. Рон и Гермиона дожидаются его у дверей в Большой зал; завидев Гарри в компании Кингсли, они обмениваются красноречивыми взглядами. Все прекрасно понимали, что бесконечно избегать этого разговора у него не выйдет.

— Да, хорошо, — кивает Гарри.

Он знает, что Кингсли хороший человек. Прекрасно знает, что тот искренне стремится всё изменить. Вот только Гарри слишком тяжело поверить в то, что это вообще осуществимо. Шеклболт — далеко не первый министр магии, который приходит к нему с подобными речами.

Кингсли одаривает его ободряющей улыбкой.

— Спасибо. Тогда до вечера.

К тому моменту, как Рон и Гермиона подходят ближе, Кингсли уже успевает скрыться из виду.

— Всё нормально, — упреждает Гарри расспросы Гермионы, заметив, что та уже готова настойчиво выпытывать подробности.

Втроём они проходят внутрь.

В отличие от большинства других похорон, на которых Гарри довелось побывать за эту неделю, здесь нет ни поминок, ни бесконечных часов неловкого общения, чужих воспоминаний и слёз. Только тихий обед в замке, который до сих пор нёс на себе тяжёлые следы разрушений.

Гарри ловит себя на том, что то и дело косится на дверной проём, всякий раз осознавая, что ищет глазами Джинни.

— Пойду проверю, как она там, — негромко произносит Билл, поднимаясь из-за стола.

Билл возвращается довольно быстро и в полном одиночестве.

— Я отведу Джинни обратно, — коротко сообщает он.

— Всё в порядке? — тут же тревожно вскидывается миссис Уизли.

— Да, — Билл небрежно и легко улыбается. — Она просто хочет проведать своего друга.

«Скорее всего, Бёрка», — мысленно заключает Гарри.

Этот бесконечный обед уже наконец подходит к концу, когда в дверях Большого зала появляется Хагрид. Слегка запыхавшись, он прямым курсом направляется к профессору Макгонагалл.

— В Лесу заметили великана, — докладывает он, пытаясь перевести дыхание.

— Что ж, — произносит Макгонагалл, рывком поднимаясь со своего места. — Я немедленно отправлю сову министру Шеклболту.

Хагрид хмурится.

— К чему ждать так долго? Мы и сами вполне можем со всем разобраться.

Макгонагалл плотно поджимает губы.

— У нас нет лишних людей, чтобы попусту таскаться по Запретному лесу. Мы понятия не имеем, кто ещё мог найти там себе убежище, и я не собираюсь рисковать жизнями студентов. Пока Кингсли не сочтёт эту проблему достаточно важной, чтобы прислать сюда авроров, мы предоставим кентаврам право вершить собственное правосудие.

— Но, Минерва, — горячо протестует Хагрид, — вы же прекрасно знаете, как поступают кентавры!

Убьют великана, тут и думать нечего.

Макгонагалл упрямо вздёргивает подбородок.

— Я приняла решение, Хагрид.

Хагрид больше не спорит, но выглядит совершенно удручённым. Оглядевшись по сторонам, он натыкается взглядом на Гарри, Рона и Гермиону, вымучивает для них слабую улыбку и разворачивается к выходу.

Гарри опускает глаза на свою почти нетронутую тарелку и рывком поднимается со стула.

— Увидимся позже, — бросает он Рону и Гермионе, даже не оборачиваясь, чтобы услышать их ответ.

Он быстро нагоняет Хагрида прямо у самого выхода из замка.

— Я пойду с тобой, — твёрдо говорит Гарри.

— Что?

— В Лес, — уточняет он.

На лице великана проступает лавина искреннего облегчения.

— Спасибо тебе, Гарри.

Они размашистым шагом пересекают лужайку, минуя раскинувшийся по склону палаточный лагерь, который до сих пор не свернули.

У самой кромки чащи Гарри чувствует, как по его шее скатывается холодная капля пота, и ловит себя на мысли: а не пошёл ли он сюда втайне лишь ради того, чтобы доказать самому себе, что всё ещё на это способен?

И они шагают под сумрачные своды Запретного леса.

* * *

Они с Хагридом бродят по чаще почти три часа, но находят лишь смутные следы того, что здесь когда-то проходил великан, — сломанные ветви да ободранную кору на стволах. Гарри хватает честности признать перед самим собой: возможно, оно и к лучшему.

К тому времени как он наконец возвращается в «Нору», его нервы вконец измотаны, а навалившаяся усталость оседает в теле такой свинцовой тяжестью, что ноги едва его держат.

Учитывая, насколько сильно затянулся вечер, Гарри совсем не удивляется, застав на кухне Кингсли, который терпеливо его дожидается.

— Ну и где тебя носило? — шипит Гермиона, буквально затаскивая его в дом.

— Хагриду нужна была помощь… с одним делом.

— Что?! — вскидывается она гораздо резче, чем он ожидал.

Гарри так и не понимает, что именно её взбесило: то ли его внезапное исчезновение, то ли тот факт, что он заставил министра магии терять время.

— Извините, — обращается он напрямую к Кингсли.

— Всё в порядке, — отзывается тот, поднимаясь со стула. — Позволишь? — он деликатно кивает в сторону гостиной.

Гарри упрямо скрещивает руки на груди.

— Мы можем остаться здесь?

Мистер и миссис Уизли переглядываются.

— Мы, пожалуй, пойдём… — начинает было мистер Уизли.

Гарри переводит на него уставший взгляд.

— Я бы очень хотел, чтобы вы остались.

Затем он бросает короткий красноречивый взгляд на Рона и Гермиону; те без лишних слов опускаются обратно на стулья. Кингсли переводит взор с мистера Уизли на его жену.

— Разумеется.

Гарри садится рядом с Роном.

— Сейчас ситуация полностью под контролем, — начинает Кингсли, — но я бы всё равно хотел, чтобы ты нанёс визит в Министерство и официально отчитался о произошедшем. Там будет всего несколько человек: глава Департамента магического правопорядка, Верховный чародей Визенгамота и пара секретарей. Артур тоже будет присутствовать — в качестве главы Службы по связям с маглорождёнными.

Это один из первых отделов, реорганизованных сразу после падения Волдеморта, — его перепрофилировали из бывшей Комиссии по регистрации маглорождённых.

Гарри истощён — целиком и полностью. Это была бесконечная, удушающая неделя, до краёв наполненная смертями, лицами искалеченных людей и теми, кто всё ещё упрямо ждал от него ответов. И эта последняя часть, пожалуй, ощущалась даже хуже, чем сами похороны. Он исполнил всё, чего от него когда-либо требовали, он даже умер — и внутри у него не осталось больше ничего, что он мог бы отдать. Начинало казаться, что этому не будет конца. Вообще никогда.

— Вы мне приказы отдаёте? — спрашивает он, и в его голосе отчётливо проскальзывает враждебная, оборонительная нота.

— Гарри… — мягко, но предостерегающе произносит мистер Уизли, словно напоминая, с кем именно тот разговаривает.

Однако Кингсли лишь спокойно поднимает руку, призывая к тишине.

Фадж или Скримджер сочли бы себя смертельно оскорблёнными, если бы какой-то подросток позволил себе разговаривать с ними в таком тоне. Но, с другой стороны, Фадж и Скримджер никогда не стали бы вести подобные разговоры открыто, при свидетелях. Нет, они бы прижали его в каком-нибудь глухом кабинете, умело используя рычаги давления.

Гарри до смерти устал от того, что взрослые вечно ищут на него эти чёртовы рычаги, пытаясь заставить его плясать под свою дудку.

Кингсли лишь безмятежно смотрит на него.

— Я прошу.

Гарри не уверен, что готов поверить этому до конца. Кингсли, похоже, считывает его сомнения, потому что на его лице появляется слабая улыбка.

— Дамблдор велел нам доверять тебе, и он оказался прав. Я этого не забыл.

Гарри шумно выдыхает, мысленно напоминая себе, что Кингсли лично ему не сделал ничего плохого, чтобы заслуживать такого недоверия. И всё же… Он опускает взгляд на собственные колени.

— Можно мне подумать?

Кингсли понимающе кивает, откидываясь на спинку стула.

— Разумеется. Просто пришли сову, как только примешь решение.

— Спасибо, господин министр, — быстро вставляет Гермиона, явно пытаясь сгладить углы после резкости Гарри.

Шеклболт тепло улыбается ей.

— Ну а теперь я, пожалуй, оставлю вас наедине с вашим ужином.

Миссис Уизли мягко касается его плеча.

— Кингсли, почему бы тебе не остаться с нами? Еды у нас приготовлено с избытком.

Он уже собирается вежливо отказаться, но его перебивает Гарри.

— Оставайтесь. Если, конечно, время позволяет.

Кингсли на несколько секунд задерживает на нём пристальный взгляд.

— Что ж, хорошо.

Гарри не знает наверняка, было ли это своего рода проверкой или чем-то ещё, но Кингсли больше не давит и не пытается вернуть разговор к делам Министерства. Вместо этого он легко переключается на непринуждённую беседу с Артуром, а чуть позже — и с Биллом, когда тот спускается на кухню.

Джинни тоже приходит к ужину, правда, выглядит она пугающе бледной. Гарри хмурится, гадая, не случилось ли чего-то скверного с этим Бёрком. Она почти не поднимает глаз от своей тарелки и ни разу не смотрит в его сторону. Из-за этого отчуждения Гарри начинает всерьёз сомневаться, а не привиделся ли ему весь их недавний разговор у могилы Снейпа.

В конце концов Кингсли поднимается из-за стола.

— Спасибо за чудесный ужин. Давненько у меня не выдавалось возможности вот так просто посидеть и поговорить.

— Тобиас Бёрк, — неожиданно произносит Гарри, и это имя слетает с его губ прежде, чем он успевает себя остановить.

Краем глаза он замечает, как Джинни резко вскидывает голову. Кингсли застывает на месте.

— А что с ним?

— Он в больнице Святого Мунго.

— Да, — подтверждает министр. — Его опознали как Пожирателя смерти...

— Это не так! — резко обрывает его Джинни.

Её сорванный, хриплый голос звучит пугающе яростно. Гарри ловит себя на мысли, что с самого своего приезда в «Нору» не слышал от неё столько живых эмоций.

Кингсли одаривает её долгим, изучающим взглядом, после чего снова поворачивается к Гарри.

— В стране всё ещё царит полнейший хаос. Люди сейчас слишком уязвимы. Мы обязаны действовать с крайней осторожностью.

— Я знаю, — кивает Гарри. — Правда знаю. Но ведь не менее важно… не повторять прежних ошибок. Разве нет?

Вот он — момент истины, настоящий экзамен. Гарри вспоминает Стэна Шанпайка, кожей ощущая, какой свинцовый вес обретает этот повисший между ними вопрос. Действительно ли Кингсли другой? Способен ли он им быть?

— Если я отвечу «чуть позже», тебя это устроит? — тихо спрашивает министр, внимательно вглядываясь в лицо Гарри.

Гарри лишь пожимает плечами.

— Лучше сразу начинать так, как намерены продолжать.

Он не стал говорить вслух, что его готовность сотрудничать с Министерством напрямую зависит от этого ответа, но был абсолютно уверен: Кингсли поймал этот сигнал и без слов.

— Я посмотрю, что можно сделать.

Когда за Кингсли закрывается дверь, Билл издаёт короткий хриплый смешок.

— Ну и политика же из тебя вырос, Гарри.

Для самого Гарри это звучит совсем не как комплимент.

* * *

— Это в любом случае риск, — произносит Гермиона, измеряя шагами тесный периметр комнаты Рона. — Но с другой стороны, он всё-таки министр.

Они ходят кругами уже несколько часов подряд, тщетно пытаясь решить, какой именно частью своей девятимесячной миссии им стоит поделиться. У Гарри от этих споров уже начинает раскалываться голова.

— Начинаешь даже скучать по палатке, — стонет он, потирая пальцами виски. — Только мы втроём, и никаких тебе дедлайнов по отчётам.

Рон скептически фыркает.

— И по голодовке тоже скучаешь?

Гарри лишь неопределенно пожимает плечами, плашмя падает назад на кровать и закрывает лицо ладонями.

Тишина затягивается на несколько минут, прежде чем Рон снова подаёт голос:

— Я думаю, нам нужно рассказать Джинни.

— Что? — недоуменно переспрашивает Гермиона.

Гарри чуть раздвигает пальцы, наблюдая за Роном.

— Рассказать что именно?

— О крестражах.

Гермиона хмурится.

— Из-за дневника?

Рон твёрдо кидает.

— Да. Она заслуживает знать, с чем именно имела дело на самом деле. Вам так не кажется?

Гермиона и Гарри обмениваются быстрыми взглядами. Рон рывком поднимается на ноги.

— Я с этим чёртовым медальоном и пары недель совладать не мог, меня наизнанку выворачивало. А она таскалась с дневником долгие месяцы.

— К тому же дневник в любом случае был куда мощнее, — тихо замечает Гермиона.

— В каком смысле?

— Ну, в дневнике была заложена первоначальная, самая большая часть души Волдеморта, в то время как в остальных крестражах оставались всё более мелкие осколки.

Гарри никогда прежде не задумывался об этом под таким углом. Теперь становилось понятно, почему каждый следующий артефакт сопротивлялся с чуть меньшим ожесточением. И почему он сам ухитрился столько лет носить в себе этот груз без риска быть окончательно стёртым как личность: в доставшемся ему осколке едва ли теплилась капля чужой души. Ровно столько, чтобы провоцировать головные боли, насылать видения и наградить его парселтангом.

На долю секунды он задаётся вопросом, способен ли он всё ещё говорить на змеином языке, но тут же одёргивает себя: проверять это нет никакого желания. Возможно, он просто слишком боится узнать, что этот дар до сих пор при нём.

— Охренеть можно… — выдыхает Рон. — Теперь я ещё сильнее убедился, что она имеет право знать.

Сам Гарри сильно сомневается, что подобное знание можно счесть хорошим подарком. Будь его воля, он бы и сам предпочёл никогда об этом не слышать. Но Джинни… он, если честно, вообще не понимает, что с ней сейчас происходит. Она просто стала совершенно чужой.

Она и раньше-то всегда жила глубоко в себе. Не то чтобы она ничего не чувствовала — Гарри был абсолютно уверен в обратном, — но она привыкла прятать всё под непроницаемой маской внешнего спокойствия. За исключением тех редких моментов, когда её гнев вырывался наружу стремительной, яростной вспышкой.

Но Джинни образца «после Битвы за Хогвартс», как теперь все повально её называли, была совсем другой.

Она больше не смеялась. Да и улыбалась-то по большим праздникам, и то как-то натужно, выверенно, словно каждая улыбка обязана была пройти строгий внутренний контроль на предмет того, безопасно ли это и стоит ли оно заплаченной цены.

Гарри не винил её. Он имел лишь смутное, бледное представление о том, каково это — целый год выживать под властью Пожирателей смерти. И всё же видеть её такой было тревожно. Ему чертовски трудно было примирить эту новую Джинни с той девчонкой, которую, как ему казалось, он знал вдоль и поперёк, — с той, которая без малейших колебаний выдавала ему в лоб всё, что думает, стоило ему только начать тупить.

Он отчаянно скучал по той Джинни. И толком не понимает, что это говорит о нём самом, раз он так отчаянно скучает по её гневу. В той прежней ярости, по крайней мере, была жизнь.

— Если уж мы собираемся это сделать, разве мы не должны сначала спросить её саму?

— Наверное… — начинает было Гермиона, но Рон не даёт ей закончить, рывком поднимаясь со стула.

— Отлично. Я сейчас её приведу, — бросает он и выскакивает за дверь прежде, чем кто-либо из них успевает сообразить, что сказать вдогонку.

Гарри растерянно переглядывается с Гермионой.

— Это вообще хорошая идея?

Гермиона лишь беспомощно разводит руками.

— Понятия не имею. Но она его сестра, в конце концов…

Вскоре дверь снова открывается. Гарри садится на кровати, спуская ноги на пол, когда Джинни заходит в комнату вслед за братом. Она оглядывает их троих с абсолютно непроницаемым лицом, пока Рон плотно закрывает за её спиной дверь.

— М-да, — протягивает она. — Никакой зловещей атмосферы, абсолютно.

Рон неловко переминается с ноги на ногу, явно немного нервничая.

— Тут такое дело… Это насчёт дневника. Ну, ты понимаешь…

Он запинается, так и не найдя в себе сил произнести имя Реддла, но отчаянно пытаясь дать Джинни понять, о чём именно идёт речь.

Лицо Джинни, если такое вообще возможно, становится окончательно каменным.

— Дневник Тома, — чётко выговаривает она, вспыхнув взглядом в сторону Гарри.

Гарри делает над собой усилие, стараясь ничем не выдать, как сильно его коробит то, с какой пугающей лёгкостью имя Реддла слетает с её губ.

— Ага, — с явным облегчением подхватывает Рон. — Именно о нём.

— Хорошо, — ровно отзывается она и скрещивает руки на груди в подчёркнуто защитной, закрытой позе.

— Дело в том… Ну, в общем, этот дневник, он…

Рон окончательно запутывается в объяснениях и в полном отчаянии косится на Гермиону. Гарри мысленно радуется, что этот призыв о спасении адресован не ему.

Гермиона тяжело вздыхает и вопросительно смотрит на Гарри. Тот едва заметно кивает: раз уж Рон вбил себе это в голову, отступать поздно.

— Существует один крайне тёмный артефакт, который называется крестражем, — берётся объяснять Гермиона. — Чтобы его создать, волшебник раскалывает собственную душу и заключает её осколок в какой-то предмет.

Джинни хмурится.

— Зачем?

— Чтобы намертво привязать себя к земному миру. Если физическое тело заклинателя погибает, скрытая в артефакте часть души выживает, удерживая его среди живых.

— Бессмертие, — роняет Джинни.

Гермиона кивает.

— В каком-то смысле.

— И какова цена? — спрашивает Джинни, и у Гарри снова возникает то самое знакомое чувство, будто она уже просчитала ситуацию на пять шагов вперёд.

Гермиона на секунду колеблется, и Гарри неожиданно для самого себя подаёт голос:

— Заклятие требует убийства.

— Мерлин… — выдыхает Джинни. — Жизнь за жизнь. В этом есть своя извращённая логика.

— Когда Реддл руками василиска убил Плаксу Миртл, — продолжает Гермиона, — он как раз и смог создать тот самый дневник.

Гарри внимательно наблюдает за тем, как Джинни переваривает услышанное. Информация уходит в неё, словно камень, брошенный в пруд: круги на воде исчезают почти мгновенно, но сам камень оседает на самую глубину.

— Значит, дневник был крестражем.

— Да, — подтверждает Гермиона.

— Вот почему он не развоплотился окончательно, когда попытался убить Гарри в младенчестве, — тихо произносит Джинни.

Гермиона кивает.

— И именно поэтому его невозможно было убить даже после того, как он вернул себе тело.

Джинни хмурится.

— Но ведь Гарри уничтожил дневник.

— Он создал и другие крестражи, — подаёт голос Рон. — Целую кучу.

С лица Джинни окончательно сбегает краска.

— И это то, чем вы занимались всё это время?

— Да, — подтверждает Рон. — Мы пытались их выследить и уничтожить.

Джинни судорожно вздыхает. Она смотрит на собственные ладони, словно укладывая в голове услышанное и лихорадочно сопоставляя факты.

— Сколько их было всего?

— Если считать дневник? — уточняет Гермиона. — Шесть.

Джинни переводит взгляд на Гарри. Тот почти физически видит, как в её мыслях один за другим встают на место разрозненные кусочки головоломки. И невольно задаётся вопросом, не вернулась ли она сейчас памятью туда, на затянутую дымом опушку Запретного леса.

— Семь, — вырывается у Гарри прежде, чем он успевает подумать.

Он замечает, как Рон и Гермиона шокированно уставляются на него — они ведь тоже впервые слышат о седьмом артефакте. А Джинни просто смотрит. Не мигая.

Гарри через силу отводит глаза. Он видит полное замешательство на лице Рона и нарастающий ужас в глазах Гермионы.

Он кивает.

— Я сам был седьмым крестражем.

Гермиона медленно переводит взгляд на его шрам.

— Когда ты был маленьким… когда он убил… — её голос срывается.

— Мою маму, — заканчивает за неё Гарри. — Скорее всего, он даже не планировал этого делать. Просто от его собственной души к тому моменту уже почти ничего не осталось.

— Вот почему ты пошёл тогда в Лес, — произносит Джинни болезненно ровным, бесцветным голосом. — Вот почему позволил ему себя убить. Потому что, пока ты оставался жив, он не мог умереть.

— Что?! — выдыхает Рон.

Гарри лишь плечом передёргивает.

— Я решил, что Дамблдор счёл бы это куда более гуманным вариантом, чем если бы кому-то из вас пришлось сносить мне голову мечом Гриффиндора.

Судя по тому, как резко побелела Гермиона, шутка вышла паршивой.

— Но ты ведь знал, что на самом деле не умрёшь? — в голосе Рона звучит почти отчаянная мольба. — Ну, тогда, когда шёл к Волдеморту?

Джинни продолжает смотреть на него, и в её глазах сквозит слишком много понимания. Гарри догадывается: именно сейчас до неё дошло, что в тот день, целуя её, он прощался навсегда и возвращаться назад не собирался.

— Нет, не знал.

Гермиона выглядит не столько удивлённой, сколько глубоко, бесконечно несчастной.

— Ох, Гарри… — шепчет она, закрывая лицо ладонями.

— Как же ты тогда выжил? — тихо спрашивает Джинни.

Гарри касается пальцами предплечья как раз в том месте, где Хвост много лет назад сделал надрез.

— Когда Волдеморт возродился, он использовал мою кровь, чтобы воссоздать своё тело. И тем самым принял в себя ту кровную защиту, которую подарила мне мама, пожертвовав собой.

— И что это значит? — настаивает Джинни.

— Это значит, что пока Волдеморт был жив, я не мог погибнуть. — Гарри хмурится. — Ну, или, по крайней мере, не мог остаться мёртвым.

— То есть вместо тебя он уничтожил осколок собственной души? Свой же крестраж?

— Да.

— А в конечном итоге — и самого себя, — добавляет она, качая головой. — Какой же ты гениальный идиот, Том.

Некоторое время они сидят в полной тишине, размышляя о том, сколько немыслимых совпадений должно было произойти, сколько ниточек — сойтись в одной точке, чтобы они все сейчас находились здесь. Чтобы сам Гарри сидел в этой комнате.

Снизу доносится голос миссис Уизли, созывающий всех к столу.

Рон поднимает голову.

— Кажется, пора спускаться.

Гермиона первой выходит вслед за ним. Джинни двигается следом, но задерживается на пороге. Она застывает в дверях на мгновение, а затем оборачивается к Гарри.

— Вы уже решили? — спрашивает она. — Что именно расскажете Министерству? Вы ведь именно над этим сейчас голову ломали?

— Дневник мы можем вообще не упоминать, — заверяет её он.

Она качает головы.

— Это лишь половина беды.

Гарри долго смотрит на неё, гадая, не был ли Рон всё-таки прав, когда заставил его открыться, и правильный ли шаг они совершили.

— А как бы поступила ты?

Джинни поднимает на него глаза.

— Я?

Он кивает.

— Если бы решение принимала ты.

Она прикусывает губу. Её взгляд становится отрешённым, пока она взвешивает ответ.

— Мне кажется, есть риск, что если люди узнают о крестражах, кто-нибудь обязательно захочет это повторить. Возможно, подобному знанию вообще не место в нашем мире — слишком опасна цена, слишком велик риск. Но с другой стороны… это знание и так не лежало на поверхности, однако Том всё равно до всего додумался сам. Разве то, что тайна охранялась, смогло его остановить?

— Да, — соглашается Гарри. — В этом-то и загвоздка.

— Как бы поступила я… — Джинни качает головой, отстраняясь от дверного косяка, на который опиралась. — Это не имеет значения.

Гарри хмурится.

— Почему?

— Ты — это не я, Гарри. Мы… мы слишком разные.

Он рывком поднимается с кровати.

— Разве?

Она смотрит на него, и Гарри ловит себя на странном ощущении: кажется, впервые за долгое время она встретилась с ним взглядом по-настоящему. Правда, он совсем не уверен, что увиденное ему по душе.

— Гарри…

— Я просто боюсь дров наломать, если выберу не тот путь, — признаётся он.

«Так вот я кто для тебя? — спросила она его однажды. — Твой хранитель секретов?»

И вот он снова пришёл и вывалил всё это к её ногам.

Джинни слегка наклоняет голову набок.

— А что тебе подсказывает чутьё?

Гарри задумывается.

— У Дамблдора было слишком много секретов. Пожалуй… чересчур много.

Она кивает.

— Тогда, может, тебе стоит разыскать человека, которому ты безоговорочно веришь, и открыться ему?

— Я только что это сделал.

Джинни опускает голову, пряча лицо от его взгляда.

— Я имею в виду кого-то, у кого достаточно власти, чтобы не допустить повторения всего этого кошмара.

— Кингсли, — бормочет он.

Она неопределённо приподнимает плечо.

— Если думаешь, что ему можно доверять.

И именно в этом заключался весь корень проблемы. Может ли он верить Кингсли сильнее, чем всем тем министрам, что занимали этот пост до него? Гарри потирает затылок, чувствуя, что круг замкнулся и он вернулся ровно туда, откуда начал.

«И всё-таки не совсем», — думает он, не отрывая взгляда от Джинни.

— А как же ты? — спрашивает он.

Она едва заметно внутренне подбирается, и её лицо, если такое вообще возможно, становится совсем застывшим.

— А что я?

Он внимательно вглядывается в её черты, пытаясь нащупать хоть какую-то зацепку.

— Ты… как ты сама? Ну, после всего, что мы тебе сейчас выложили.

— Насчёт дневника?

— Да.

— Это было в прошлой жизни, — отрезает она, что в общем-то сложно назвать ответом.

— Джинни! — снова доносится снизу требовательный голос миссис Уизли.

— Мне пора идти.

— Джинни, — зовёт Гарри, порываясь её удержать.

Она оборачивается и импульсивно протягивает руку, словно хочет коснуться его, но застывает в полужесте, так и не дотронувшись, и лишь бессильно сжимает пальцы в кулак.

— Если для тебя это хоть что-то значит… Я верю, что ты поступишь правильно.

С этими словами она скрывается за дверью.

Для Гарри это значило чертовски много.

В первые дни после похорон Джинни пытается нащупать хоть какой-то распорядок, чтобы заполнить будни.

По утрам она всё ещё просыпается в полной уверенности, что находится в замке, но всё-таки просыпается дома. Она встаёт, одевается, помогает матери по хозяйству, навещает Тобиаса — словом, старается быть полезной. Пишет письма, пытается помочь Невиллу разобраться с делами последних оставшихся в школе учеников.

Она просто просыпается и действует через силу, день за днём, и в какой-то момент начинает верить, что действительно способна всё это пережить.

Гарри, Рон и Гермиона проводят очередной день взаперти, судя по всему, до хрипоты споря о том, что именно стоит доложить Кингсли о крестражах. Джинни понятия не имеет, к чему они в итоге приходят, знает только, что одним утром Гарри вместе с отцом отправляется в Министерство. Там он проводит почти весь день.

За ужином Джинни украдкой наблюдает за ним из своего угла. Он выглядит совершенно измождённым, что в общем-то неудивительно. Она ведь знает, что он по-прежнему коротает ночи на диване в гостиной. Джинни не уверена, заметили ли это Рон с Гермионой; возможно, Гарри просто сознательно пытается оставить их наедине и не путаться под ногами.

Вот только сейчас он кажется не просто уставшим. Он выглядит пугающе осунувшимся и, как обычно, едва прикасается к еде.

Джинни ловит себя на мысли, что слишком долго откладывала этот разговор.

— Гарри? — мягко окликает его Молли.

Он с трудом поднимает голову.

— Да?

— С тобой всё в порядке, милый?

Он пытается отмахнуться от её заботы слабой, вымученной улыбкой.

— Да, просто устал, наверное.

— Выглядишь ты, честно говоря, паршиво, дружище, — тут же услужливо вставляет Рон.

Гарри устало закатывает глаза.

— Спасибо, поддержал. — Он снова опускает взгляд в тарелку, но так и не берётся за вилку. — Знаете… я, пожалуй, пойду к себе. Прилягу ненадолго.

Тут уже и Рон хмурится. Если уж Гарри сам добровольно признаёт подобное, дело точно плохо.

Гарри тяжело поднимается на ноги. На секунду он покачивается и судорожно хватается за край стола, пытаясь удержать равновесие.

— Гарри? — встревоженно окликает его Гермиона.

Джинни никогда прежде не видела, как с человеческого лица за секунду сбегает вся кровь, но сейчас это выглядит именно так: кожа Гарри становится мертвенно-серой, взгляд стекленеет, и он начинает валиться с ног.

Рон резко подается вперед, перехватывая его на лету, не дав грохнуться на пол.

Все присутствующие вскакивают разом. Ножки стульев с оглушительным скрежетом режут половицы, воздух взрывается паническими криками.

— Мерлин, — выдыхает Рон. Он крепко прижимает Гарри к себе, бережно опуская его на пол. — Да он же весь горит!

Флёр уже опускается на колени рядом и прижимает тыльную сторону ладони ко лбу Гарри.

— Точно, сильный жар.

Рон оглядывает семью округлившимися от испуга глазами.

— Он ведь весь день проторчал в Министерстве. Там любой мог…

Джинни цепенеет от хлынувших в голову страшных догадок. Нападение? Отравление?

— Может, стоит перевезти его в больницу? — спрашивает Билл.

— Здесь ему безопаснее всего, — отрезает Артур. — Срочно пошлите за мадам Помфри.

Молли мягко трогает Рона за плечо.

— Давайте перенесем его в постель.

Чарли с Роном подхватывают Гарри на руки и осторожно несут по лестнице наверх. Гермиона, Молли и Флёр поспешно поднимаются вслед за ними.

Джинни без сил опускается обратно на стул, судорожно сцепив пальцы на коленях.

— Всё с ним будет в порядке, — негромко произносит отец.

Джинни заставляет себя выжать подобие улыбки.

— Конечно.

— Пожалуй, я всё же пройдусь вдоль защитного контура, — добавляет Артур. — Ради собственного спокойствия. Перси?

Тот согласно кивает, поднимается и выходит вслед за отцом из кухни. Джордж, не проронив ни слова, безучастно убредает в сторону гостиной. В конце концов Джинни остается одна перед брошенным ужином.

Рон и Гермиона возвращаются довольно быстро. Оба выглядят одновременно раздражёнными и глубоко встревоженными.

— Мама нас выставила, — угрюмо докладывает Рон. — Сказала, что мы только под ногами путаемся.

Джинни легко могла себе это представить.

— Помфри ещё не видно? — Рон с надеждой всматривается в окно.

— Прошло-то всего три минуты, — осаживает его Гермиона, опускаясь на стул рядом с Джинни.

Они садятся ждать.

Происходящее слишком сильно напоминает Джинни те часы, что она провела в коридоре, когда Рона отравили. Только теперь сам Рон без умолку строит теории, одна безумнее другой.

— Нельзя было отпускать его одного, — без конца повторяет он. — Там любой мог подкараулить и…

— Рон! — наконец, резко обрывает его Джинни, не в силах больше это выносить.

Он с глухим стуком опускается на стул рядом с Гермионой. Та молча берёт его за руку; её собственное лицо, бледное и суровое, кажется каменным.

Вот только навалившаяся следом тишина угнетает ещё сильнее.

В дверь стучат.

Все трое взвиваются со своих мест, но Рон успевает к засову первым.

В кухню стремительно входит мадам Помфри, строго оглядывая присутствующих.

— Ну разумеется, вся троица в сборе. Пожалуй, мне стоит радоваться уже тому, что вы хотя бы твёрдо стоите на ногах и не переломали себе кости, даже если Поттер не способен продержаться в целости и сохранности дольше двух недель.

Гермиона выдыхает с искренним облегчением.

— Спасибо, что приехали так быстро, мадам Помфри.

— Обычно я не хожу по домам, — отрывисто роняет колдомедик, поджимая губы.

Возможно, в ней говорила паранойя брата, но Джинни никак не может отделаться от мысли, что это был бы идеальный способ подобраться к Гарри Поттеру, к которому в любых других обстоятельствах было просто не подступиться. Именно поэтому, проходя мимо колдомедика, Джинни как бы невзначай опускает руку ей на плечо.

— Ну разумеется… — говорит она самым непринуждённым тоном, хотя её пальцы мертвой хваткой впиваются в ткань мантии. Другая рука в кармане до боли сжимает волшебную палочку. — Вы так замечательно выходили меня, когда я сломала лодыжку.

Мадам Помфри косится на руку Джинни.

— Что за чушь ты несешь, девочка? — отрывисто бросает она с явным раздражением в голосе, но в её глазах вспыхивает понимание. — Это была ключица, и ты мне к ней прикоснуться толком не давала, упрямая девчонка.

— Оу, — Джинни тут же разжимает пальцы. — Да, наверное, вы правы.

— Я ещё не настолько выжила из ума, чтобы такое забыть, — хмыкает Помфри. — А теперь, будь добра, могу я наконец увидеть своего пациента?

— Конечно, — отвечает Джинни, отступая на шаг.

Она оборачивается и обнаруживает, что Рон и Гермиона смотрят на неё во все глаза.

— Что? — огрызается она. — Можно подумать, вам двоим это даже в голову не пришло.

Она возвращается на свое место и снова замирает в ожидании.

Она ведь приняла как данность, что раз он здесь, в «Норе», то они в безопасности. Ей ли, чёрт возьми, не знать, как это глупо.

В этом мире никто и никогда не бывает в безопасности.

* * *

— Ты грохнулся в обморок, — с нескрываемым восторгом объявляет Рон. — Просто рухнул, как нежный цветок, прямо посреди кухни.

Он театрально откидывается на спинку стула и прижимает ладонь ко лбу, делая вид, будто лишается чувств.

Гарри со стоном закрывает лицо руками. Его свалило с ног нечто куда более коварное, чем Волдеморт, — банальнейшая простуда. Первая мысль, которая проносится у него в голове — что Фред с Джорджем теперь до конца дней не дадут ему прохода… но в следующую секунду он осекается, вспомнив.

— Рональд, — строго произносит Гермиона.

Рон пропускает укоризну в её голосе мимо ушей, отвечая шкодливой ухмылкой. Гермиона закатывает глаза и принимается снова заботливо подтыкать Гарри одеяло.

— Мадам Помфри сказала, что ты истощён и хронически не высыпаешься. Длительный стресс бьёт по организму ничуть не хуже заклятий. Не говоря уже о том, через что тебе пришлось пройти… во время битвы. Твоё тело держалось на одном упрямстве, пока это было необходимо, но теперь, когда ты в безопасности…

— Оно просто сдалось, — констатирует Гарри.

— И это, пожалуй, лишнее доказательство, — вставляет Рон, и Гарри прекрасно видит, что за напускным балагурством тот прячет искренний испуг.

— Доказательство чего? — Гарри насмешливо выгибает бровь.

— Того, что ты всё-таки смертный.

Гарри хмыкает.

— Утешил, спасибо.

Вся большая семья Уизли берётся строго следить за тем, чтобы предписанный мадам Помфри постельный режим соблюдался от и до. Гарри, наверное, счёл бы эту опеку невыносимой, если бы не тот факт, что большую часть недели он попросту спит.

И это наконец-то настоящий, глубокий сон. Не те жалкие урывками по два-три часа, которые раньше неизменно прерывались даже не кошмарами, а глухой, изматывающей тревогой. Больше никаких ночных дежурств в гостиной, когда он часами гипнотизировал взглядом дорогу за окном. По-хорошему такая беспечность должна была бы его встревожить, но он слишком выжат, чтобы испытывать хоть какие-то чувства.

Лихорадка и ломота во всём теле раздражают, но эта глухая, вязкая чёрная усталость, то, как он спит часами напролёт и просыпается медленно, естественно — так, как успел напрочь позабыть, — почти заставляло поверить, что болезнь того стоила.

В те редкие часы, когда он не спит, миссис Уизли без устали закармливает его, то и дело принося тяжеленные подносы с едой.

— Называй меня Молли, дорогой, — мягко, но настойчиво повторяет она. — Ты уже взрослый мужчина. Да и знаем мы друг друга, почитай, целую вечность, тебе не кажется?

Эти слова согревают его в таких потаённых уголках души, в самом существовании которых ему было бы чертовски неловко признаться.

Поначалу Гарри было слишком паршиво, чтобы вообще сообразить, что его уложили в комнате Билла. При том столпотворении, что сейчас царило в доме, выделение ему отдельной спальни казалось верхом абсурда.

Когда он наконец заводит об этом речь, Рон лишь добродушно фыркает.

— Ну да, разбежался. Мы как-то не горели желанием тащить твою долговязую тушу на пятый этаж. И бегать вокруг тебя на цыпочках, подавая три блюда на дню. К тому же мама заявила, что тебе нужен покой, а не валяние где попало, как беспризорнику.

— А где тогда спят Билл с Флёр? — хмурится Гарри.

— Уехали обратно к себе в «Ракушку».

— Что?

Рон пожимает плечами.

— Флёр, по-моему, спала и видела, как бы поскорее вернуться домой. Ну и Билл с ней.

Гарри всё равно не может избавиться от укола вины.

— Само собой, из-за этого Гермионе пришлось переехать к Джинни, — добавляет Рон, и кончики его ушей заметно розовеют.

Гарри, честно говоря, до сих пор удивляется, как это никто из старших до сих пор не устроил им разнос по поводу того, кто и с кем спал все эти месяцы.

— Так что теперь ко мне подселили Перси, — со скорбным вздохом заявляет Рон. — Вот на какие жертвы мне приходится идти ради твоего здоровья.

— Я могу уйти на диван в гостиную, — предлагает Гарри.

Рон закатывает глаза.

— Не тупи. А теперь живо ешь своё рагу, не то я всё маме доложу.

— Тиран, — бурчит Гарри, но всё-таки берёт ложку.

Ближе к середине недели он поднимает голову на тихий стук. В комнату осторожно просовывает голову Джинни. Это первый раз, когда они видятся с тех пор, как он свалился с ног. Впрочем, учитывая, сколько времени он проводил в беспамятстве, ничего удивительного.

— Есть хочешь? — спрашивает она.

— А у меня разве есть выбор? — ворчит он в ответ, ведь даже если он и перестал брыкаться из-за вынужденного постельного режима, это вовсе не лишало его права побыть немного букой.

Джинни остаётся совершенно невозмутимой.

— Без вариантов, — отрезает она, опуская поднос ему прямо на колени.

Кто бы сомневался.

— Честно предупреждаю, — добавляет она, пока он примеривается к ложке. — Стряпня Рона.

Гарри красноречиво смотрит на неё.

— Как будто мне и без того мало досталось.

Уголки её губ едва заметно дёргаются, и Гарри кажется, что он одержал куда более значительную победу, чем на самом деле.

Он осторожно зачерпывает немного супа, мысленно приготовившись к худшему. До кулинарных шедевров Молли тут, конечно, далеко, но это и близко не стояло с той безвкусной бурдой, которой они давились в бегах весь прошлый год.

— Слушай, а ведь правда не дурно.

— Ну надо же, какой сюрприз, — отзывается Джинни.

Уходить она не торопится — вместо этого принимается порхать по комнате: переставляет вещи с места на место, аккуратно складывает одежду на стуле. Ни в чём из этого, строго говоря, не было ни малейшей необходимости.

— Ну и напугал же ты нас тогда, Поттер, — бросает она, стоя к нему спиной.

Гарри виновато кривится.

— Да уж. Прости.

После минутного колебания она всё же опускается на стул у кровати. Вернее, примостилась на самом краешке — точь-в-точь как птица, готовая сорваться с ветки при первом шорохе. Гарри выжидательно наблюдает за ней поверх тарелки с супом.

— Я вчера была в Министерстве, — заводит она разговор.

— Да?

Она кивает.

— Тобиас наконец-то достаточно оправился, чтобы дать показания.

— Оу. Ну и как всё прошло?

— Настолько гладко, насколько вообще возможно. С него сняли все обвинения. Извиняться, конечно, никто и не подумал, но главное — его отпустили домой.

— Вот и отлично, — бормочет Гарри, рассеянно гоняя ложкой суп по тарелке и легонько постукивая ею по фаянсовому краю. — Жаль, я не смог пойти с тобой.

Джинни одаряет его едва заметным подобием улыбки.

— Снова решил пустить в ход своё влияние?

— Если потребуется, — пожимает он плечами.

Она подаётся чуть вперёд.

— Спасибо тебе.

— За что?

Джинни смотрит на него как на круглого недотёпу.

— За то, что ты сделал для Тобиаса.

Странно, но его эта благодарность почему-то лишь коробит.

— Я ведь тогда не шутил, Джинни. Я действительно не хочу, чтобы всё просто вернулось на круги своя. Чтобы всё стало как прежде.

— И всё-таки, — настаивает она. — Я ведь знаю, что ты совершенно не обязан был в это вмешиваться.

Это правда. Но был и другой факт, от которого никуда невозможно было деться.

Гарри ловит её взгляд и мимолётно улыбается.

— Я знаю, что он тебе дорог.

Джинни на какое-то время умолкает, плотно прижав ладонь к колену.

— Он действительно важен для меня, — произносит она наконец. — Он очень хороший друг.

В её голосе звучит едва уловимый, но совершенно отчётливый акцент на слове «друг», что Гарри невольно поднимает голову и встречается с ней взглядом. Она не отводит глаз ещё пару мгновений, прежде чем окончательно отвернуться.

— Так… если по шкале от одного до, допустим, лекций профессора Биннса — насколько тебе скучно?

— Ну, я бы не сказал, что докатился до крайности.

— Что ж, тогда как насчёт партии в шахматы?

— Серьёзно? — переспрашивает он, искренне радуясь перспективе заняться хоть чем-то, кроме унылого созерцания обоев.

— Как только в тарелке ничего не останется.

Гарри закатывает глаза от такой навязчивой опеки, но послушно принимается за суп.

Когда с едой покончено, Джинни уносит посуду на кухню и возвращается со старым, изрядно потрёпанным набором волшебных шахмат. Она расставляет доску прямо на его переносном подносе.

Гарри ловит себя на мысли, что они ещё ни разу не играли друг с другом, так что он понятия не имеет, чего ждать. Наверняка за столько лет практики с Роном она наловчилась играть весьма недурно.

Он великодушно предлагает ей ходить первой. Джинни насмешливо вскидывает бровь, но упускать тактическое преимущество не собирается. Первые ходы делаются в полном молчании, Джинни предельно сосредоточенно изучает позиции.

Некоторые фигурки оказываются настолько древними и ленивыми, что их приходится буквально подталкивать в спину, чтобы они соизволили сдвинуться. Гарри заносит руку над пешкой, но прямо перед тем, как двинуть её вперед, Джинни издаёт короткий звук, словно судорожно втягивает воздух. Он резко вскидывает на неё глаза, но она тут же принимает совершенно бесстрастный вид.

— Что такое? — спрашивает он.

— Ничего, — качает она головой.

Гарри хмурится, убирая пальцы от пешки. Ему требуется пара минут, чтобы пересчитать варианты, и в итоге он решает походить совсем другой фигурой.

Джинни чуть заметно кивает, словно одобряя собственные мысли, и вновь углубляется в изучение доски. Гарри наблюдает за ней с мягкой улыбкой, замечая, как она с долей нетерпения смахивает с лица упрямую прядь волос. Синяк у уголка её губ, как он успевает отметить, наконец-то начал бледнеть.

— Джинни, — негромко окликает её он.

Она подталкивает пальцем ладью, заставляя ту нехотя двинуться вперёд, и только после этого поднимает голову.

— Да?

— Спасибо, что торчишь здесь со мной. Что составляешь компанию.

— Разумеется, — тихо отзывается она.

— Я ведь понимаю, что у тебя наверняка полно других дел… — добавляет Гарри, уже занося руку над своим конём.

— Ну-ну, — Джинни хитро прищуривается. — Посмотрим, насколько ты будешь мне благодарен всего через два хода.

Гарри настороженно хмурится и меняет решение, приказывая своему коню занять другую клетку. Впрочем, это мало что меняет: ровно через два хода её конь сокрушительно в пух и прах разносит его фигуру, которая от сильного удара вылетает за пределы доски. Она рикошетит от груди Гарри и плашмя падает на одеяло.

Они одновременно тянутся за сбитой фигурой, и их пальцы соприкасаются. Ни один из них не спешит отдёрнуть руку, и Гарри на долю секунды замирает, гадая, что произойдёт, если он просто сожмёт её ладонь в своей.

В этот момент дверь с грохотом распахивается, и они испуганно отшатываются друг от друга. На пороге стоит Рон, обвиняюще наставив на них указательный палец.

— Ага! Попались!

— Что? — почти оборонительно бросает Гарри.

— Думаешь, я не вижу, чем ты тут занимаешься? — многозначительно тянет Рон, вот только смотрит он при этом вовсе не на Гарри.

Джинни вызывающе вздёргивает подбородок.

— Понятия не имею, о чём ты говоришь.

— Отыгрываешься на больном, — укоризненно качает головой Рон. — Думал, даже для тебя, Джинни Уизли, это уже чересчур.

Она закатывает глаза.

— Гарри в состоянии сам за себя постоять.

Гарри лишь переводит взгляд с одного на другую, отчаянно пытаясь сделать вид, будто понимает, вокруг чего разгорелся сыр-бор.

Рон обходит кровать и наконец смотрит на друга.

— С ней ведь никто в доме больше не играет, чтоб ты знал. Всё из-за её дурацких психологических уловок. Она так заморочит тебе голову, что ты сам начнёшь подставляться, даже не заметив подвоха.

Гарри хмурится.

— Погоди… что?

Джинни даже не думает отпираться, лишь упрямо скрещивает руки на груди.

— По крайней мере, Гарри не притворяется спящим, лишь бы не признавать поражение.

Гарри снова опускает взгляд на доску, и складка между его бровей становится глубже.

— Я вообще-то не проигрываю, — бурчит он.

Рон фыркает, подходит ближе и склоняется над фигурами.

— Ей нужно только выманить твоего слона вот сюда, и она объявит тебе мат в четыре хода.

— Вовсе нет, — возражает Гарри, хотя с каждой секундой его уверенность стремительно тает. Он ведь только что планировал именно этот ход.

— Ну, в чём-то он, пожалуй, прав, — легко соглашается Джинни.

Гарри округлившимися глазами смотрит на неё, но она лишь беззаботно пожимает плечами. Уголки его губ сами собой ползут вверх.

— А я-то, наивный, думал, ты просто пришла со мной посидеть.

— Одно другому не мешает, — парирует она.

На мгновение на её лице мелькает тень прежней, знакомой улыбки, но в следующую секунду Джинни уже наклоняется, чтобы поднять с пола ту самую позабытую шахматную фигуру.

— Так, — заявляет Рон, бесцеремонно сгоняя сестру со стула у кровати. — Подвинься. Гарри заслуживает нормального поединка.

Джинни закатывает глаза, но в спор не вступает. К огромному облегчению Гарри, она не уходит, а просто забирается с ногами на его кровать, по-турецки скрестив под собой ноги.

— Я играю за Гарри, — провозглашает она.

— Двое на одного? — Рон насмешливо вскидывает бровь. — Ну наконец-то, достойный вызов.

— Вообще-то мне даже как-то обидно, — признается Гарри, поворачиваясь к Джинни.

Её глаза азартно сужаются.

— Давай разнесём его в пух и прах.

Гарри искренне смеётся.

— Ты обречён, дружище, — бросает он Рону.

Где-то на середине партии Гарри всё-таки сморило, и он крепко заснул, но позже Джинни клятвенно заверила его, что они разгромили Рона подчистую.

И Гарри ей безоговорочно верит.

* * *

Стоит Гарри получить разрешение выйти, или, вернее, стоит Молли решить, что он здоров, как он тут же отправляется в Министерство для дачи показаний. Рон и Гермиона идут вместе с ним, и, несмотря на странные попытки чиновников разделить их, чтобы «сверить версии», они упрямо держатся друг друга.

Не то чтобы их подозрения были так уж беспочвенны. В конце концов, Гарри скрывает гораздо больше, чем рассказывает. Они с Кингсли договорились не разглашать информацию о крестражах. Единственный, кто, кроме них, в курсе — это Робардс.

Гарри старается проникнуться симпатией к этому человеку, но всякий раз, когда ловит на себе его взгляд из-под тяжёлых век, его охватывает неприятное ощущение, будто его оценивают, взвешивают и неизменно находят недостаточно весомым.

Сидеть здесь и выслушивать бесконечные вопросы чиновников, произносимые тем самым снисходительным тоном… Эйфория, царившая после битвы, кажется, уже рассеялась без следа. Три недели на похороны и траур — вот и всё, что Министерство было готово дать, прежде чем вновь вернуться к привычной тактике.

В голове Гарри всплывают воспоминания Дамблдора: отцы и сыновья, полные подозрений друг к другу, сломленные люди, ищущие врагов повсюду, лишь бы спастись. Барти Крауч-старший, скатывающийся в пучину паранойи и жестокости.

Министерство снова требует ответов, но только тех, которые хочет услышать. Гарри не даёт им этого. И потому в конце концов они решают добыть нужные им ответы любыми доступными средствами. И вот история готова повториться.

Всю дорогу обратно в «Нору» Гарри молчит, стиснув зубы. У самой калитки во двор он останавливается, чувствуя, что просто не в состоянии войти и выдержать ещё хоть один вопрос.

Рон оборачивается.

— Гарри?

— Я сейчас не лучший собеседник, — качает головой тот.

Гермиона уже готова возразить, но Рон кладёт ей руку на плечо.

— Просто дай ему немного пространства.

Гарри благодарно кивает. Отвернувшись от «Норы», он идёт к пруду. Вечернее солнце, отражаясь от воды, слепит почти до боли. К тому моменту, как он добирается до берега, летний зной уже пробирает до самых костей, а официальный министерский костюм кажется невыносимо душным. Он стягивает мантию, бросая её прямо в траву; следом туда же летят галстук, туфли и носки. Его тело гудит от подавленного гнева, а пальцы подёргиваются от зудящей потребности хоть что-то сделать. Пнув кочку травы, он задевает ногой камень и едва сдерживает ругательство.

Наклонившись, Гарри подбирает острый осколок и сжимает его так крепко, что края впиваются в ладонь. Резким движением он швыряет его в воду. В этом всплеске есть нечто первобытное, приносящее странное облегчение — словно птица, которая с пронзительным криком протеста вырывается из глубин, пробивая водную гладь.

Засучив рукава, он ныряет за новым камнем, а потом швыряет их один за другим. В голове пульсирует смутная, почти безумная мысль: метнуть камень с такой силой, чтобы он долетел до другого берега. Он бросает и бросает, пока камней вокруг почти не остаётся, а плечо не начинает протестующе ныть.

Наконец он останавливается, тяжело дыша. Это была самая большая физическая нагрузка с тех пор, как он слёг с болезнью. И всё же этого мало.

— Гарри?

Он оборачивается. У дерева стоит Джинни, прикрывая ладонью глаза от заходящего солнца. Её длинная коса перекинута через плечо, а лёгкая хлопковая рубашка свободно ниспадает поверх шорт.

Он уже готов бросить, что хочет остаться один, но вдруг понимает: желание уединиться испарилось. А вот гнев остался; он всё ещё гудит под кожей. В каком-то смысле это напоминает ему тот день на площади Гриммо, много лет назад.

Повернувшись спиной к пруду, он утирает лицо рукавом и делает несколько глубоких вдохов. Почувствовав, что восстановил равновесие, Гарри направляется обратно к Джинни, свернув чуть в сторону, в прохладную тень. Он садится у подножия дерева, положив ладони на колени.

Она пристально наблюдает за ним — без тени опаски, скорее так, словно пытается досконально изучить его настроение.

— Можно? — спрашивает она, кивнув на место рядом с ним.

Гарри кивает.

Джинни садится — не настолько близко, чтобы соприкасаться, но достаточно, чтобы он почувствовал тепло её присутствия. Он силится придумать, что сказать, но гнев всё ещё клокочет внутри, и Гарри немного боится, что не удержит его, стоит лишь открыть рот. Поэтому он просто сидит и слушает её дыхание. Возможно, пока этого достаточно.

Совершенно неожиданно она достает тонкую металлическую фляжку и протягивает ему. Слегка вздрогнув от неожиданности, Гарри вопросительно вскидывает бровь, внутренне уверенный, что внутри плещется далеко не тыквенный сок.

Джинни лишь пожимает плечами.

— Знаю я одну девушку.

Широта её знакомств никогда не переставала его удивлять. Он принимает фляжку и делает осторожный глоток, толком не зная, чего ждать: обжигающей резкости огневиски или приторной сладости медовухи. Напиток, однако, оказывается прохладным и освежающим, с лёгким травяным привкусом; он разливается по телу мягким теплом, заставляя напряжённые мышцы наконец расслабиться.

Джинни бросает на него ободряющий взгляд, и Гарри позволяет себе ещё один глоток, теперь уже куда более щедрый.

— Недурно, — признаёт он.

Она забирает фляжку и отпивает сама.

— Обязательно передам ей твои слова.

Он почти уверен, что она подтрунивает над ним, но сейчас ему в общем-то всё равно.

— Они собираются устроить публичные судебные процессы, — произносит он наконец, словно этот глоток помог развязать тугой узел гнева, стоявший в горле.

Джинни некоторое время молча смотрит на гладь пруда, после чего коротко кивает.

— Для кого?

— Да для всех, как мне кажется, — мрачно отзывается он.

Она выглядит совершенно не впечатлённой этим преувеличением, и Гарри чувствует себя мелодраматичным дураком.

— Кэрроу. Нотты. Пий Толстоватый. Амбридж, — он делает паузу. — Малфои.

— Понятно, — говорит она, и, как и всегда, он уверен, что она действительно всё понимает.

— Это будет тот ещё цирк. И самое паршивое, что им плевать на правду. Им нужна красивая, гладкая история и несколько козлов отпущения… просто чтобы люди не приглядывались слишком пристально к ним самим.

— Чтобы создать иллюзию, будто они всё ещё удерживают контроль, — подхватывает Джинни. — Каким бы жалким утешением это ни было.

Он долго молчит, прокручивая в голове её слова, делает ещё глоток из фляжки и смотрит вверх, сквозь листву над головой.

— Иногда кажется… что вообще ничего не меняется.

Джинни подтягивает колено к груди и утыкается в него подбородком.

— Кое-что меняется.

— Да?

Она поворачивается к нему.

— Просто обычно не то, что тебе хочется.

Гарри невольно вспоминает Фреда. Вспоминает Тедди.

— Это точно, — говорит он, снова приподнимая фляжку.

Какое-то время они сидят в тишине, по очереди передавая фляжку друг другу.

— Она спасла мне жизнь, — внезапно произносит Гарри.

— Кто?

— Нарцисса Малфой.

Он умолкает и принимается крутить фляжку в руках, рассеянно проводя большим пальцем по витиеватой букве «Т», выгравированной на металле.

— После того как я… вернулся. Он велел ей проверить, жив ли я. Она соврала, что мёртв.

Джинни застывает рядом с ним, и Гарри вдруг остро ощущает, какой колоссальный пласт их общего прошлого так и остался невысказанным. То, как он мчался по задымлённому двору Хогвартса, как уходил в Запретный лес, унося с собой воспоминание о её поцелуе и зная, что идёт на смерть… Он до сих пор не понимает, что всё это значило. И значило ли хоть что-то вообще.

Он протягивает ей фляжку; их пальцы при этом едва уловимо соприкасаются. Прежде чем поднести горлышко к губам, Джинни делает глубокий вдох. И Гарри внезапно думает, что она захватила её не только ради него, но и для себя самой, прекрасно понимая, что этот разговор превратится в хождение по минному полю.

Он опускает взгляд на свои босые ноги.

— Я знаю, что она сделала это не из жалости ко мне. Ей было абсолютно плевать на мою жизнь. Она просто пыталась спасти Драко, — он до сих пор помнит звук её дыхания у самого своего лица, чувствует въевшуюся в кожу грязь, камни и сухие ветки, больно впивавшиеся в спину. — Это, конечно… это не отменяет того, что они натворили, разумеется. Просто… — Он осекается, не в силах объяснить, почему мысль о грядущих судах так сильно гложет его изнутри.

— Это делает их… людьми? — тихо спрашивает Джинни.

— Да, — выдыхает он. — Наверное.

Она возвращает ему фляжку.

— Ты назвал его Драко.

Гарри кривится, как от зубной боли.

— Он ведь тоже меня спас. В каком-то смысле. Ну, или, по крайней мере, не стал выдавать, когда нас поймали. Если это, конечно, считается.

Он и сам не уверен, считается ли.

— У Малфоев дела при Томе шли, мягко говоря, не очень, — замечает она. — Думаю, Драко вовремя сообразил, что ты — его единственный билет на спасение.

Гарри издаёт короткий, невесёлый смешок.

— Должно быть, эта мысль его просто убивала.

Джинни натянуто улыбается.

— Подозреваю, убивает и по сей день.

Он хмуро смотрит себе под ноги, шаркая босой ногой по земле.

— Я не говорю, что они не заслуживают наказания или последствий. Я просто… — перед его глазами встаёт измученное, осунувшееся лицо Сириуса и дикий ужас в глазах Хагрида, когда того забирали в Азкабан. То, как Хагрид после этого так и не смог до конца стать прежним. — Я не уверен, что они заслуживают гнить в Азкабане только потому, что Министерству приспичило кому-то что-то доказать.

— Так не позволяй им, — отзывается Джинни с такой лёгкостью, словно это самое простое решение на свете и словно он действительно на такое способен.

Гарри не знает, правда ли в её глазах всё выглядит настолько просто… или она просто слишком сильно в него верит. Он поворачивает к ней голову. Спустя мгновение она тоже поднимает глаза, и они долго смотрят друг на друга. Здесь, рядом с ней, наступает один из тех редких моментов, когда кажется, что со всей этой жизнью можно хоть как-то совладать.

Гарри и сам не понимает, в чём причина — в алкоголе, в её близости или в этой внезапно проснувшейся храбрости, — но он протягивает руку и осторожно заправляет непослушную прядь волос ей за ухо.

— Гарри… — едва слышно шепчет она.

— Я ужасно скучал по тебе, — признаётся он, и слова будто сами, помимо его воли, срываются с губ. — Иногда я доставал карту… просто чтобы убедиться, что ты там, что ты существуешь.

Теперь она уже не отводит глаз. Её взгляд медленно опускается к его губам, а рука поднимается, касаясь его рукава — сквозь ткань Гарри чувствует тепло её пальцев.

Он чуть меняет положение руки, позволяя своей ладони лечь на её щеку.

Джинни прерывисто вздыхает, но не отстраняется, и Гарри наклоняется ближе. Но за долю секунды до того, как его губы должны коснуться её губ, её тело внезапно пронзает судорожное напряжение, а пальцы на его руке мёртвой хваткой сжимают ткань.

Она резко отпрянула. На её лице проступает паническая тревога, а дыхание становится тяжёлым и частым, словно ей резко перестало хватать воздуха.

— Джинни?

— Прости, — выдыхает она, упираясь ладонью ему в грудь и слабо отталкивая от себя. — Пожалуйста, прости меня.

Он откидывается назад, давая ей пространство, но она уже судорожно вскакивает на ноги.

— Джинни… — снова зовёт он совершенно потерянным голосом, абсолютно не понимая, что сделал не так, и тоже поднимается. — Что…

— Прости, — повторяет она.

И тут же уходит — быстрыми шагами, словно изо всех сил сдерживается, чтобы не броситься бежать.

Он остаётся на месте, провожая её взглядом, пока она не скрывается в доме. На душе у него скверно: он чувствует себя уязвлённым, сбитым с толку и слегка смущённым. Только когда пальцы натыкаются на холодный металл, Гарри осознаёт, что всё ещё сжимает в руке её фляжку. На миг его охватывает непреодолимое желание с размаху запустить её в пруд. Но вместо этого он садится обратно на траву и допивает остатки, угрюмо наблюдая за тем, как солнце медленно тонет за горизонтом.

Это не помогает.

* * *

Всё пахнет дымом.

Кажется, он намертво въелся в её волосы и одежду. Но даже после того, как Джинни подолгу стоит под горячим душем и трижды промывает голову, этот запах всё равно обжигает ноздри, преследуя её, куда бы она ни пошла.

От него не скрыться.

Потому что никакого чёртова дыма нет. Она это прекрасно знает.

Это глупо и нелепо, она обязана быть выше этого. Выше того, чтобы разваливаться на части просто потому, что кто-то хочет её поцеловать. Потому что она хочет кого-то поцеловать.

Мир вокруг снова слегка поплыл, и она выбирается из постели. Ей до безумия стыдно, что она так позорно потеряла контроль. Нельзя допустить, чтобы это повторилось.

Усевшись на диванчик у окна, Джинни поджимает под себя ноги и сосредотачивается, пытаясь обрести хотя бы видимость контроля. Она тратит время на то, чтобы заново оценить свои барьеры, свои осмотрительно возведённые стены, проверяя, всё ли на месте. Прочно. Надежно. Неприкосновенно.

«Неприкасаемых не бывает».

Когда она наконец спускается на кухню к завтраку, то из последних сил внутренне собирается, готовясь встретить Гарри. Твердит себе, что справится со всем этим.

Но его там нет.

Джинни накрывает мощная волна облегчения, и от этого она чувствует себя только паршивее.

— Доброе утро, — отзывается Гермиона, сидящая за столом рядом с Роном.

— Привет, — бросает она, направляясь к плите и накладывая себе порцию овсянки.

Джинни опускает взгляд на миску, и это зрелище мгновенно возвращает её в то самое первое серое утро в Хогвартсе. Она закрывает глаза, судорожно втягивая воздух. «Соберись».

— Тебе тут что-то пришло по почте, — говорит Гермиона.

Джинни открывает глаза и оборачивается к столу.

— Да? — спрашивает она, искренне благодарная за любую возможность отвлечься. Наверное, от Ханны или Николы.

Гермиона протягивает ей письмо, присаживаясь за стол рядом с Роном. Джинни без особого любопытства бросает на конверт беглый взгляд, пока не видит адрес, написанный знакомой рукой. Почерком, которого она не видела почти год.

Кажется, всю ее грудь изнутри распирает от тяжелого, давящего напряжения.

— От кого оно? — спрашивает Рон, наклоняясь ближе, чтобы рассмотреть конверт.

— От Смиты, — произносит Джинни, с трудом выталкивая из себя это имя.

Гермиона с интересом поднимает глаза.

— Это первые вести от неё?

Она кивает, крепче сжимая пергамент, отчего тот слегка шуршит и мнется в пальцах.

— Ну и отлично, — отзывается Рон, перегибаясь через стол, чтобы стащить кусочек бекона с тарелки Гермионы, и тут же отправляет его в рот. — Чего же ты его не открываешь?

— Да, конечно, — говорит Джинни. С письмами ведь именно так и поступают, верно?

Она очень осторожно поддевает пальцем печать; сургуч с треском раскалывается. На мгновение строчки плывут у неё перед глазами, прежде чем наконец обрести четкость.

«Дорогая Джинни…»

А затем она просто читает строчку за строчкой, жадно впитывая каждое слово. «У нас всё хорошо. Прости, что не рисковала написать раньше».

— С ней всё в порядке, — на одном выдохе выпаливает Джинни, чувствуя, как к голове приливает легкость, похожая на опьянение. — С ней и её семьей всё в порядке. Они жили у дальних родственников какого-то друга. В местечке под названием Таванг.

Гермиона хмурится.

— Это же где-то в Гималаях, если я не путаю?

Джинни неопределенно пожимает плечами. Это можно разузнать и позже. Сперва нужно прочесть остальное. Она читает дальше и дальше, и минутная легкость внутри стремительно сменяется свинцовой тяжестью.

— И когда она возвращается? — спрашивает Рон.

Джинни дочитывает письмо до конца, чувствуя, как почва под ногами опасно ускользает.

«С любовью, Смита».

— Она не вернётся.

— Что? — переспрашивает Гермиона.

Джинни старается замереть и не совершать ни единого движения.

— Судя по всему, её мама получила новую должность. А Смита уже год как учится по отличной четырёхлетней программе на целителя. Она останется там, чтобы закончить обучение.

Сложив письмо, она аккуратно вкладывает его обратно в конверт, словно на это простое действие, как и на то, чтобы просто продолжать дышать, у неё сейчас не уходят все до единого силы.

Она поднимается.

— Так оно и к лучшему, пожалуй.

Ведь так и есть, верно?

— Она же твоя лучшая подруга! — возмущается Рон. — Как ты можешь говорить такое?

Джинни резко сжимает челюсти, силой воли загоняя рвущийся наружу, удушающий ком эмоций обратно, глубже, вниз, на самое дно. Мерлин, куда делась её жесткая дисциплина?

— Потому что вернуться назад получается далеко не всегда, — выплевывает она. — Иногда нужно просто продолжать идти вперёд. Даже если ради этого приходится оставлять что-то позади.

Она разворачивается, намереваясь сбежать в безопасное уединение своей комнаты, и натыкается взглядом на Гарри — тот стоит в дверном проеме и слушает. Он смотрит на неё в ответ, но она не способна разобрать выражение его лица: она слишком занята борьбой с новой волной удушливого дыма и паники, стремительно поднимающейся внутри.

«Чёртов герой».

— Это ужасно бесчувственно с твоей стороны, — раздается голос Рона где-то позади.

Она невольно вздрагивает. Оборачивается, чувствуя, как грудь затапливает что-то яростное, злое и совершенно невыносимое.

— Не смей думать, Рон, будто тебе известно хоть что-то о моих чувствах, — чеканит она. Голос звучит настолько жёстко и холодно, что она едва узнаёт в нём собственный.

Опустив лицо, она направляется к лестнице. Гарри без единого слова отступает в сторону, освобождая ей дорогу.

Джинни взлетает по ступеням, не замедляя шага, пока за её спиной наконец не захлопывается дверь. Прижавшись к ней спиной, она тяжело, прерывисто дышит, а в кулаке всё так же сминается намертво зажатое письмо.

* * *

После полудня она через камин отправляется в дом Тобиаса. Он не такой огромный, как особняк тетушки Мюриэль, но в нём царит то же приглушенное, гнетущее ощущение, словно сами стены отчаянно хотят закричать обо всем, что осталось невысказанным. Ей невыносима мысль о том, что он заперт здесь день за днем.

Домовой эльф встречает её и провожает вверх по лестнице к комнате Тобиаса.

— Мастер Тобиас, — произносит эльф, приоткрывая дверь. — К вам посетитель.

Тобиас сидит за своим столом перед раскрытой книгой. Он поворачивает голову в её сторону.

— Привет, Джин.

— Привет, — отвечает она, подходя ближе и запечатлев быстрый поцелуй на его щеке. — Ты хорошо выглядишь.

Он скептически приподнимает бровь.

— Неужели?

— Конечно, — говорит она, не решаясь встретиться с ним взглядом. — Что читаешь?

Он фыркает.

— Не нужно ходить вокруг да около, Джиневра. Мне тоже пришла сова.

Джинни с тяжелым вздохом опускается на край его кровати.

— Ты ведь не удивлена, — замечает Тобиас.

— Нет, — признаёт она.

Но то, что новость не застала её врасплох, вовсе не уменьшает боль. Даже если у неё нет на эту боль никакого права. Смита ведь не сделала абсолютно ничего плохого.

Джинни всматривается в Тобиаса, пытаясь разглядеть хоть какие-то эмоции за его безучастным лицом. Пытается понять, чувствует ли он себя преданным или брошенным.

Она подаётся вперёд, касаясь пальцами края его стула.

— Если бы она только знала…

— Это ничего бы не изменило, — перебивает он.

— Ты не можешь знать наверняка.

Он издает презрительный смешок.

— Это тебе не сказка. Она не вернется, не поцелует меня, и моя гребаная нога от этого заново не вырастет.

Джинни чувствует, как этот удар попадает куда-то очень, очень глубоко.

— Да, — тихо соглашается она. — Пожалуй, не вырастет.

Чтобы не дать мыслям сорваться в привычную крутую спираль, она заставляет себя смотреть на пальцы Тобиаса, рассеянно перебирающие страницы книги.

Тобиас с тяжелым вздохом откидывается на спинку стула.

— Есть кое-что еще.

— Что? — спрашивает она, снова переводя на него взгляд. Как вообще может быть что-то ещё?

— Родители увозят меня на континент. Послезавтра. Мы едем все вместе. Говорят, в Праге есть волшебник, который делает лучшие протезы в мире. Якобы ощущаются точь-в-точь как настоящие. И даже лучше.

Джинни чувствует, как это известие бьет по ней, словно осязаемое заклятие.

Он уезжает.

«Может, для него так будет лучше», — напоминает рациональная часть мозга, но именно в эту секунду она с ужасом понимает, насколько сильно зависела от него все эти месяцы. Навещала, добивалась, чтобы с его имени сняли обвинения, поддерживала, как могла, тайком таскала книги… Она отчаянно цеплялась за это изо дня в день, просто чтобы заполнить пустые часы. Это было единственным во всей жизни, с чем она чувствовала себя способной справиться.

«Не уезжай», — хочется крикнуть ей.

— Джин…

— Со мной всё в порядке, — лжет она, и слова вылетают быстрее, чем она успевает их обдумать.

— Нет, не в порядке, — произносит он, наконец начисто разбивая её блеф. — Ты чертовски далека от того, чтобы быть в порядке.

Ее кулаки судорожно сжимаются.

— Я буду в порядке.

Она со всем справится.

Тобиас устало вздыхает и качает головой; на измученном лице проступает горький цинизм.

— Из этой передряги тебе не выбраться ни планами, ни стратегиями, — он берет её за руки, крепко сжимая пальцы и не давая отстраниться. — Из всего этого никогда не выйдет ничего, кроме сплошного кошмарного хаоса, и ты сама это прекрасно знаешь.

Джинни кажется, что она больше не может сделать ни одного вдоха.

— А теперь обними меня на прощание, ладно?

Она прижимается к нему, до боли прикусив изнутри губу — так сильно, что на языке выступает солоноватый привкус металла.

На кухне Гермиона помогает маме пополнять семейные запасы зелий.

— Дорогая, не могла бы ты принести мне разбавленный бундимун? — просит Молли.

— О, да, конечно, миссис Уизли, — откликается Гермиона и поспешно убегает в аптекарскую кладовую за банкой.

Нахмурившись, Джинни наблюдает за ними со стороны. Весь вечер они подчёркнуто вежливы друг с другом, а Гермиона, казалось, из кожи вон лезет, чтобы оказаться полезной.

— Что тут вообще происходит? — вполголоса спрашивает Джинни у сидящего напротив Рона.

У того мгновенно розовеют уши.

— Э-э… Мама, кажется, застукала нас, когда мы… ну, целовались.

Джинни не знает, то ли рассмеяться, то ли поморщиться от неловкости.

— Представляю, как это было весело.

— «Весело» — совсем не то слово, которое я бы подобрал.

— И что, она даже не кричала?

Рон уныло качает головой.

— В том-то и дело, что нет. Просто теперь всё время… вот так.

В голову Джинни закрадывается довольно жуткая догадка о том, над какими именно снадобьями они сейчас работают вдвоем.

— Погоди, она ведь не пыталась завести с тобой Тот Самый Разговор?

Рон со стоном роняет голову на стол.

— Мерлин… — выдыхает Джинни, сочувственно похлопывая брата по плечу.

— По-моему, Гермиона теперь вообще никогда не сможет смотреть мне в глаза.

Джинни фыркает,

— Может, в этом и заключался коварный мамин план с самого начала.

— Рон? — окликает Молли.

Он тут же вскидывает голову.

— Да, мам? — отзывается он, перенимая у Гермионы эстафету идеальной вежливости.

— Гарри всё ещё в Хогвартсе?

— Ага, — подтверждает Рон, явно радуясь возможности сменить тему. — Сказал, что ему нужно закончить там какое-то последнее дело.

— Он же себя так снова в больничную койку загонeт, — причитывает Молли.

— Ну, — вздыхает Рон, — ты же знаешь Гарри. Если он решил помочь, его уже не отговоришь.

Джинни чувствует укол вины, прекрасно понимая, что Гарри задерживается в Хогвартсе совсем по другой причине. Ей так и не представилось случая поговорить с ним, за последние пару дней она вообще его почти не видела. Честно говоря, в глубине души она даже рада. Один лишь взгляд на него отзывается в груди невыносимым, распирающим давлением — словно волна, которая вот-вот обрушится и похоронит её под собой.

Она не глупа и понимает, что сделала ему больно, хотя это последнее, чего ей хотелось. Она знает, что обязана как-то объясниться, просто поговорить. Но если она сама не может разобраться в собственном хаосе, то как растолковать всё ему?

«Прости, но от одной мысли о поцелуе с тобой я чувствую, что тону».

Да уж, это бы всё сразу исправило.

Она так старалась. Так отчаянно пыталась быть той, в ком он нуждается. Но Тобиас прав: это не сказка.

Опустив взгляд на зажатое в руках письмо, Джинни глубоко вздыхает. Посвистывание огня, звон флаконов и бульканье кипящей жидкости — всё это должно умиротворять своей привычностью, и она честно пытается успокоиться.

«Добрались в целости и сохранности. Меня уже успели притащить к трем разным колдунам, которые тыкали в меня, осматривали и вещали замогильными, торжественными голосами, будто я покойник. Лето предстоит долгое».

Едва наступил июнь, а впереди уже тянутся бесконечные, тягучие недели. Сильнее пугает разве что необходимость возвращаться в Хогвартс. Джинни никак не может понять, чего ей хочется больше: чтобы время замерло или, наоборот, помчалось вскачь. А по-хорошему, ей просто не хочется находиться там, где она находится в любую данную секунду.

Тряхнув головой, она снова пробегает глазами строчки. Она добирается примерно до середины, когда посреди привычных кухонных испарений отчетливо улавливает чужеродный шлейф.

Сумеречная камасия.

Слабый, едва заметный запах, потянувшийся от котлов с зельями, без предупреждения забивает ноздри — плотный, густой, удушливый. Он перекрывает горло и оседает в легких.

Она резко отстраняется, едва не опрокидывая стул. Грудь вздымается в отчаянной попытке урвать хотя бы глоток воздуха.

Она не может дышать.

Джинни резко отшатывается от стола. Грудь судорожно вздымается в бесплодных попытках поймать воздух, но легкие будто заблокированы. Посторонние звуки и жуткие привкусы проникают в сознание, мешаясь с удушливой гарью. Этот гул закладывает уши, и в то же мгновение Джинни переносится туда. Назад.

Она знает, твердо знает, что всё это не по-настоящему, но тело не слушается, разум отказывает. Вокруг слишком много дыма, слишком много криков и этот невыносимый, резкий металлический запах крови. Ей нельзя здесь оставаться. Нельзя.

«Ну всё, ты доигралась, Уизли!»

— Джинни? — зовет кто-то, касаясь её плеча.

Она испуганно отшатывается и натыкается на встревоженный взгляд Рона.

— Ты в порядке?

— Я в норме, — умудряется выдавить она. Выдавить так, словно у неё не темнеет в глазах и она не борется насмерть за каждый глоток воздуха.

Рон хмурится.

— Всё хорошо, — повторяет она и, покачиваясь, поднимается на ноги, хотя пол перед глазами угрожающе плывет. — Я просто… пойду к себе.

Она неопределенно взмахивает зажатым в кулаке письмом, словно пытаясь им оправдаться, и поспешно сбегает из кухни, пока ноги её еще слушаются.

А запах всё не уходит.

* * *

Гарри просыпается как от толчка, спросонья едва не выронив палочку, и судорожно сжимает её в пальцах, пытаясь сориентироваться. Поднявшись на ноги, он оглядывается по сторонам. В гостиной темно, всё вокруг привычно и знакомо. Он замирает, напряженно вслушиваясь, но поначалу до него доносится лишь частый, глухой стук собственного сердца.

За окном — ни души, ведущая к «Норе» тропинка абсолютно пуста.

Позади раздается тихий, приглушенный лязг. Гарри поворачивает голову, понимая, что звук идет со стороны кухни. «Просто кто-то решил перекусить посреди ночи», — успокаивает он себя, опуская палочку.

Опасаться нечего.

И все же сон как рукой сняло, адреналин по-прежнему стучит в висках. Он осторожно подходит к дверному проему — просто посмотреть, кому еще не спится в такой час. За Роном водилась привычка бродить по дому глухими ночами.

Но это не Рон.

У раковины спиной к нему стоит Джинни, рыжие волосы рассыпались по плечам.

Ее не было за ужином, так что вполне логично, что она проголодалась. Вот только к еде она даже не притронулась. С тех пор как Гарри за ней наблюдает, она не сделала ни единого движения. Кажется, она просто неподвижно смотрит в темное окно.

Проходит еще одна бесконечная минута. Гарри уже открывает рот, чтобы окликнуть её, но вовремя передумывает. Если она сознательно пропустила ужин, лишь бы с ним не сталкиваться, то вряд ли обрадуется, если он прервет её ночное уединение. Да и сам он, если честно, не горел желанием устраивать встречи. Он не то чтобы злится. Просто кому захочется лишний раз крутиться возле девчонки, перед которой выставил себя полным кретином? Наверное, когда-нибудь эта обида и неловкость пройдут, но явно не сегодня.

Он пытается так же тихо отступить назад, но, зная редкую «любовь» вселенной к его персоне, неудивительно, что половица под его весом издает пронзительный скрип.

Гарри морщится, но Джинни пугается сильнее: она резко поворачивается и задевает локтем стакан, стоявший на самом краю столешницы. Тот вдребезги разлетается на полу, во все стороны брызжет молоко. Джинни с коротким вскриком отскакивает назад.

Гарри мысленно чертыхается.

— Прости, — произносит он. — Я не хотел тебя напугать…

Джинни смотрит на него широко раскрытыми, испуганными глазами, прижимая ладонь к груди и пытаясь отдышаться. Один её взгляд скручивает всё у него внутри в безумный клубок эмоций.

Она качает головой.

— Нет, я…

Её взор снова падает на молоко, медленно растекающееся по полу. Джинни судорожно втягивает воздух, часто-часто моргает, и на миг кажется, что она вот-вот разрыдается.

— Знаешь, что самое паршивое во всём этом? — спрашивает она дрожащим голосом.

— Что? — отзывается он, чувствуя странное оцепенение, словно не в силах отвести от неё глаз, даже если бы захотел.

— Даже после всего, что произошло… я всё ещё не могу взять в руки палочку.

Она тихонько смеётся — коротко, почти истерично, и Гарри окончательно теряется. Он совершенно не знает, как вести себя с этой версией Джинни, которая выглядит такой беззащитной и надломленной.

Джинни тем временем опускается на колени, собираясь подобрать осколки.

— Стой, — бросает он резче, чем собирался. Джинни вздрагивает, и поднятое было стекло со стуком падает обратно на пол.

Гарри заставляет себя сделать глубокий вдох и смягчить тон.

— Просто… ты можешь пораниться.

Он подходит ближе и тоже опускается на колени перед лужей.

— Давай я. Ладно?

После долгой паузы Джинни кивает, садится на пятки, а затем поднимается и отступает на шаг. Гарри без труда восстанавливает стакан заклинанием, но сознательно медлит, принимаясь затирать пролитое молоко.

От двери доносится тихое:

— Прости.

Он качает головой, не оборачиваясь к ней.

— Это я виноват, подкрался со спины.

— Я не про стакан, Гарри, — произносит она с лёгким, едва уловимым раздражением.

«Ну конечно», — думает он. И внутри снова вскипает знакомый коктейль из неловкости и разочарования.

Он поднимается и ставит стакан в раковину.

— Всё нормально, — отвечает он, надеясь: если уж этот разговор неизбежен, то удастся свернуть его как можно быстрее. — Если для тебя это ничего не значило… что ж, ладно. Ничего страшного.

С его точки зрения, ворошить прошлое нет никакого смысла. Он-то дурак решил, будто их поцелуй на опушке леса что-то значил. Но, очевидно, он просто выдал желаемое за действительное. Дело житейское.

Но Джинни, судя по всему, не собирается оставлять это просто так.

— Ты сказал, что следил за мной по карте, — произносит она.

Разумеется, было бы слишком наивно надеяться, что они оба притворятся, будто ничего не было. И все же он никак не может взять в толк, зачем она снова поднимает эту тему, зачем тычет этим ему в лицо.

— А у меня карты не было, — добавляет она.

Гарри хмурится и оборачивается. Она стоит у плиты, скрестив руки на груди, и смотрит прямо на него.

— В каком смысле?

— У меня не было точки с твоим именем. У меня вообще ничего не было.

И этот удар приходится точно под дых.

— Я знаю, — роняет он после тяжелой паузы. Разве ему нужно очередное напоминание о том, что он их бросил?

Она упрямо вскидывает подбородок.

— Поэтому я попыталась забыть.

«Потому что вернуться назад получается далеко не всегда».

— Вот как? — выжимает он из себя, чувствуя, как в груди разливается глухая боль.

Она лишь пожимает плечами,

— Так казалось… безопаснее.

Против такой логики не попрешь. Разве не он сам признался, что с его стороны было верхом эгоизма целовать её тогда, прошлым летом? Прекрасно зная, что, скорее всего, уходит в один конец. И это ведь еще до того, как за его голову назначили награду в десять тысяч галлеонов, и уж точно до того, как он в очередной раз убедился: самые близкие ему люди всегда страдают или гибнут. Но даже понимая это, невыносимо тошно слушать разложенные по полочкам причины, почему он ей больше не нужен.

— Поэтому я пыталась забыть, — безжалостно продолжает она. — И теперь я даже вспомнить не могу, кем была до того, как всё началось. До того, как ты ушел.

Иногда она всё еще кажется ему прежней Джинни, которую он помнит, а иногда… Да, она изменилась. Он и сам стал другим. Но это не значит, что он не хочет вернуть всё на круги своя. Он бы душу отдал за возможность притвориться, будто этого проклятого года никогда не было. Просто взять и продолжить с того же места, где они остановились.

Но, очевидно, этому не бывать.

— Всё нормально, — повторяет он, словно если произнести это достаточно часто, он сам поверит в свои слова, будто они смогут хоть немного притупить боль.

Она раздраженно вздыхает.

— Хватит это повторять. Ничего не нормально.

Гарри чувствует, как внутри закипает злость. Всё, что он так упорно пытался затолкнуть поглубже, теперь лавиной рвется наружу.

— Тогда скажи мне, в чем дело, Джинни! — вскипает он, делая шаг вперед. — Скажи, что я, по-твоему, должен сказать? Потому что я, черт подери, понятия не имею!

Она испуганно отшатывается, и Гарри тут же снова чувствует себя последним идиотом. Но чего она от него ждет, в конце-то концов? Что он будет смирно стоять и слушать, как она ведет подсчет всему, что он умудрился разрушить?

Она даже смотреть на него не может.

Гарри устало потирает лицо ладонью.

— Джинни… — срывается с его губ. Ее имя звучит как полный разочарования вздох.

Она опускает взгляд и медленно качает головой.

— Правда в том… что со мной всё не так.

— Что? — переспрашивает он, уверенный, что ослышался.

— Это-то и страшнее всего. Потому что я ведь хочу этого. Хочу быть той, кого ты… — Она судорожно ловит ртом воздух. — Я хочу поцеловать тебя, хочу быть счастливой, чтобы всё наконец наладилось и мне не приходилось больше ни о чем думать. Но я просто не знаю как. Не знаю, как снова стать прежней, и это несправедливо по отношению к тебе. Вот что ненормально, понимаешь?

Для него это слишком. Слишком сложно, чтобы совладать с хаосом, мгновенно вскипевшим в голове, поэтому он просто заставляет себя смотреть на нее. Вглядеться по-настоящему. Ведь раньше, какой бы ад ни бушевал вокруг, Джинни всегда оставалась его островком спокойствия посреди бури. Непоколебимой. Несломленной.

Но сейчас в ней не осталось ни капли прежней стойкости.

Ее пальцы так сильно впиваются в собственные ладони, словно она удерживает себя из последних сил, лишь бы не рассыпаться на куски.

— Джинни, — произносит он, делая шаг навстречу.

В этот миг им движет единственное желание — всё исправить. Сделать так, чтобы она больше не выглядела столь измученной. Но она выставляет руку, останавливая его, и на ее лице застывает то же выражение, что и тогда у пруда. Почти… паника. Словно она до смерти его боится.

— Прости, — шепчет она. — Прости, что не смогла стать для тебя той, в ком ты нуждался.

Джинни резко разворачивается и бросается прочь. Единственное, что удерживает его от погони — застрявшее перед глазами выражение ее лица.

«Со мной всё не так».

Гарри еще долго стоит посреди кухни, тупо глядя в пустоту, где секунду назад была Джинни, и пытается осознать, что, черт возьми, только что произошло.

* * *

Джинни лежит в постели еще долго после восхода солнца, долго после того, как привычные утренние звуки сначала нарастают, а затем сходят на нет, сменяясь полуденной тишиной. Никто ее не тревожит, даже Гермиона, которая собирается и уходит куда-то вместе со всеми. Она лишь бросает на Джинни взгляды украдкой, от которых ту уже порядком тошнит. То, что она явно сходит с ума, давно превратилось в то, о чем все молчат. Джинни уже сбилась со счета, сколько раз вот так проваливалась в воспоминания и не могла вынырнуть обратно.

Но, судя по тому, что никто не говорит об этом вслух, это просто очередная проблема, которую проще замести под ковёр и сделать вид, будто ее не существует.

«Со мной всё не так».

Наконец признаться в этом вслух принесло бы облегчение, если бы не лицо Гарри в тот момент. Ей стыдно за то, что она так сорвалась, и именно поэтому находиться с ним рядом невыносимо трудно. Стоит ему появиться, и все правила летят к чертям.

Контроль — единственный способ выжить. Но сейчас ее стены, ее защита трещат и осыпаются. Уже несколько дней она, стиснув зубы, упрямо возводит их заново, возвращает всё на свои места, но они кажутся какими-то пористыми.

Хрупкими.

Потому что суровая правда в том, что она не в порядке, и это притворство не работает.

Когда дом погружается в тишину, Джинни выбирается из постели. Распахнув шкаф, она задумчиво смотрит на сундук. Каким-то чудом он уцелел, надежно укрытый в «Салоне», пока сам замок разлетался на куски, а Выручай-комната полыхала адским пламенем изнутри.

Еще одна нелепость, не поддающаяся логике.

Она приподнимает крышку сундука и оказывается совершенно не готова к тому, как резко полыхнет знакомыми запахами — воспоминания мгновенно тянутся за ними шлейфом, утягивая ее внутрь. О Мерлин, на миг ей действительно кажется, будто она пытается вернуться в замок. Это невозможно. И все же неизбежно. Ей нужно быть сильнее.

Стиснув зубы, она дышит исключительно ртом и принимается перебирать мантии и школьные вещи, разыскивая книгу, которую так и не успела вернуть Снейпу. Интересно, что бы он сказал, увидь он ее в таком состоянии?

«Истинный слизеринец никогда не позволяет эмоциям подрывать самоконтроль».

Она обещала ему только одно: не забывать его уроки. Пора собраться.

Перегруппироваться. Вернуться к привычным, надежным шаблонам; назад, к самому началу. Это хоть что-то.

Она поднимает тяжелый фолиант, собираясь сложить всё остальное обратно, но на самом дне, в углу сундука, замечает маленькую деревянную шкатулку. Мир вокруг снова опасно плывет перед глазами.

Опустив книгу на пол, Джинни наклоняется и щелкает замочком. Крышка с тихим стуком откидывается. Там, бережно завернутый в хлопковую ткань, лежит амулет. Тот самый, с помощью которого она подчинила Крэбба и Гойла своей воле.

Она заставляет себя взять его, ощутить пальцами его грубый вес, поймать это омерзительное, липкое ощущение силы и неизбежных последствий, когда темная энергия волной проходится по коже.

Возможно, на самом деле всё куда проще: у нее наконец-то закончились укромные углы, в которых можно было прятаться.

* * *

Джинни дожидается, пока кухня опустеет, чтобы развести небольшой огонь в камине. Шагает прямо в пламя, бросает под ноги горсть летучего пороха и четко произносит:

— Лютный переулок.

Через мгновение она вываливается из камина в полутемное помещение. Здесь почти пусто: лишь несколько человек в тяжелых плащах сгрудились за одним из столов. Она чувствует на себе их взгляды, но никто не шевелится, а лица по-прежнему тщательно скрыты капюшонами. Джинни крепче сжимает в кармане палочку, прекрасно зная, что колдовать ей вообще-то нельзя.

Натянув капюшон глубже на лицо, она быстро пересекает комнату и выходит в переулок. Оказавшись на улице, она оглядывается по сторонам, пытаясь сориентироваться. Из темноты на противоположной стороне выступает карга.

— Сикль на удачу, милочка.

Джинни качает головой, сворачивает налево и идет вперед с таким уверенным видом, словно точно знает путь. Еще три поворота — и перед ней наконец оказывается нужное место. Позолоченная вывеска над дверью небольшой лавки гласит: «Вердигрис»⁽¹⁾.

Дверь открывается с тихим скрипом, и Джинни проскальзывает в темное, уставленное книгами помещение. Она чувствует, как внутри отпускает напряжение при виде девушки за прилавком.

Антония поднимает голову, когда дверь закрывается.

— Джинни, — произносит она, явно не ожидая такой гостьи.

Джинни пытается что-то сказать в ответ, хотя бы просто поздороваться, но горло перехватывает спазмом, и она не может вымолвить ни слова. Последний раз она видела Антонию на похоронах Кэролайн.

Антония обходит прилавок и мягко касается ее плеча.

— Всё в порядке? — спрашивает она, нахмурившись, но, по правде говоря, сочувствие — это последнее, в чем Джинни сейчас нуждается.

— Я могу… — слова вырываются слишком поспешно, она практически выпаливает их: — Я могу одолжить освященный золотой кинжал? Прости, что вообще прошу. Просто у меня сейчас туго с деньгами. И я не уверена, что родители… поймут.

— Конечно, — тут же соглашается Антония, но ее взгляд внимательно скользит по лицу Джинни, словно она пытается отыскать подсказки, объясняющие эту внезапную просьбу. — Подожди здесь.

Она быстро уходит в подсобку и через мгновение возвращается с тонким деревянным футляром.

Джинни принимает его из ее рук.

— А еще… может быть, экземпляр Incantaxa Femella⁽²⁾?

Она замечает, как у Антонии округляются глаза, будто именно этого недостающего фрагмента не хватало, чтобы картинка наконец сложилась. Не говоря больше ни слова, Антония направляется к одной из стеклянных витрин за прилавком и возвращается с томом, обтянутым темно-красным веленем.

— Я у тебя в долгу, — говорит Джинни, пряча книгу и футляр в складках мантии.

— В наших делах это так не работает, — напоминает Антония.

Джинни кивает — разумеется, кто бы сомневался. Она уже разворачивается к выходу, когда Антония крепко перехватывает ее за руку.

— Чаю? — спрашивает та, и в ее пальцах чувствуется непреклонность.

Джинни понимает, что это отнюдь не вопрос.

— Конечно.

Они сидят вместе в глубине лавки добрых полчаса, обсуждая вещи, которые вообще не имеют отношения к Хогвартсу, войне или тайной магии. Антония рассказывает о новой работе Теодоры, о редком трактате, который она безуспешно пытается выследить уже несколько месяцев, и о планах съездить в Париж, чтобы навестить Лукаса.

Джинни просто сидит и слушает эти обыденные, житейские подробности чужих будней, и к тому моменту, когда она поднимается, чтобы уйти, ей кажется, что она снова почти может дышать.

— Джинни… — окликает её Антония уже у самой двери.

Она оглядывается через плечо.

— Ты сделала то, что должна была.

«Необходимый».

Джинни кивает, с трудом сглатывая подступивший к горлу комок.

— Я знаю, что сделала. Но меня не покидает ощущение, что именно эти слова говорили многие люди перед тем, как совершить самые ужасные вещи.

Антонии нечего на это возразить. Она лишь провожает её долгим взглядом.

— Я верну всё, как только смогу, — обещает Джинни.

Антония кивает.

На обратном пути к пабу Джинни пару раз сбивается с дороги, так что проходит около часа, прежде чем она через камин возвращается в «Нору». К счастью, кухня всё ещё пуста. Она поспешно стряхивает с плаща предательский пепел, но не успевает сделать и шага к лестнице, как задняя дверь с грохотом распахивается.

— Её нет в загоне! — буквально влетает на кухню запыхавшийся Рон. Он едва ли не бежит и явно запыхался. Тут его взгляд падает на сестру. — О. Мам! Она здесь.

Молли коршуном влетает на кухню.

— Где ты была?!

Джинни моргает, ошеломлённая её тоном.

— Я навещала подругу в Лондоне.

Но это объяснение ничуть её не успокаивает.

— Одна?! — срываясь на крик, допытывается мать. — И ни одной живой душе не сказав?!

Джинни тяжело вздыхает, стягивая плащ.

— В этом нет ничего такого.

— Ты несовершеннолетняя! — припечатывает Молли, словно Джинни сама могла бы об этом забыть.

— Ничего не случилось, — упрямо повторяет она, вешая плащ на спинку стула и намертво впиваясь пальцами в ткань.

— Это небезопасно!

И на этом всё. Конец. Словно рвется последняя хрупкая нить, сдерживавшая натиск, и внутри Джинни остается лишь клокочущая ярость.

На мгновение ей хочется разнести эту комнату в щепки, крушить стулья и бить тарелки. Хочется, чтобы этот нелепый, тихий, упорядоченный дом выглядел точно так же, как у нее на душе. Она хочет вытолкнуть эту боль из собственного тела; ей кажется, что если бы она могла материализовать свои чувства, закупорить их в бутылку и насильно залить кому-нибудь в глотку в обмен всего на пару мгновений этого смутного, туманного облегчения — она бы сделала это не задумываясь.

Она пошла бы на всё.

— Небезопасно? — почти кричит она. — Да с каких это пор в нашей жизни вообще хоть что-то стало безопасным?!

Они оба шарахаются от нее, но ей плевать. Ей, чёрт возьми, абсолютно всё равно.

— Где были ваши правила и защита в прошлом году? Когда я осталась в этой школе совершенно одна? Когда заработала вот это? — Она тычет пальцем в поблекший синяк на скуле. — Или в любой из пяти раз, когда на меня накладывали Круциатус?!

На кухне воцаряется гробовая тишина. Молли стоит, намертво прижав ладонь ко рту, а ее глаза мгновенно наполняются слезами.

Джинни резко сдергивает плащ со спинки стула.

— Я скажу вам, где они были. Нигде. Их нигде, чёрт возьми, не было! Так что извините, если я не спросила разрешения, прежде чем отлучиться по делу.

Развернувшись, она размашистым шагом выходит из кухни, взлетает по лестнице и со всей силы хлопает дверью спальни.

Она полностью теряет контроль.

* * *

Гарри проводит рукавом по вспотевшему лбу, останавливается на мгновение и пытается оценить масштаб проделанной работы.

Сейчас он находится в одном из самых глухих, заброшенных уголков замка. Все основные жилые зоны уже объявлены свободными от проклятий: Большой зал, больничное крыло, кухни, гостиные факультетов и спальни. Большинство добровольцев теперь сосредоточены на восстановлении и уборке, пытаясь вернуть Хогвартсу пригодный для жизни вид.

По его подсчетам на снятие последних темных чар уйдет не больше двух недель. Он изо всех сил старается заглушить вопрос о том, что станет делать дальше. По крайней мере, впереди еще Запретный лес, с которым тоже придется разбираться.

Он прислоняется к стене. Он устал — той самой изнуряющей усталостью, из-за которой люди обычно теряют бдительность. К счастью, сегодняшние задачи не то чтобы опасные. К несчастью, они слишком монотонные, а потому занять ими голову не получается. Всё становится только хуже, когда Рон возвращается в «Нору», получив сову от Молли — та пишет, что сын ей срочно нужен.

Мысли Гарри то и дело возвращаются к тому, что произошло с Джинни, хотя весь смысл его пребывания здесь как раз в том, чтобы отключить голову и ни о чем не думать. В общем, особого прогресса в работе он сегодня не делает.

Спустя несколько часов Гарри слышит грохот осыпающихся камней и громкое ругательство. Обернувшись, он видит, как сквозь завалы к нему пробирается Рон.

— Чёртова смертельная ловушка, — бурчит тот, осторожно перешагивая через очередную кучу обломков.

— Эй, — откликается Гарри. — Всё в порядке?

— Да, — отвечает Рон, наконец добираясь до него. — Джинни пропала.

— Что? — Гарри резко разворачивается, мгновенно позабыв обо всех делах.

— Да с ней всё в норме, — машет рукой Рон, отмахиваясь от его паники. — Просто ушла к какой-то подруге, но даже не удосужилась предупредить маму.

Гарри волевым усилием заставляет бешено заколотившееся сердце успокоиться.

— О.

Вместо того чтобы продолжить работу, Рон опускается на пол и прислоняется спиной к стене. Гарри хмурится, усаживаясь рядом с лучшим другом.

— В чём дело?

Рон тяжело выдыхает и потирает рукой лицо.

— Чертовы фамильные часы, — говорит он. — Ее стрелка сдвинулась на «путешествует». Ну, знаешь, совсем как…

Совсем как у Фреда.

Гарри глухо ругается сквозь зубы.

— Мама из-за этого жутко разозлилась, — качает головой Рон. — За то, что она несовершеннолетняя и вот так исчезла.

— Могу себе представить, как Джинни это понравилось, — отзывается Гарри. Он кладет локти на колени, рассеянно крутя палочку в пальцах.

Рон вздрагивает.

— Ее просто… прорвало.

Гарри мгновенно вспоминает Молли и боггарта на площади Гриммо. Один за другим падающие на пол дети, которые безучастно смотрят в потолок.

— Да уж. Твоя мама, должно быть, до смерти перепугалась.

— Да не мама, — качает головой Рон. — Джинни.

— Да неужели? — спрашивает Гарри.

Возможно, ему и следовало бы удивиться, ведь всё лето она вела себя так тихо и незаметно, но удивления нет, потому что он слишком хорошо помнит ее вчерашний силуэт в полумраке кухни и то, как от нее буквально исходила взрывоопасная, нестабильная энергия.

— Я уже сто лет не слышал, чтобы она так орала. Она сказала… — Рон осекается, его челюсть судорожно сжимается. — Она сказала, что в прошлом году на нее пять раз накладывали Круциатус.

— Что? — переспрашивает Гарри, мгновенно выпрямляясь как струна.

Рон лишь молча кивает с совершенно осунувшимся лицом. Перед глазами Гарри снова встает лицо Джинни в полумраке кухни.

«Даже после всего, что произошло… я всё ещё не могу взять в руки палочку».

Он не особо задумывался над тем, что именно она вкладывала в это «после всего, что произошло». Да и не то чтобы ему очень хотелось знать.

Рон лениво ковыряет носком ботинка отколовшийся кусок камня.

— То есть я знал, конечно, что у неё бывают эти странные приступы, но никогда не задумывался почему.

— Странные приступы? — переспрашивает Гарри, и вдоль шеи у него начинает расползаться липкое осознание того, что он упустил что-то до глупости важное.

— Ну да, знаешь… в одну минуту она здесь, а в следующую… — Рон неопределенно машет рукой перед лицом. — Словно ее больше нет. Она где-то в другом месте, в каком-то жутком месте. Гермиона говорит, маглы называют это паническими атаками. Будто ты застрял в кошмарном воспоминании и никак не можешь вынырнуть.

— Я этого не знал, — выговаривает Гарри, сильнее впиваясь пальцами в собственные колени.

— А, ну да. Тебя, наверное, просто не было рядом в такие моменты. Считай, крупно повезло. Они ужасны.

Да, его не было рядом. Он торчал тут, в этом гребаном замке.

— Знаешь, — тихо произносит Рон, — несмотря на всё, что нам тогда рассказывал Невилл, я, кажется, всё равно подсознательно считал, что им здесь было легче. Ну, понимаешь… полегче, чем нам в бегах. Каким же нужно быть кретином, чтобы так думать.

— Да уж, — отзывается Гарри, потому что он и сам виноват в точности в том же, разве нет?

Рон откидывает голову назад, прижимаясь к каменной кладке и глядя куда-то вверх, на замок.

— Что же здесь происходило?

Гарри качает головой.

— Я не знаю.

Рон поворачивается к нему, и выражение его лица кажется совсем беспросветным.

— Не могу отделаться от мысли… Я ведь оставил её здесь одну.

Гарри резко подается вперед и крепко сжимает плечо Рона.

— Мы все её оставили.

И Гарри — больше всех.

* * *

В тот вечер Джинни не спускается к ужину.

Гарри не особо удивлен. И, возможно, даже испытывает легкое облегчение — пусть даже понимает, каким же придурком это его выставляет. Он просто не уверен, что сможет смотреть ей в глаза и не вспоминать о Круциатусе, не думая ежеминутно о том, где он сам шлялся, пока ее здесь пытали. Или, что еще хуже, не гадая, какова вероятность того, что всё это произошло исключительно из-за него.

Так было… безопаснее.

— Как там Джинни? — спрашивает Рон, нарушая довольно тягостное молчание за столом.

Молли весь вечер сама не своя и сейчас даже не поднимает глаз от тарелки, чтобы ответить на вопрос сына.

Артур протягивает руку и накрывает ее ладонь своей.

— Твоя сестра решила какое-то время пожить у Билла и Флёр, — говорит он. — Она уезжает завтра утром.

Рон так и застывает с открытым ртом от изумления.

— Погодите. Вы что, отсылаете ее?

— Она сама попросила отпустить ее, — резковато отвечает Молли. — И мы не стали возражать.

— Но почему? — настаивает Рон.

— Об этом тебе придется спросить у самой Джинни, — отрезает мать.

Артур легонько сжимает руку жены.

— Всё утрясется. Вот увидишь.

Гарри опускает взгляд на свою тарелку, но аппетит пропадает окончательно.

После ужина он выходит вслед за Роном в сад, и добрый час они молча швыряют гномов через изгородь, пока Гермиона сидит на траве неподалеку. Рон непривычно замкнут, и Гарри не лезет к нему с расспросами, потому что всё равно без понятия, что сказать в ответ.

Когда наконец сгущаются сумерки, Гарри замечает, что Гермиона упорно пытается поймать его взгляд. Ему требуется пара секунд, чтобы сообразить: она хочет остаться с Роном наедине, просто не знает, как вежливо попросить Гарри уйти.

Гарри отряхивает руки от земли.

— Пожалуй, пойду в дом, — говорит он.

Гермиона благодарно ему улыбается.

— Спокойной ночи, Гарри.

Хлопнув Рона по плечу, он оставляет их вдвоем и направляется к «Норе». Он застывает на первой лестничной площадке, глядя на закрытую спальню Джинни. Порывается подойти и постучать, но понятия не имеет, что скажет и захочет ли она вообще его видеть.

Переминаясь с ноги на ногу, он заставляет себя собраться с духом — надо хотя бы попрощаться. Сделав шаг вперед, он стучит прежде, чем успевает передумать. Ждет, но за дверью царит глухая тишина. Гарри не знает, то ли она намеренно игнорирует его, то ли уже крепко спит.

Развернувшись, он идет в комнату Билла, забирает свои вещи и уныло плетется наверх, в ванную.

В доме тихо, все остальные уже легли.

Он только протягивает руку к дверной ручке, как дверь открывается прямо перед его носом. И Гарри оказывается лицом к лицу с Джинни. Она в легком домашнем халате, влажные волосы прядями свисают вдоль лица.

Она испуганно втягивает воздух, явно не ожидая встретить его здесь.

— Прости, — поспешно говорит Гарри. — Я не знал, что здесь занято.

Она качает головой.

— Нет, — выдавливает она. — Всё в порядке. Мне не следовало…

Она осекается, и Гарри подсознательно гадает, чего именно ей «не следовало». Открывать дверь? Выходить из ванной в собственном доме?

Джинни бросает на него быстрый взгляд и тут же отводит глаза. Только тут до Гарри доходит, что он так и стоит на пороге, полностью загородив ей выход.

— Я сейчас… — бормочет он, торопливо отступая в сторону и освобождая ей дорогу.

— Спасибо.

Они обмениваются неловкими улыбками и наконец проходят мимо друг друга.

«Ну, это было… замечательно», — думает Гарри, поморщившись.

— Гарри, — вдруг окликает она.

Он оборачивается.

— Да?

— Не знаю, говорила ли мама, но…

— Ты уезжаешь в «Ракушку», — заканчивает он за нее.

Она кивает.

— Завтра рано утром. — Она одаривает его вымученной улыбкой. — Мне… мне не хотелось исчезать, не попрощавшись.

— Конечно, нет, — отвечает он. — Это по моей части.

Джинни хмурится.

Гарри пытается улыбнуться, представив это как безобидную шутку, но сомневается, что она купилась.

— Надеюсь, ты хорошо проведешь время.

Теперь она смотрит на него так, будто он окончательно лишился рассудка.

— Это не совсем такая поездка, Гарри.

Ну конечно. Чёрт возьми, разумеется, не такая.

Гарри ненавидит эту неловкость, повисшую между ними, особенно потому, что всё это — целиком и полностью его вина. Он не знает, что сказать, кроме дурацкого: «Прости, что не заметил, как тебе тяжело».

Джинни отступает на несколько шагов, и ему точно не кажется — на ее лице застыло легкое разочарование.

— Пока, Гарри.

Он смотрит ей вслед, но, не в силах сдержаться, выпаливает.

— Ты ведь уезжаешь не из-за меня, правда?

— Что? — она резко оборачивается.

— Потому что мне не обязательно здесь оставаться.

Он мог бы вернуться на Гриммо. Или разбить палатку в Хогвартсе вместе с остальными добровольцами. Или снять комнату в «Дырявом котле».

— Гарри, — выдыхает она с раздражением. — Мир больше не вертится вокруг тебя. Уже нет.

Он невольно вздрагивает, словно от удара. Ее плечи опускаются, она на мгновение прикрывает глаза.

— Прости. Я не это имела в виду.

— Нет, — глухо отвечает он. — Ты права.

Разве не этого он всегда хотел? Чтобы всё наконец перестало быть о нём?

Она не сразу уходит, и Гарри всё-таки находит в себе силы спросить о том, что мучает его уже долгое время. Он почти уверен, что не хочет слышать ответ, но ему нужно знать. Он устал от постоянных недомолвок и ошибок.

— Что тогда произошло? Там, у пруда, когда я пытался тебя поцеловать?

Джинни вздрагивает. Он уже приготовился к тому, что она развернется и убежит, но вместо этого она лишь плотнее запахнула халат на груди и на миг зажмурилась, словно пытаясь собрать мысли воедино.

— Я почувствовала запах дыма, — наконец произносит она.

Это последнее, что он ожидал услышать.

— Что?

Она облизывает пересохшие губы, глядя куда-то в пол рядом с его ногами.

— Это был дым… и то поле… и тела. И ты, идущий в этот грёбаный лес. И я просто… — Она снова зажмуривается. — Я не могла дышать.

«Боже», — думает Гарри.

Она выглядит почти злой на саму себя.

— Я знаю, что это глупо.

— Вовсе нет.

Это ужасно, мучительно, это сбивает с толку, но точно не глупо.

Джинни встречается с ним взглядом — твердым, холодным.

— Но с тобой ведь такого не бывает, правда?

Он понятия не имеет, что на это ответить, потому что она говорит так, словно считает себя слабой из-за этого страха. Он беспомощно пожимает плечами.

— Наверное, я просто… не позволяю себе об этом думать.

— И это работает? — спрашивает она. — Потому что, кажется, мои желания всё равно ни на что не влияют.

Гарри думает о том, как же он ошибался. Джинни стоит перед ним в полумраке, извиняясь за то, что не может быть такой, как ему нужно.

— А как же «Ракушка»? — спрашивает он.

— Что?

Она сразу настораживается.

— Ты сама этого хочешь?

Потому что дело не в том, что нужно ему. Может быть, всё-таки дело в том, что нужно ей.

Она молчит, долго и внимательно разглядывая его, и наконец отвечает:

— Да. Я хочу этого.

— Ладно. Вот и отлично.

— Правда? — Она смотрит на него в полном недоумении.

Гарри кивает.

— Я просто… я буду здесь, когда ты вернешься. Хорошо?

Теперь в ее глазах больше нет ни страха, ни паники — лишь нечто такое, на что почти больно смотреть. Она кивает, прикусывая нижнюю губу.

— Хорошо.

Он тоже кивает, одаривает ее ответной улыбкой и разворачивается в сторону ванной.

— Гарри?

Он останавливается и оглядывается.

— Да?

— Ты… ты мог бы кое-что для меня сделать?

— Конечно.

Она долго смотрит на него, а он изо всех сил старается не ежиться под ее пристальным, изучающим взглядом.

— Просто… перестань спать в гостиной, ладно?

Он хочет спросить, откуда она об этом знает, но это не имеет значения — Джинни всегда лучше других чувствовала, что происходит вокруг.

— Да, хорошо.

Похоже, этот ответ ее удовлетворил: она неуверенно улыбается и исчезает, быстро спускаясь по лестнице.

Гарри долго смотрит ей вслед, пока наконец не заходит в ванную и не закрывает за собой дверь.

В воздухе висит легкий цветочный аромат.

---

1) Вердигрис / Verdigris может переводиться на русский язык как патина, малахит, медянка. Это название относится к зеленому или сине-зеленому слою, образующемуся на медных и бронзовых изделиях в результате коррозии.

Вернуться к тексту

2) Incantaxa, вероятно, производное от латинского: incantare (лат. «заклинать, колдовать»), можно интерпретировать как «заклинание» или «магическая формула». Femella от лат. femella «женщина», «девушка», можно интерпретировать как «женский дух», «сущность».

Вернуться к тексту

Коттедж «Ракушка» расположен на живописном участке побережья, уютно устроившись среди невысоких, пологих песчаных дюн. Здесь нет соседей в пределах видимости — только Билл, Флёр, крикливые стаи чаек и шум прибоя.

Джинни никогда не бывала в месте, где одновременно так шумно и так пусто.

Она устраивается в небольшой комнате на верхнем этаже с видом на океан. Билл весь день на работе, зато Флёр с искренней радостью суетится вокруг нее. Джинни не возражает: мысль о необходимости принимать хоть какие-то решения самой кажется слишком тягостной, чтобы вообще об этом думать. Ей кажется, она была бы не против просто до конца своих дней сидеть и смотреть в это окно.

Флёр открывает ее чемодан, достает одежду и, взмахивая палочкой, отправляет отглаженные чарами вещи прямиком в шкаф и комод.

— Тебе вовсе не обязательно это делать, — говорит Джинни, отворачиваясь от стекла.

— Мне не трудно, — отвечает Флёр с легкой улыбкой, которая мгновенно гаснет, стоит ей опустить взгляд на дно чемодана.

Джинни чувствует резкий укол тревоги и шагает к кровати, запоздало вспоминая, что там лежит далеко не только одежда. Но не успевает она вмешаться, как Флёр уже извлекает тонкий футляр и легким щелчком открывает его, разглядывая золотой кинжал. Она медленно проводит пальцами по рунам, выгравированным на рукояти.

— Флёр… — выдавливает Джинни, чувствуя, как сердце судорожно замирает в груди.

Флёр не отвечает. Она поднимает свитер и обнаруживает под ним книгу в темно-красном кожаном переплете.

Джинни завороженно наблюдает за ней, пока к горлу подступает ком от мечущегося внутри чувства — то ли ужаса, то ли чистого, перехватывающего дыхание облегчения.

— Что тебе нужно? — тихо спрашивает Флёр.

Джинни потрясенно смотрит на нее, мысли в ее голове лихорадочно крутятся в поисках объяснений, но Флёр лишь спокойно и уверенно встречает ее взгляд.

Она делает осторожный, глубокий вдох.

— Дрова.

Флёр еще одно долгое мгновение смотрит на книгу, а затем с коротким щелчком закрывает крышку чемодана.

— Я распоряжусь, чтобы их привезли из деревни.

Она подходит ближе, мягко берет лицо Джинни в ладони и долго, изучающе вглядывается в нее.

— Оставлю тебя отдохнуть. Обед будет через час.

С этими словами она выходит, а Джинни смотрит ей вслед.

Флёр сдерживает слово: уже после полудня у задней двери лежит небольшая поленница.

Джинни облегченно выдыхает.

* * *

Джинни проводит весь следующий день за изучением текста, перепроверяя и выверяя каждую мельчайшую деталь предстоящего ритуала. Флёр без лишних расспросов обеспечивает ее всем необходимым, и это одна из главных причин, почему Джинни так стремилась сюда. Она прекрасно понимала, что в «Норе» ей ни за что не дадут спокойно сделать то, что должно быть сделано. Всё неизбежно свелось бы к допросам, недоумению и тревожным вздохам.

Сама она, в свою очередь, тоже не задает Флёр никаких вопросов.

Когда солнце наконец окончательно тонет в океане, Джинни переодевается в простую белую хлопковую сорочку. Она тщательно расчесывает волосы и заплетает их в одну тугую, толстую косу. Затянув на талии пояс, она прячет за него золотой кинжал — его лезвие приятно холодит тело сквозь тонкую ткань.

Самым последним движением она набрасывает цепочку амулета себе на шею. Он тяжело ложится на грудь — словно нежеланное, удушающее воспоминание.

Волшебную палочку она оставляет лежать на комоде. Отчасти потому, что по закону всё равно не имеет права ею пользоваться, но главным образом потому, что традиционной магии во всем этом нет места. Не в эту ночь.

Когда она выходит на улицу, Билл и Флёр уже сидят в маленьком саду за домом. Джинни без понятия, что именно Флёр успела ему объяснить, но Билл молчит. И всё же его взгляд, провожающий ее до порога, кажется пугающе пронзительным. Он явно не в восторге от происходящего, но готов остаться в стороне.

Флёр протягивает ей зажженную свечу в простом латунном подсвечнике.

— Спасибо, — тихо говорит Джинни.

Флёр лишь понимающе кивает.

Джинни ступает на пляж. Прохладный песок ласкает босые ступни, ветер подхватывает подол белой сорочки, закручивая ткань вокруг ее лодыжек.

У самой кромки воды ее ждет небольшое, аккуратно сложенное подобие костра, на вершине которого закреплено деревянное блюдо.

Краем глаза она замечает силуэты Билла и Флёр на вершине ближайшей дюны: они стоят неподвижно, внимательно наблюдая за каждым ее шагом, но не делая попыток приблизиться.

Джинни ставит подсвечник на песок. Осторожно перехватив амулет обеими руками, она поднимает лицо к океану и делает глубокий вдох.

— Я освобождаю их, — произносит она, и ее намерение сплетается с порывами ветра.

Подняв терновый амулет над головой, она опускает его на деревянное блюдо. Опустившись на колени, она подносит пламя свечи к сухим дровам.

Языки пламени сперва лишь лениво лижут дерево, но в следующее мгновение с неведомой силой взмывают вверх; воздух сотрясает низкий гул и тяжелый жар, пока огонь полностью охватывает настил. Словно перебираемый жадными пальцами, амулет горит, пузырится и глухо трещит, пока деревянное блюдо окончательно не исчезает в бушующем пламени.

Джинни поднимает руки, обращая ладони к жару.

— Я отпускаю их.

Выхватив кинжал из-за пояса, она поднимает его высоко вверх — золотое лезвие ярко вспыхивает в отблесках костра. Она замечает, как на вершине дюны Билл делает порывистый шаг вперед, но Флёр останавливает его, мягко коснувшись руки и что-то тихо шепча.

Перехватив косу, Джинни с усилием перепиливает ее у самого основания шеи. Когда срезанные волосы оказываются в руке, она бросает их в костер, и пламя взрывается новым всполохом. Огненный рев взмывает к небу, обрушиваясь на нее сплошной тепловой стеной, но Джинни заставляет себя не отступать ни на шаг.

— Я освобождаю их! — почти выкрикивает она, удерживая позицию и волевым усилием выталкивая из себя слова третьего, завершающего заклинания.

Каркас костра с треском рушится, ворох искр рассыпается по пляжу и уносится в темнеющее небо вместе с клубами дыма. Джинни чувствует, как крошечные искры обжигают кожу и прожигают сквозные дырочки в тонкой хлопковой сорочке, но даже не шевелится.

Она упрямо стоит на месте, пока огонь наконец не сворачивается сам в себя, оставляя после себя лишь груду тлеющих, багровых углей. Снова подняв нож, Джинни глубоко надрезает подушечку большого пальца и сжимает руку — несколько капель крови с шипением падают на угли и мгновенно испаряются.

Гордыня — огню. Кровь — земле.

— Узы разорваны. Цена уплачена.

Только тогда она поддается накатившей слабости и покалывающему головокружению. Колени подкашиваются, и она оседает на песок, судорожно глотая прохладный воздух.

Флёр мгновенно оказывается рядом. Она опускается на колени и плотно укутывает ее плечи тяжелым одеялом.

— Джинни?

Джинни едва заметно кивает.

— Всё кончено.

Она отчетливо чувствует это: словно неподъемный груз наконец свалился с ее плеч, но одновременно пришло и горькое чувство потери. Словно с нее живьем содрали защитную броню. Утраченное ощущение тотального контроля.

— Всё кончено, — повторяет она тише.

Флёр крепко сжимает ее предплечья, после чего плавно отстраняется.

— Идем, — мягко зовет она Билла, берет его под руку и уводит обратно к коттеджу.

Свернувшись на песке, Джинни засыпает. Ей снится огонь — яростный, пожирающий жар, глотающий ее целиком без остатка.

Она приходит в себя лишь тогда, когда первые лучи рассвета лениво ползут по глади моря, а свежий утренний бриз начисто выметает побережье, стирая любые следы ночного ритуала.

* * *

В следующие несколько дней на Джинни накатывает невероятная слабость, но это кажется совсем ничтожной ценой за свободу.

Она почти не покидает свою комнату. Спит часами напролет, словно организм никак не может насытиться этим забытьем. Она просыпается лишь для того, чтобы заставить себя съесть принесенную Флёр еду, или чтобы в очередной раз тихо заверить Билла, что с ней всё в порядке, звать колдомедика нет никакой нужды.

Когда она спит, ей сопутствуют сны. Бесконечные, пугающе отчетливые, безжалостные сны, которые, впрочем, не заставляют ее просыпаться. Они просто сменяют друг друга в непрерывном цикле, транслируя чужие воспоминания и чужие страхи.

И среди них никогда не бывает ее собственных.

Она не может с ними бороться, поэтому даже не пытается, послушно позволяя им приходить снова, снова и снова.

«То, что вы заберёте, навсегда останется с вами».

Да будет так.

На четвертый день следы от крошечных ожогов затягиваются, превращаясь в бледные, похожие на созвездия шрамы вдоль руки. Джинни наконец находит в себе силы подняться с постели и медленно спускается по узкой лестнице.

На кухне возится Флёр.

— Доброе утро, — мягко произносит она.

Джинни плотнее укутывает плечи одеялом и садится на стул.

— Я… сильно изменилась? — спрашивает она Флёр.

В ее вопросе нет страха — скорее чистое, отстраненное любопытство. Ей искренне интересно, какой она теперь кажется окружающим и бросается ли это в глаза.

— Мы все изменились, ma chérie, — отвечает Флёр, переводя взгляд на Билла: тот сидит во внутреннем дворике и лениво просматривает газету. — Пугают не столько сами перемены, сколько то, как мы на них реагируем.

«Или не реагируем», — мысленно добавляет Джинни.

Иногда ей кажется, что где-то глубоко внутри себя она просто переключила невидимый тумблер. Просто короткий щелчок — и внутри больше нет ни опасных мыслей, ни чувств, которые она в свое время не могла себе позволить. И теперь она понятия не имеет, как вернуть всё назад.

Да и, пожалуй, не слишком-то хочет.

Флёр качает головой.

— Столько смертей. Трудно понять, что со всем этим делать.

Джинни прикусывает язык, не позволяя собственным мыслям скользнуть по этому опасному пути.

Флёр снимает чайник с конфорки.

— Можно потратить вечность на поиски смысла там, где его, возможно, никогда и не было.

Джинни неотрывно смотрит в окно. Волны лениво накатывают на берег и так же равнодушно отползают обратно. Они молчат так долго, что она уже начинает надеяться, будто разговора удалось избежать.

— Как думаешь, ты заслужила право выжить? — негромко спрашивает Флёр.

Джинни считает этот вопрос глупым. Смерть никогда не была вопросом справедливости или заслуг, иначе всё в этом мире сложилось бы совсем иначе.

— Разве это важно? Я просто выжила.

— Но ты рада, что осталась жива?

Джинни резко оборачивается. Флёр по-прежнему совершенно спокойно разливает чай, будто в ее вопросе нет решительно ничего из ряда вон выходящего. Хуже всего то, что у Джинни действительно нет ответа.

— Джин? — доносится со стороны входа голос Билла.

Задняя дверь открывается, и он появляется на пороге, на ходу вытирая руки полотенцем.

— Да? — отзывается она.

— Сегодня воскресенье, — говорит Билл.

Она прекрасно знает, о чём он хочет спросить.

— Нет, — отрезает она. — Еще нет.

Билл не настаивает.

— Хочешь, чтобы мы остались?

Она качает головой.

Через несколько часов они с Флёр исчезают в зеленом пламени камина, отправляясь в «Нору».

Джинни в одиночестве обходит пустой дом от подвала до чердака, подмечая безупречный порядок и уютные домашние мелочи. Ей становится интересно: каково это — считывать воспоминания самого места или неодушевленной вещи так же, как она умеет погружаться в живое сознание? Что видит этот дом? Что он помнит?

Когда тишина становится совсем невыносимой, она выходит на пляж, позволяя грохочущему, нарастающему гулу прибоя заполнить всё ее сознание. Солнце уже опускается к горизонту, но всё еще слепит глаза, продлевая этот поздний летний вечер.

Она спускается к самой воде, где песок под босыми ногами становится холодным и плотным — на самой границе суши и моря.

И Джинни бежит. Ее ноги двигаются всё быстрее и быстрее, пока дыхание не срывается на хрип, а в легких не разливается жгучая боль. Она резко останавливается, хватаясь за заколовший бок и уперев ладони в бедра. Она едва одолела полмили.

Завтра она попробует снова.

Развернувшись, Джинни медленно бредет обратно к коттеджу.

* * *

Каждое утро Джинни долгими часами бегает вдоль берега. Мышцы горят от предельного напряжения, ноги глубоко вязнут в мокром песке. Это правильная боль — простое, настоящее чувство, у которого была осязаемая причина. Это хотя бы какое-то чувство.

Каждый день она пробегает немного дальше. Каждый день боль становится чуть глуше. На десятый день своего пребывания здесь она случайно натыкается на могилу на утесе чуть выше коттеджа.

«Добби, — гласит надпись. — Свободный эльф».

Еще одна жертва. Из тех, что прошли незамеченными, без лишних упоминаний.

Вечером за ужином она смотрит на старшего брата.

— Там, на холме… есть могила.

— Добби, — отзывается Билл.

— Да. Я не знала, что он погиб.

Билл переводит взгляд на окно, в сторону темнеющей дюны.

— Гарри выкопал ее собственными руками.

— Сам? — тихо переспрашивает она.

— Добби погиб, спасая их всех. Это была Беллатриса… — Билл осекается, словно сомневаясь, стоит ли посвящать ее в детали.

— Расскажи, — просит она.

Билл и Флёр обмениваются быстрыми взглядами.

— Ты уверена?

Джинни твердо кивает.

— Да.

Джинни тихо сидит и слушает рассказ о том, что произошло в поместье Малфоев. О Луне, и Дине, и Роне, и Гарри. О Гермионе, на чьей коже вывели слово «грязнокровка». О Крюкохвате и Олливандере, о тайных собраниях и о том, как Гарри часами пропадал в дюнах, сжимая в кулаке клочок пергамента, словно тот мог дать ответы на все вопросы. О пытках, безумных планах и последней, крошечной надежде.

И в самом центре этого кошмара — мертвый домовой эльф.

Она всматривается в изуродованное лицо брата и думает: «Вот оно. Вот ради чего мы прошли через эту войну».

* * *

Когда наступает очередное воскресенье, Джинни понимает, что всё еще не готова к семейному ужину в «Норе». Билл и Флёр возвращаются с осунувшимися лицами и явным облегчением от того, что наконец оказались дома.

— Что? — спрашивает Джинни, переводя взгляд с брата на невестку. — Что там стряслось?

— Джордж решил снова открыть магазин, — сообщает Билл.

— Правда?

Билл морщится.

— Они жутко разругались.

— Дай угадаю, — хмыкает Джинни. — Мама считает, что еще слишком рано.

Он устало проводит ладонью по волосам.

— Она вообще запретила ему возвращаться в Косой переулок.

Джинни вздыхает. Интересно, все матери устроены так, что всегда считают себя вправе решать за других?

— А Джордж?

— Взбесился. Кричал, что этот магазин они построили вместе, и он не позволит всему этому пойти прахом.

Джинни отворачивается к окну. Это всё, что у него осталось от Фреда.

— Мама уверена, что мы должны спасти его от самого себя.

Джинни скептически фыркает и скрещивает руки на груди.

— Представляю.

— А ты сама что думаешь? — спрашивает Флёр.

Джинни вскидывает голову и встречается с ней взглядом.

— Что?

— Думаешь, это плохая затея?

Джинни заставляет себя задуматься. Трудно понять, правильно ли вообще хоть что-то из того, что они сейчас делают. Да и откуда им знать? То ли это единственный верный путь, то ли они все просто пытаются спрятаться.

Нельзя ведь просто притвориться, будто ничего не было. Они все стали другими, хотят они того или нет.

Она пожимает плечами.

— Не знаю.

И произнести это вслух — огромное облегчение.

* * *

— Назначили дату суда над Кэрроу, — сообщает Билл однажды утром за завтраком, не отрываясь от письма.

Просто в голове не укладывается, что эти двое вообще уцелели в финальной битве. Макгонагалл спеленала их такими хитрыми и мощными чарами, что их не задели ни рушащиеся стены, ни шальные заклятия.

— Все преподаватели будут давать показания. Хотят уберечь школьников. Но если ты сама хочешь…

Джинни качает головой.

— Я не хочу.

Билл накрывает ее ладонь своей.

— И это правильно.

Она безучастно ковыряет еду в тарелке.

— Но, может… может, я поделюсь воспоминаниями? Чтобы ты отнес их в суд.

Она знает, что Кэрроу обязательно накажут, но в то же время понимает: одного приговора мало, он ничего не исправит. Всё должны понять те, кто будет сидеть в зале суда. Война ведь не всегда выглядит так, как представляют со стороны.

Билл кивает.

— Хорошо. Я смогу их передать.

Джинни резко вскакивает со стула.

— Мне только нужно сначала отправить сову.

Она пишет Невиллу короткую записку, спрашивая разрешения. Ответ прилетает на удивление быстро: «Если ты считаешь, что это важно».

Так и есть. В этом она уверена сильнее, чем в чем-либо другом за последнее время.

Билл приносит домой Омут памяти. Джинни садится перед ним, заставляя воспоминания подняться на поверхность: страх в глазах Аши, отчаянную улыбку Невилла, его кровь на каменном полу, бесконечные, раздирающие душу крики.

Сама мысль о том, чтобы так просто открыть всё это напоказ, идёт вразрез со всем, кем она стала, перечеркивала долгие часы изнурительных тренировок.

Палочка Билла касается ее виска. На мгновение к горлу подступает паника, грудь сдавливает стальным обручем, но Джинни делает вдох за вдохом, позволяя серебряным нитям отделиться.

«Ради Мерлина, просто лежи. Сдайся!»

Нити опускаются в чашу, искрясь и переливаясь. Джинни не понимает, как нечто столь уродливое может выглядеть так прекрасно.

— Можно я сначала посмотрю? — спрашивает Билл.

Джинни снова колеблется. Но ведь уже через два дня весь зал суда увидит своими глазами, как далеко готов был зайти Амикус Кэрроу. Она кивает.

Билл возвращается через двадцать минут. Лицо у него как каменное.

Он прижимает Джинни к себе, крепко, надежно обнимает и не произносит ни слова. Она утыкается лицом в его рубашку и просто замирает в его руках.

* * *

Заканчивая пробежку, Джинни бросает взгляд на дюны. Она карабкается вверх по склону сквозь заросли травы, ноги вязнут и скользят в осыпающемся песке. Наверху она останавливается и смотрит вниз, на крошечную могилу.

— Привет, — говорит она. — Я — Джинни.

Конечно, ответом ей служит тишина.

— Жаль, что мы так и не встретились, — продолжает она, опускаясь на колени. — Но спасибо тебе. Спасибо за то, что спас их.

Она протягивает руку и проводит пальцами по вырезанным буквам, нащупывая едва заметные неровности.

Гарри собственными руками выкопал эту крошечную могилу в таком красивом месте. Джинни легко представляет его здесь: как он день за днем сидит у камня, раздавленный чувством вины и всей тяжестью мира, которая, как всегда, легла на его плечи. Интересно, не кажется ли ему теперь, что без этого неподъемного груза он просто растворится в воздухе?

— Он, наверное, думает, что это его вина, — говорит она. — Что ты погиб из-за него. Но держу пари, сам ты так не считал, правда?

Ты просто спасал своих друзей.

Она смотрит на крошечный холмик земли и задается вопросом: верит ли Гарри, что сам имеет право жить? А если нет… может, он в глубине души считает, что на этом месте, в этой могиле, должен был лежать он?

От этой мысли в груди разливается резкая, почти невыносимая боль, и это лишь очередное доказательство того, какой она ужасный человек. Потому что если бы пришлось выбирать, она была бы по-прежнему благодарна судьбе за то, что здесь лежит Добби, а не Гарри. Или Рон. Или Гермиона, Луна, Флёр или Билл.

— Идут суды, — говорит она камню. — Решают, кого наказать. Но ведь наказание не вернет тебя к жизни, верно?

Единственным ответом остается ветер, который всё так же гнет к земле траву и приносит с собой крики чаек.

Каждое утро Джинни возвращается к могиле Добби, словно здесь кроется хоть какая-то разгадка. Это всего лишь камень, надгробие, но стоило ей вскрыть то воспоминание о Невилле ради суда над Кэрроу, как всё остальное — такое же болезненное, такое же неуправляемое — хлынуло наружу. Похоже, только здесь она и может дать им волю.

И она говорит. Слова улетают в соленый воздух, проносятся над песчаными дюнами и растворяются над водой. Утро за утром она рассказывает Добби обо всем, что случилось в Хогвартсе. Обо всех, кого потеряла. Обо всем, что совершила во имя общего блага, если оно вообще существует.

Слова сочатся из нее, словно яд из открывшейся раны, и теперь ей не нужно заботиться о том, как это звучит, как выглядит со стороны, не нужно бояться, что Добби поймет ее неправильно, выдаст ее секреты или обратит их против нее. Она просто говорит и говорит.

— Мы воевали, — шепчет она. — И я просто не знаю, как остановиться.

Откинувшись на склон дюны, Джинни делает глубокий вдох и пристально смотрит в летнее небо.

* * *

— Кэрроу получили пожизненное в Азкабане, — сообщает Билл однажды вечером ближе к концу недели, вернувшись домой.

— Хорошо, — отвечает Джинни.

Но справедливость, как выяснилось, ничего не меняет. Такая же ложь, как и всё остальное.

— Флёр здесь?

Билл выглядит измученным и опустошенным.

— В саду.

Из окна Джинни наблюдает, как Билл подходит к Флёр. Та стоит на коленях у края клумбы, по низкой каменной кладке вьются серебристые цветы сцеволы. Флёр оборачивается к нему. Билл присаживается рядом и проводит пальцем по ее щеке, стирая крошечное пятнышко земли.

Она говорит что-то слишком тихо, Джинни не расслышать. Билл лишь качает головой, берет ее за руку и притягивает к себе на колени. Они сидят вдвоем среди зелени и цветов. Пальцы Флёр скользят по его плечу, и спустя мгновение Билл утыкается ей в шею.

Джинни отворачивается. Она выскальзывает за дверь, обходит дом и оказывается на пляже. Смотрит на волны — на то, как они разбиваются о песок, отступают и снова накатывают. Всё дальше и дальше. Катятся, катятся, катятся.

Бесконечное движение.

Шаг вперед, еще один, еще — и вот она уже бежит во весь дух. Волны хлещут по икрам, поднимаются к коленям, затем к бедрам. Когда глубина становится выше, она ныряет вперед, разрезая водную гладь. Ледяная дрожь пронзает тело, море обжигает кожу солью.

Она вытягивает руки, устремляясь вперед, проталкивая себя сквозь толщу воды.

На какое-то время она полностью теряется в ритме гребков, в мерном колыхании океана и в этом странном чувстве, что дно осталось далеко внизу, под ногами.

Свободный полет.

Когда она наконец выходит на берег и направляется к дому, Флёр, заметив ее посиневшие губы, лишь неодобрительно цокает языком. Она молча кутает Джинни в теплое полотенце и не произносит ни слова.

* * *

— Джинни! — зовет Флёр с лестницы. — К тебе гости!

Джинни оставляет закладку в книге и поднимается со стула. Она и представить не может, кто бы это мог быть.

В саду ее ждут Невилл, Луна и Ханна. С их появлением весь мир лавиной обрушивается обратно в ее жизнь.

— Всё в порядке? — спрашивает Джинни, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее.

— Это ты нам скажи, — отвечает Невилл.

— В смысле?

Луна согласно кивает.

— Вокруг тебя прямо-таки кишат холеримы. — Она прищуривается, пристально изучая подругу. — Хотя, похоже, они уже начинают рассеиваться.

— Луна хочет сказать, что мы все за тебя и безумно соскучились, и испугались, — переводит Ханна.

Джинни обводит взглядом всех троих.

— Это что вообще такое? Очная ставка?

— Если потребуется, — твердо говорит Невилл.

Джинни смотрит на него. Уголки его губ едва заметно дергаются, и она понимает: инициатива теперь полностью на их стороне.

— Слушай, Джинни, — Ханна делает шаг вперед. — Мы все знаем, что ты привыкла тащить всё на себе. Но если ты думаешь, будто мы позволим тебе снова закрыться от мира и от нас, значит, ты нас плохо слушала. Ты наша подруга. Позволь нам помочь.

Договорив, она едва переводит дыхание.

— Ты закончила? — спрашивает Джинни.

Ханна смотрит упрямо и немного воинственно, но всё же кивает.

— Хорошо, — Джинни подходит ближе и крепко обнимает ее. — Спасибо, что приехали.

Ханна от неожиданности так и застывает, и лишь мгновение спустя обнимает Джинни в ответ.

— Правда?

Джинни отстраняется, улыбаясь.

— А ты ожидала драки?

— Ну... — Ханна пожимает плечами. — Да.

Джинни качает головой.

— Прости, что разочаровала, но, кажется, воевать я больше не хочу.

Она подходит к Луне, крепко обнимает ее, а затем поворачивается к Невиллу.

— Я не прячусь, — говорит она. — Мне просто нужно было… время. Наверное.

Они все трое почти одновременно опускаются на стулья, словно сбросив тяжелый груз.

— Ну, рассказывайте, — просит Джинни. — Как там дела в Хогвартсе?

— К первому сентября школу точно откроют, — отвечает Невилл.

— Жаль, что меня не было с вами.

Невилл качает головой.

— Мы знаем. Был бы шанс — ты бы точно примчалась.

Ханна подается вперед.

— Так ты собираешься вернуться?

Джинни переводит взгляд с одного родного лица на другое и вдруг отчетливо понимает: она их ни за что не оставит.

— Да, — отвечает она. — Пока с трудом это себе представляю, но я попробую.

Ханна сжимает ее ладонь.

— Вот и отлично.

— В конце концов, — усмехается Джинни, — кто знает, чего вы трое тут без меня наворотите.

Невилл смеется, а Луна откидывается на спинку стула и подставляет лицо теплому солнцу.

* * *

Джинни берет перо и разворачивает на столе длинный свиток пергамента.

Она пишет:

«Дорогая Смита!

Спасибо тебе огромное за письмо. Мне стало гораздо легче, когда я узнала, что с тобой и твоей семьей всё в порядке.

Я неделями ломала голову, не зная, что тебе написать. Что рассказать о своей жизни, да и что вообще она сейчас собой представляет. И я всё равно не нахожу слов, чтобы описать, через что нам пришлось пройти за этот год. Не уверена, что такие слова вообще существуют.

Дело не в том, что я не хотела видеть тебя рядом. Напротив, я безумно рада, что тебя здесь не было, что тебе не пришлось пережить этот кошмар. Но какая-то часть меня всё равно злится из-за твоего отсутствия. Злится прямо сейчас — просто потому, что тебя нет рядом. Потому что, наверное, ты мне очень нужна. Я одновременно злюсь, безумно боюсь и в то же время горячо благодарю судьбу за то, что тебя она пощадила. Не знаю, есть ли во всем этом хоть какой-то смысл. Может, эти противоречия в голове означают, что я схожу с ума, а может, я просто наконец-то честна с собой.

Мне хочется кричать, крушить всё вокруг, уснуть на целую вечность — и одновременно молить всех богов, чтобы они хранили тебя в безопасности. Я так хочу сказать, как я тобой горжусь. Ты сделала то, что должна была: не позволила своей мечте погибнуть, нашла в себе силы остаться и поступить так, как будет лучше для тебя. И это в мире, где нас приучили приносить себя в жертву, помалкивать и не замахиваться на большее. Мне так важно знать, что у тебя всё это есть. Что ты сейчас где-то далеко, занимаешься любимым делом и не позволяешь войне сломать твою жизнь. Я невероятно горжусь тем, что ты моя подруга.

Пожалуйста, пиши мне обо всем, что у тебя происходит. Я хочу знать каждую мелочь. И, может быть, к тому времени, как прилетит твой следующий ответ, я смогу найти правильные слова.

С любовью,

Джинни»

Она запечатывает письмо и за завтраком протягивает его Биллу.

— Можешь отправить? — спрашивает она.

— Конечно.

Джинни переводит взгляд на невестку.

— Знаю, Флёр, у тебя уже давно руки чешутся что-нибудь сделать с моими волосами.

Флёр даже не пытается скрыть торжествующую улыбку.

— Наконец-то!

Перед зеркалом они вдвоем разглядывают неровно обрубленные пряди, едва достающие до подбородка. Флёр задумчиво крутит волшебную палочку между пальцев.

— Придется подождать, пока они отрастут сами.

Джинни согласно кивает. Никаких легких путей. Она сильно сомневается, что на эти волосы вообще подействуют чары роста, даже если попытаться их применить. За всё нужно платить свою цену.

— Что ж, тогда просто подровняем кончики и придадим форму.

Флёр не торопится, чуть высунув кончик языка от усердия.

— Спроси меня еще раз, — просит Джинни, когда неровные пряди в зеркале начинают сменяться аккуратной линией.

Флёр ловит ее взгляд в отражении.

— Ты рада, что выжила?

— Да, — отвечает Джинни. — Я рада.

Она не знает, заслужила ли право быть здесь. Она просто знает, что жива. И теперь пришло время решить, что делать с этой жизнью дальше.

* * *

В начале июля, спустя четыре недели после своего отъезда, Джинни возвращается в «Нору».

На кухне никого, посуда убрана, а все следы завтрака давно исчезли. В доме стоит такая тишина, что она почти физически давит на уши.

— Эй! Есть кто-нибудь? — кричит Джинни.

В коридоре появляется мама с корзиной для штопки и мотками пряжи в руках.

— Джинни… ты вернулась.

Джинни кивает.

Они неловко смотрят друг на друга. Джинни понимает: нужно найти способ извиниться, но нужные слова никак не приходят на ум.

— Ты голодна? — спрашивает Молли.

— Нет, спасибо, — Джинни кивает на свой багаж. — Отнесу чемодан наверх.

— Конечно.

Джинни толкает дверь в свою комнату. Кровать Гермионы всё так же стоит у окна, рядом — аккуратная стопка книг, а на стене красуется приколотая карта Австралии.

Она опускает чемодан на постель и садится рядом. В глубине души ей отчаянно хочется сбежать обратно в коттедж, лишь бы не чувствовать, что эта комната стала ей мала, словно одежда с чужого плеча. Но она заставляет себя остаться. Через несколько минут она поднимается и спускается обратно вниз.

Молли ждет ее в гостиной, всё еще растерянная из-за ее внезапного возвращения. Джинни садится рядом на диван.

— А где все? — спрашивает она.

Мама, не прерывая работы, быстро перечисляет:

— Рон с Джорджем в магазине. Гарри в Хогвартсе. Отец с Перси в Министерстве. Гермиона на заседаниях.

Джинни послушно кивает. Она оглядывает комнату, стараясь не поддаться этой оглушительной тишине — такой непривычной после месяца жизни под мерный, бесконечный пульс океана.

— Мам? — зовет она, сама еще не понимая, к чему ведет.

— Да, дорогая?

Взгляд Джинни приковывают уверенные, доведенные до автоматизма движения маминых рук.

— Как думаешь… ты сможешь меня научить?

Молли удивленно вскидывает брови.

— Вязать?

Джинни кивает.

— Конечно, солнышко, — на губах мамы наконец расцветает теплая улыбка.

Шершавая нить между пальцами неожиданно возвращает Джинни чувство реальности. Она постепенно улавливает ритм: негромкий стук спиц, ровные, ложащиеся одна к одной петли. Здесь всё зависит от баланса — натяжение нити не должно быть ни слишком тугим, ни слишком слабым.

Первые несколько попыток превращаются в безнадежно запутанные узлы. И в этом хаосе, как ни странно, есть какая-то своя, правильная логика.

— Главное, — негромко говорит мама, — поймать баланс.

Прежней она уже не будет. С этим просто придется смириться.

Джинни выбирает моток цвета морской волны — прозрачной и чистой, как стекло, — и начинает всё заново.

В «Норе» кажется непривычно пусто. Чарли и Джордж по-прежнему тенью бродят по дому, но передвигаются из комнаты в комнату так бесшумно, будто пытаются сделать вид, что их здесь и вовсе нет. Перси не пропускает ни одной трапезы, молчаливой тенью следуя за отцом на работу и обратно. Молли разрывается между «Норой» и домом Андромеды, помогая нянчить Тедди.

Гарри твердит себе, что ему тоже стоит наведаться туда и помочь с крестником, но раз за разом вместо этого оказывается в Хогвартсе. Рон по-прежнему почти каждый день ходит с ним. Гермиона тоже иногда присоединяется, но быстро исчезает, чтобы поговорить с Макгонагалл, и возвращается бледная, упрямо таща на себе очередную охапку книг.

На языке у Гарри вертится дружеская подколка о том, что Гермиона выпросила себе летнюю домашку, но шутка так и не срывается с губ.

Главное отличие, как вынужден признать Гарри, заключается лишь в том, что Джинни здесь нет. Он знает: спустись он на кухню посреди ночи, шанс столкнуться с ней равен нулю.

Это не должно иметь такого значения.

Как бы то ни было, Гарри изо всех сил пытается сдержать данное ей обещание. Он лежит в постели и смотрит в потолок. Не встает. Не спускается вниз. Не караулит дорогу, сидя в кресле у окна. Навязчивое желание сделать это — словно мучительный зуд, который запрещаешь себе расчесывать, и порой по ночам оно сводит его с ума.

Он перебирается обратно в комнату Рона: и чтобы Чарли с Джорджем могли занять спальню Билла, и чтобы не сходить с ума от тишины. Рон не задает вопросов — он слишком рад избавиться от Перси как от соседа, а Гарри остается лишь гадать, не связан ли такой восторг еще и с тем, что сам он вряд ли станет комментировать таинственные исчезновения Рона.

Хороша парочка, ничего не скажешь.

Уставившись в потолок, Гарри напрягает слух, пытаясь уловить хоть какой-то звук. Тишина стоит настолько глухая, что от нее шумит в ушах, точно от помех в радиоприемнике. Порой он все же засыпает до возвращения Рона, и когда тот крадется к своей постели, Гарри лишь делает вид, будто ничего не замечает.

Со временем становится легче.

Утром сонные и молчаливые они как обычно аппарируют в Хогсмид. Деревня к этому моменту уже почти восстановлена, хотя многие лавки всё ещё заколочены и заброшены, в том числе «Зонко» и кафе «Мадам Паддифут».

Розмерта машет им на ходу, вздымая метлой облака пыли на крыльце. Они машут в ответ и шагают дальше, вверх по дороге к Хогвартсу.

— Я волнуюсь за Гермиону, — вдруг говорит Рон, когда они проходят уже полпути.

— Да? — откликается Гарри, зевая и почесывая затылок.

Рон останавливается прямо посреди дороги и прячет руки в карманы.

— Слушай… Она меня убьет, если узнает, что я с тобой об этом говорю…

Гарри поворачивается к нему.

— Ты о чем?

Рон замирает на мгновение, а потом его прорывает, и он начинает эмоционально жестикулировать:

— Ты не задумывался, почему она до сих пор ничего не сделала со своими родителями?

Гарри не сразу даже понимает, о чем речь, и тут же чувствует себя последней сволочью: если честно, о ее родителях он вообще не вспоминал.

Рон снизу вверх смотрит на него.

— Ты же понимаешь, у нее ничего нет. Ни единого кната. Если бы мои не пустили ее пожить у нас, ей податься было бы некуда. Вся ее семья даже не помнит о том, что она существует.

Черт. Как он вообще мог о таком не подумать?

— Мне паршиво просить тебя… — смущенно говорит Рон, и Гарри понимает, что Рону до боли тошно от того, что сам он бессилен ей помочь.

— Ты и не должен был просить, — хрипло отзывается Гарри. Он сам, черт возьми, обязан был это заметить. — Я поговорю с Биллом. Откроем для нее счет или что-то в этом роде.

Рон облегченно выдыхает.

— Спасибо, дружище.

Гарри качает головой. Гермиона поступила так со своими родителями, чтобы защитить их, но ей не пришлось бы этого делать, если бы не он. И если бы она не пошла с ними… они бы в жизни не справились со всем этим без нее.

Он пинает камешек на тропинке.

— Это самое меньшее, что я могу сделать.

Рон фыркает.

— Давно пора тебе сделать хоть что-то полезное.

Гарри закатывает глаза и в ответ шутливо толкает его плечом, когда они снова шагают вверх по дороге. Рон толкает его в ответ, и Гарри сам не замечает, как на его лице расплывается улыбка.

Они проходят еще немного, пока Гарри не спрашивает:

— А в остальном всё в порядке? Ну… с Гермионой?

Они почти не обсуждали это, но так быть не должно. Только не между ними.

— Да, — отвечает Рон. Уши у него краснеют, но вид вполне довольный. — Всё отлично.

Гарри кивает.

— Это хорошо.

— Мы даже почти не ругаемся, — добавляет Рон, сдвинув брови.

— Узрейте силу хорошего поцелуя.

Рон хохочет.

— Хотя я всё равно люблю иногда нарочно ее подделывать. В том, как она смотрит, когда злится, есть что-то такое…

— Как-то не замечал, — морщится Гарри.

Рон поворачивается к нему.

— Она переживает, как бы ты не чувствовал себя лишним.

— Знаешь, от некоторых вещей я остаюсь в стороне с превеликой радостью, покорнейше благодарю.

Рон смеется.

— Вот и я ей то же самое сказал!

На душе становится легко, и Гарри невольно гадает, как они вообще допустили эту странную натянутость. Должно быть, по его вине.

— Я правда очень рад за вас. На случай, если забыл сказать, — произносит Гарри.

— Спасибо, дружище, — отвечает Рон, хлопая его по плечу.

Вернувшись вечером в «Нору», Гарри садится за письмо Биллу, хотя соблазн мгновенно перенестись в коттедж «Ракушка» и обо всем поговорить лично очень велик. Но его мотивы не совсем бескорыстны, поэтому он заставляет себя подавить этот порыв.

И все же в самом конце он не выдерживает и приписывает: «Передавай привет Флёр и Джинни».

В ответном письме Билл обещает выяснить, как перевести деньги на счет на имя Гермионы, чтобы им можно было воспользоваться из Австралии.

Про Джинни ни слова.

* * *

За ужином в дом влетает огромная сова и приземляется прямо перед Гарри. Все спешно подхватывают пошатнувшиеся стаканы и миски, пока птица наконец не складывает крылья и не подставляет лапу.

Гарри еще не успевает предложить сове угощение, как та взмывает в воздух, задев Рона кончиком крыла по лицу. Рон возмущенно отмахивается, издавая громкий стон.

— От кого это? — спрашивает Гермиона, аккуратно вытаскивая из волос Рона маленькое перышко.

Гарри переворачивает конверт. Он и сам не знает, кого надеялся там увидеть, но, прочитав имя отправителя, чувствует лишь укол разочарования.

— Секретарь по вопросам информирования? — вслух читает он. — Это еще кто такой?

Прежде ему о подобной должности слышать не приходилось.

— Один из новейших департаментов Министерства, — откликается Артур с подчеркнуто нейтральным выражением лица.

— И чем же они занимаются? — интересуется Рон.

Артур и Перси переглядываются.

— Распространением информации среди общественности, — произносит Артур таким тоном, будто зачитывает официальный отчет.

Перси неприязненно ерзает на стуле.

— Скорее, формированием благоприятного имиджа Министерства с целью его последующего внедрения в массы.

— Чего ему надо-то? Сделать плакат с твоей физиономией? — хмурится Рон, заглядывая Гарри через плечо.

Гарри закатывает глаза, бегло просматривая письмо.

— Это приглашение на слушания.

— Повестка? — хмурясь, спрашивает Гермиона и подается вперед, плечом к Рону.

— Вряд ли, — Гарри качает головой и протягивает ей письмо.

Гермиона внимательно вчитывается в текст, и складка у нее на лбу постепенно разглаживается.

— Ты прав, это просто приглашение, — говорит она, возвращая бумагу. — Хотя и чересчур пространное.

— Персональное приглашение? — Рон вскидывает брови. — Ишь ты, какая важная птица.

Гарри фыркает.

— Не понимаю, зачем я им вообще сдался. Мне и сказать-то толком нечего.

Последние девять месяцев его мысли были заняты кое-чем крайне специфическим.

— Ты — Гарри Поттер, — спокойно замечает Перси.

Все тут же поворачиваются к нему.

— Думаю, мы все в курсе, Перс, — фыркает Рон.

Но Гарри куда больше занимает тяжелый взгляд, которым в этот момент переглядываются Молли и Артур.

— Хотя, возможно, этот секретарь просто хотел убедиться, что мы точно всё понимаем. Важная же информация.

— Суть в том, — произносит Перси, окончательно выведенный из себя легкомыслием брата, — что если Гарри появится на слушаниях, это расценят как знак его поддержки. А его одобрение сейчас, пожалуй, весомее, чем чье-либо еще.

Гарри бросает быстрый взгляд на Артура.

— Многие потеряли веру в Министерство, — признает Артур. — В обществе считают, что оно палец о палец не ударило, чтобы остановить войну, а по сути — сыграло ей на руку.

— Так и есть, — тихо откликается Гарри.

— Это правда, — кивает Артур.

— Ты единственный, кто хоть что-то сделал, — подает голос Перси.

— Это неправда, — качает головой Гарри.

Помимо того, что сделали Рон и Гермиона, были же десятки других людей, которые сопротивлялись, помогали прятать семьи... Орден, «Поттеровский дозор», да даже ученики Хогвартса...

— Не имеет значения, что было на самом деле, — Перси пожимает плечами. — Важно лишь то, как это выглядит.

В его голосе проскальзывает горечь, и Гарри внезапно осознает, что Перси говорит, опираясь на собственный горький опыт. Ведь именно этой внешней иллюзии когда-то хватило, чтобы отвратить его от собственной семьи.

— В героя-одиночку поверить проще, чем в сложную систему, — Перси кивает на письмо. — И секретарь по вопросам информирования прекрасно это понимает.

Гарри снова опускает взгляд на пергамент. Никакое это не простое приглашение. Приглядевшись, он видит, как манипуляция буквально вплетена между строк. Секретарю порарез нужно, чтобы Гарри там был.

«Чтобы создать иллюзию, будто они все еще удерживают контроль».

— Значит, он пытается меня использовать, — подытоживает Гарри.

— Можно сформулировать и так, — пожимает плечами Перси.

— А как это еще понимать? — огрызается Гарри, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— «Распространение информации среди общественности», — повторяет Гермиона, и теперь эта фраза звучит совсем не так безобидно, как прежде.

Гарри стискивает зубы и опускает письмо на стол.

— А если я не поддерживаю эти процессы? Если я считаю, что Министерство всё делает не так?

Перси ничуть не выглядит удивленным.

— Что ж, ты всегда можешь заявить об этом публично. Через прессу, если вздумаешь. Или написать напрямую министру.

— Но? — спрашивает Гарри.

— Это заставит Министерство перейти к обороне.

Гарри издает сухой смешок.

— И что это значит?

— Они начнут против тебя травлю в прессе, — подает голос Гермиона. В конце концов, именно так с ним уже поступали раньше.

Перси не спорит.

— Что ж, — произносит Гарри, откидываясь на спинку стула, — приятно видеть, как далеко мы продвинулись.

— Но Кингсли ведь этого не допустит? — спрашивает Рон.

— Это если у него вообще есть силы этому помешать, — говорит Гермиона, задумчиво переводя взгляд с Артура на Перси. — А они у него есть?

Артур берет свою кружку и крутит ее в руках.

— Визенгамот — орган независимый. Министр может давать рекомендации, но не приказы.

Это объясняет, почему Кингсли не остановил суды, но все еще не дает ответа, позволит ли он клеветать на Гарри.

— А секретарь по вопросам информирования? — не уступает Гермиона.

Отвечает Рон, и от его прежнего веселья не остается и следа:

— Не обязательно быть долбаным секретарем, чтобы сливать нужные сведения в прессу в обход запретов начальника. — Он переводит взгляд на отца: — Ведь так?

— Пожалуй, ты прав, — признает Артур.

Гарри раздраженно качает головой.

— Значит, если я приду, они подадут это так, будто я доверяю Министерству и все остальные тоже должны. А если скажу, что мне все это не нравится, они побегут выдумывать обо мне сказки, чтобы внушить людям, будто доверять нельзя уже мне.

Это бесит — то, что тебе не дают быть просто человеком, делая из тебя символ.

«Очень удобным инструментом».

— Или ты можешь просто не пойти, — подает голос Перси. — Думаю, это само по себе станет достаточно четким сигналом.

Гарри скрещивает руки на груди, обдумывая эту мысль.

— А если я не пойду и они всё испортят? Если сделают то, что я мог бы предотвратить, присутствуй я там?

— Гарри, дружище, — Рон поворачивается к нему, округлив глаза. — На тебе не лежит груз всего этого чертова мира.

Но Гарри чувствует именно это. И чувствовал всегда. Он лишь не уверен, кем это его делает — самонадеянным идиотом или кем-то похуже.

Гермиона смотрит на него с большим пониманием.

— В детстве у меня было нечто похожее, — говорит она. — Когда мы отправлялись в долгие поездки на машине. Я сидела и неотрывно смотрела на дорогу перед собой, словно стоит мне отвлечься хоть на секунду, и машина тут же врежется во что-нибудь.

Но ведь это совсем не одно и то же… Верно?

— Мы знаем то, — напоминает Гарри, — чего не знает больше никто.

Перси выглядит заинтригованным, но, надо отдать ему должное, с расспросами не лезет.

— Если ты действительно так переживаешь, — произносит Гермиона, — тогда пойду я.

— И я, — добавляет Рон, переглянувшись с ней. — Будем ходить по очереди.

Гарри чувствует, что это несправедливо — они пойдут, а он останется в стороне.

— Мы-то не знаменитости, — напоминает Рон с легкой ухмылкой. — На нас никто и внимания не обратит.

Гарри нечего на это возразить, и все же ситуация кажется до абсурда дикой: его отсутствие прозвучит громче, чем их присутствие.

— Гарри? — зовет Гермиона.

В конце концов он кивает, просто потому что не знает, что еще можно сделать.

Все это время Артур наблюдает за ними поверх края кружки.

— Думаете, мы поступаем неправильно? — спрашивает Гарри.

Артур лишь мягко улыбается.

— Ты уже не мальчик, Гарри. Полагаю, если бы тебе нужен был мой совет, ты бы сам спросил.

— А если я спрашиваю прямо сейчас?

— Тогда я бы сказал, что чутье тебя еще ни разу не подводило. И нет причин начинать сомневаться в нем сейчас.

— Так, ну ладно, — Молли поднимается из-за стола. — Думаю, с этим разобрались. Кто хочет десерт?

* * *

С помощью Гермионы Гарри сочиняет вежливый, но весьма уклончивый ответ секретарю: мол, к сожалению, он занят другими делами и не сможет присутствовать. Ответное письмо оказывается полным сочувствия и понимания, но в нем все равно сквозит настойчивая надежда на то, что Гарри все-таки выкроит время. Однако вторая половина письма поражает больше всего.

— Послушайте вот это, — говорит Гарри. — «Мне также стало известно, что вы намерены в будущем стать аврором. Сожалею, что ваш последний год в Хогвартсе остался незавершенным и вы были лишены возможности сдать ЖАБА. Разумеется, в этом нет вашей вины. Я был бы более чем рад лично замолвить за вас словечко перед Робардсом, чтобы вас зачислили в Аврорат без обязательных квалификационных экзаменов. В конце концов, волшебник ваших талантов и заслуг, безусловно, станет гордостью Министерства».

— Ну, — хмыкает Рон. — Если кто и заслужил пройти туда без всяких проверок, так это ты, дружище.

Где-то в глубине души Гарри отчаянно хочет согласиться — побежать прямо сейчас и подписать бумаги. Ведь он всегда мечтал об этом, разве нет? Но на задворках сознания настойчиво зудит другой голос, напоминающий: вещи далеко не всегда оказываются тем, чем кажутся на первый взгляд.

— Ну да, — качает головой Гарри. — Он ведь делает это исключительно по доброте душевной.

Гермиона издает тихий, полный презрения смешок.

— Он явно пытается выменять это на твою лояльность.

У Гарри опускаются плечи. Полная глупость — считать, будто раньше все было проще, когда нужно было думать только о Волдеморте, верно?

Рон барабанит пальцами по столу.

— А если здесь кроется что-то еще?

— Что ты имеешь в виду? — не понимает Гермиона.

— Я вот о чем подумал, — говорит Рон. — Если Гарри пойдет учиться на аврора, разве это не значит, что он будет работать на Министерство?

— Чисто технически, — отвечает Гермиона. — Думаешь, сам факт работы Гарри в Министерстве станет таким же сигналом доверия, как и его присутствие на судах?

— Ну да, — пожимает плечами Рон. — Или ему банально прикажут там быть. И тогда у него просто не останется выбора.

Это ощущение, когда у тебя не остается выбора, Гарри знакомо слишком хорошо.

Гарри вздыхает, откладывая письмо в сторону.

— Да брось, дружище, — Рон хлопает его по плечу. — Отложи это пока.

Они спускаются вниз аккурат к тому моменту, когда камин вспыхивает ярким пламенем. Сегодня воскресенье, и Молли ясно дала понять: все, кто находится в пределах досягаемости, обязаны быть на семейном ужине в «Норе». И правда: из пламени выбирается Билл, а следом за ним — Флёр. Со всех сторон тут же раздаются приветственные возгласы.

Флёр недовольно цокает языком, стряхивая пепел с мантии Билла. Тот лишь смеется, перехватывает ее ладони и сам счищает сажу с ее щеки.

— Билл! — Молли заключает сына в объятия.

— Привет, мам, — произносит он, обнимая ее в ответ.

Молли глядит поверх его плеча на гаснущий огонь.

— А Джинни?

Билл качает головой и целует мать в лоб.

— Ей просто нужно время, мам. Все с ней будет хорошо.

— Ну конечно, — отвечает Молли, но Гарри отчётливо видит проскользнувшее в ее глазах разочарование.

Молли поворачивается к Флёр и берет ее за руки.

— Какое чудесное платье!

Флёр сжимает ее ладони и целует Молли в щеку.

— Спасибо.

— Гарри, — Билл похлопывает его по спине. — Как ты?

— Нормально, — отвечает Гарри.

— Да ну? — Билл смотрит на него с недоверием. — А я слышал, секретарь по вопросам информирования заманивает тебя в «дьявольские силки».

Гарри пожимает плечами.

— Он предложил устроить меня на курсы авроров без сдачи ЖАБА.

Билл хохочет.

— Ну надо же! Этот тип готов на всё, лишь бы запустить в тебя свои когти, а?

Гарри хотелось бы, чтобы ему было хотя бы наполовину так же смешно.

— Наверное.

— Ну да. Не просто так я предпочитаю работать с оравой гоблинов, а не в Министерстве. — Он бросает взгляд на Артура и Перси, приветствующих Флёр. — Я никогда не умел так ловко проглатывать собственное мнение. С другой стороны, я и мир спасать никогда не нанимался.

Гарри хмурится.

— Эй, — произносит Билл. — Если ты действительно хочешь стать аврором, ты это более чем заслужил.

Гарри хотелось бы, чтобы всё было так просто.

— Важно еще и то, каким путем ты к этому приходишь, — говорит он, понимая, что это, вероятно, звучит глупо.

Вот только Билл, похоже, так не считает.

— Пожалуй, ты прав. Хотя далеко не все смотрят на это точно так же.

— Давайте уже есть, — вставляет Рон.

Гарри бесцельно гоняет еду по тарелке, то и дело бросая взгляды на темный, погасший камин.

* * *

Рон и Гермиона вместе отправляются на первый день слушаний — просто чтобы оценить обстановку на месте. Возвращаются они уставшие и потрясенные, и Гарри чувствует себя ужасно из-за того, что заставил их пойти.

— Ты был прав, — докладывает Рон, валясь на диван. — Настоящий цирк. Журналисты, толпы людей... — Он качает головой.

— Заседание было в главном зале?

Гермиона устало кивает.

— И как всё прошло?

— Да даже не знаю, — Рон пожимает плечами. — Такое чувство, будто они вовсе и не пытались ни до чего докопаться, понимаешь? Все это было больше похоже на...

— На шоу, — поджимает губы Гермиона. — И работу на публику.

— «Магия — сила», — бормочет Гарри.

Гермиона бросает на него острый взгляд.

Он тяжело вздыхает.

— Может, мне всё-таки стоит...

— Нет, Гарри, — отрезает Гермиона. — Ты был прав. Нам необходимо знать, что они там делают. И я начинаю думать: если мы действительно хотим что-то изменить, начинать нужно именно с Визенгамота.

В окно раздается стук, и, повернувшись, они видят сидящую на подоконнике сову. Рон с тяжелым оханьем поднимается с дивана, чтобы открыть раму. Гарри уже готовится к очередному письму от секретаря, но птица летит прямиком к Гермионе. За всей этой кутерьмой он снова едва не забыл.

— Мне? — спрашивает она в полном недоумении, не понимая, кто вообще мог ей написать.

Это жестокое напоминание о том, что весь ее мир на данный момент сжат до размеров этой комнаты.

Она читает письмо, сдвинув брови.

— Тут явно какая-то ошибка, — бубнит она.

Но уже в следующее мгновение ее глаза расширяются. Она пронзает Гарри взглядом, и тот понимает: она уже обо всем догадалась, хотя он и просил Билла не приплетать его имя.

— Что ты сделал? — спрашивает она, и голос ее едва не срывается на визг.

— Понятия не имею, о чем ты, — открещивается Гарри.

Она резко поворачивается к Рону.

— Я же просила тебя ничего не говорить!

Рон упрямо вскидывает подбородок.

— Похоже, я плохо слушал.

Гермиона вскакивает на ноги, и на миг кажется, что она сейчас устроит Рону настоящий разнос. Но вместо этого она бросается к нему и утыкается лицом в шею. Они долго стоят в обнимку. Как раз когда Гарри начинает помышлять о стратегическом отступлении, она отстраняется от Рона и переключает внимание на него.

— Ты не должен был этого делать, — говорит она, всё еще сжимая письмо в кулаке.

Гарри прячет руки в карманы, давным-давно зная, что за это решение с ней еще придется повоевать.

— Мне следовало сделать это еще несколько недель назад.

Ее челюсти сжимаются. Гарри видит: как бы Гермионе всё это ни нравилось, позволить себе отказаться она просто не может.

— Я всё тебе верну.

Он даже не пытается спорить, хоть и не собирается брать у нее ни единого кната.

Гермиона вдруг крепко обнимает его, буквально впиваясь пальцами в спину.

— Спасибо.

— Для тебя всё что угодно, — отвечает он, ведь разве она сама этого не знает?

Она отстраняется с дрожащей улыбкой на губах и выпрямляется.

— Ох, у меня же столько дел!

Она уносится прочь, а Рон с Гарри переглядываются со сдержанными улыбками.

* * *

Когда становится окончательно ясно, что Гарри не намеревается появляться на слушаниях, приходит еще одно письмо. На этот раз куда менее восторженное и состряпанное из тонко завуалированных угроз насчет «вредных суждений» в период «деликатного восстановления и единства».

— Мудак, — роняет Гарри, отпихивая письмо.

Он продолжает проводить всё свое время в Хогвартсе, даже когда объем работы начинает стремительно сокращаться. Даже Билл вернулся в «Гринготтс», лишь изредка наведываясь, чтобы проконсультироваться с Макгонагалл.

Зато в Хогвартсе никто не задает ему бесящих вопросов и не следит за каждым его шагом в попытках истолковать его отношение к происходящему. Всё сводится к простому: «Эй, вот ту штуку надо починить» и «Ага, сейчас сделаю».

Приятно в общем-то ни о чем не думать. Это помогает скоротать время.

К следующему воскресному ужину Гарри и Рону едва удается заставить Гермиону оторвать нос от книги и хотя бы ненадолго сесть за стол. Каждую свободную минуту она посвящает чтению о чарах памяти и составлению писем разным австралийским чиновникам. Она как раз рассказывает о разнообразии экосистем на континенте, когда Джордж бесцеремонно перебивает ее:

— Я снова открываю магазин.

Чьи-то столовые приборы с грохотом валятся на тарелку — все как один поворачиваются к нему. Лишь Чарли не выглядит ошеломленным: он молча считывает реакцию остальных.

— Ну же, Джорджи, — говорит Молли. — Не нужно так спешить...

— Я не спешу, — отрезает Джордж. — А если бы и спешил — что с того? Если я просижу в этом доме еще хоть немного, я тоже сдохну. А он мне этого ни за что не простил бы.

— Прошло всего пару недель.

Джордж издает резкий смешок.

— Нет. Прошли годы и целые жизни, и я не намерен отпускать эту последнюю частичку его, которая у меня осталась.

— Но...

— Мам, — тихим голосом произносит Чарли. — Он сам этого хочет.

Она резко поворачивается к нему, тяжело глядя на сына.

— Его здоровье куда важнее!

— Мам... — пытается вмешаться Билл.

— Это же просто дурацкий магазин! — срывается она на крик.

Джордж со всей силы бьет обеими ладонями по столу; его стул с грохотом валится на пол, когда он вскакивает на ноги.

Гарри замирает — все его тело каменеет, а сердце начинает бешено колотиться где-то в горле.

— Да! Это просто магазин. И это всё, что у меня, черт возьми, осталось!

— Джордж, — пытается остановить его Артур.

— Нет. Я совершеннолетний, так что ваше мнение меня чертовски мало волнует. Я открою магазин.

Он вылетает из дома, и спустя пару мгновений снаружи эхом отдается резкий хлопок.

Молли резко поворачивается к Чарли.

— Догони его!

Чарли даже не шевелится, положив ладони плашмя на стол.

— Рано или поздно ему придется справиться самому, мам. Я не могу ходить за ним тенью до конца его дней.

— Но я... — задыхается Молли.

Артур накрывает ее ладонь своей.

— Молли.

На ее лице отражается полная беспомощность.

— Что ж, очевидно, я в меньшинстве, — отрезает она, поднимаясь на ноги и направляясь к лестнице.

— Ну, — нарушает повисшую тишину Билл, — всё прошло просто блестяще.

— Полагаю, сейчас не самый подходящий момент говорить, что я возвращаюсь в Румынию, — роняет Чарли.

— Господи, Чарли... — бормочет Рон.

Артур обводит взглядом всех присутствующих.

— Я знаю, что вам всем тяжело, но поверьте, вашей матери тоже приходится непросто, — напоминает он. — Она вас всех очень любит.

— Мы знаем, пап, — говорит Чарли. — Но мы не можем вечно прятаться здесь. Рано или поздно жизнь должна продолжаться. Даже если кажется, что она не имеет на это права.

Флёр поднимается с места.

— Перси, — произносит она. — Ты поможешь мне с посудой.

Тот поспешно вскакивает, озираясь на братьев.

— Конечно.

И кухня снова наполняется знакомым звоном тарелок и плеском воды.

— Гарри? — тихо спрашивает Гермиона, наклоняясь к нему.

Гарри заставляет себя разжать пальцы и заглушить въевшийся инстинкт: сидеть предельно тихо, не шевелиться. Замереть и не привлекать к себе внимания.

— Ты как, дружище? — вполголоса спрашивает Рон.

— Нормально, — отвечает Гарри. — Всё в порядке.

* * *

В последующие дни они все отправляются в Косой переулок, чтобы помочь Джорджу привести магазин в порядок. Заброшенное здание пострадало от вандалов далеко не так сильно, как «Нора», — в основном благодаря довольно хитроумным заклятиям-ловушкам, которые близнецы оставили перед тем, как податься в бега. И всё же повозиться приходится: хотя бы для того, чтобы смахнуть пыль и выкинуть испортившийся товар.

Ли и Кэти тоже тут: они помогают Джорджу готовить новые партии товаров.

Народ проявляет интерес, то и дело заглядывают бывшие школьные друзья близнецов, чтобы предложить помощь. И вопреки не рассеявшемуся мраку в воздухе постепенно зарождается атмосфера оживленного веселья. Это вам не разбор завалов на сожженном поле боя и не высиживание на похоронах. Здесь возникает ощущение, будто они создают что-то заново. Помогает и то, что просроченные волшебные штучки время от времени дают осечку прямо в руках у помогающих.

Рон, например, почти час ходит с розовыми блёстками в волосах.

— Тебе идет, — почти улыбается Джордж. — Внешность явно улучшилась.

Рон наигранно дуется, упирает руки в бока и изящным движением отбрасывает волосы назад, точно Флёр.

— Идём, — Ли хватает его за руку. — Я почти уверен, что под половицами развелись карликовые пушистики.

Кто-то делает снимок, и вскоре в «Ежедневном пророке» выкатывают статью о том, как великий и непревзойденный Гарри Поттер счел помощь «дурацкой лавке приколов» куда более важным делом, чем присутствие на министерских судах.

Сомнений в том, кто за этим стоит, практически нет, и это дает четкий ответ на вопрос, остается ли «Пророк» рупором Министерства.

И все-таки этого оказывается достаточно, чтобы Гарри снова начал сомневаться в себе. Может, ему действительно стоит открыто высказаться о том, почему он не одобряет эти процессы? Особенно если газеты в любом случае используют его молчание против него самого.

Но с Роном и Гермионой он это не обсуждает. Гермиона с головой ушла в поиски родителей в Австралии, Рон сосредоточен на помощи Джорджу, и Гарри сомневается, что у кого-то из них сейчас есть ресурс неделями выслушивать его метания.

Поэтому он просто перестает читать газеты, а вскоре и вовсе прекращает появляться в Косом переулке. Относительная тишина Хогвартса приносит долгожданное облегчение.

Рон продолжает помогать Джорджу в те дни, когда не сидит на судебных заседаниях, и Гарри заверяет его, что ничуть не возражает.

Даже палаточный городок на склоне лужайки постепенно редеет: студенты разъезжаются по домам или перебираются в другие места.

Как и сказал Чарли, рано или поздно жизнь должна продолжаться.

Замок официально признан очищенным от опасной остаточной темной магии — настолько, насколько это вообще возможно для такого места, как Хогвартс. Мандрагоры снова рассажены по горшкам, дьявольские силки выкорчеваны и уничтожены, озеро снова очистилось. На выжженных лужайках уже пробивается свежая трава.

Предстоит сделать еще колоссально много, большая часть замка все еще лежит в руинах, но у этой работы уже иной оттенок. Пожалуй, менее срочный.

А может, он просто оттягивает неизбежное.

На задворках сознания маячит одно последнее место, которое он должен расчистить. Потому что если этого не сделает он, не сделает никто. Разумеется, он мог бы поручить это кому-то другому, но даже мысль об объяснениях кажется предательством. А уж позволить кому-то еще войти туда вместо себя... означает отвечать на вопросы о том, как он вообще нашел это место. А отвечать на них у него нет ни малейшего желания.

Тяжело вздохнув, он сворачивает на знакомую тропу, ныряет в проем и протискивается сквозь стену, которая оказывается не такой уж сплошной, как кажется на первый взгляд, после чего выходит в скрытый от посторонних глаз дворик крытой галереи.

Всё здесь остается точно таким, каким он это помнит: огромная треснувшая балка наискось перечеркивает помещение, под ногами — крошево из камня и штукатурки. Он на автомате проверяет пространство на наличие проклятий или остаточной магии, но место оказывается чистым. Здесь не было боев.

Здесь безопасно.

Осторожно пробираясь через завалы камней, он выходит в просторное помещение. Кажется, будто с его последнего визита прошла целая вечность, хотя на самом деле прошел всего полтора месяца.

Он начинает с малого: сгребает мелкий мусор и уничтожает его взмахом палочки. На это уходит почти всё утро. Среди обломков он находит около дюжины книг разной степени потрепанности — все как одна оказываются магловскими романами. Он аккуратно складывает их неподалеку. Затем принимается чинить стекло и резные переплеты оконной решетки, насколько это возможно, но пока не восстановлена центральная мраморная балка, толку от этого мало.

Простые очищающие и восстанавливающие заклинания тут бессильны.

Он пробует поднять балку чарами левитации, но та едва сдвигается, а с потолка сыплется пыль и мелкая крошка. Он сам не знает, сколько времени бьется над этим, вливая в чары все больше и больше магии — без малейшего результата. Где-то он слышал, что повторение одного и того же действия в надежде на иной результат — это и есть определение безумия. И все же он продолжает, пока силы окончательно не покидают его.

Тихо ругнувшись, Гарри опускает дрожащую руку с палочкой и садится на холодный мраморный обломок.

Может, пора признать, что некоторые вещи уже никогда не вернутся на свое место.

К тому моменту, как он выбирается обратно в основную часть замка, уже переваливает за полдень. У подножия лестницы он сталкивается с Гермионой.

— Гарри, — окликает она его.

— Привет. Не знал, что ты здесь.

— Я только что говорила с Макгонагалл.

— Да? — рассеянно отзывается он, пока они выходят во двор.

— Она сказала, что весной я все равно смогу сдать ЖАБА, даже если не вернусь в Хогвартс на седьмой курс.

Гарри останавливается и поворачивается к ней. Несмотря на то что сам он проводит в замке целые дни, о будущем он практически не думал.

— О, — вырывается у него.

Мысль о том, что Гермиона не вернется на седьмой курс, кажется ему попросту... дикой.

— Потребуется гигантский объем самостоятельной работы и жесткий график, — продолжает она. — Но Макгонагалл дала мне список литературы и программу подготовки, так что, думаю, я справлюсь.

— Ну да, — произносит Гарри. — Просто я думал, ты захочешь вернуться.

Гермиона сжимает у груди книгу и беспокойно терзает ее корешок.

— Исправить то, что я сделала со своими родителями... — начинает она медленно и осторожно, будто держит в руках острый осколок стекла, — окажется куда сложнее, чем я думала. Я не знаю, сколько времени это займет. Даже если бы я уехала прямо сегодня...

Она качает головой.

«Даже если бы она уехала прямо сегодня, — понимает Гарри, — она бы все равно не успела вернуться к началу семестра».

— Рон сказал, что поедет со мной, — говорит она, и на ее щеках проступает легкий румянец. — В Австралию.

— О, — снова выдыхает он, чувствуя, как в груди оседает ледяной ком.

«Все в порядке», — убеждает он себя.

Гермиона убирает волосы с лица.

— В любом случае мы не собирались уезжать до окончания судов. Для моих родителей разницы нет. — Она бросает на него выразительный взгляд. — Мы надеялись, что ты поедешь с нами.

Она произносит это с таким видом, будто заранее ждет от него отказа, но Гарри слишком занят попыткой подавить неожиданную волну облегчения.

— Если ты хочешь вернуться в Хогвартс или разузнать насчет стажировки у Робардса...

— Нет, — поспешно перебивает Гарри. — В смысле... Я бы хотел поехать с вами. Если вы не против быть с третьим лишним, конечно.

— Правда? — переспрашивает Гермиона, и на ее лице проступает такое неподдельное облегчение, что Гарри понимает: она позвала его вовсе не ради приличия.

— Если вы действительно хотите, чтобы я поехал.

— Ну разумеется, хотим, Гарри, — отвечает она с таким видом, будто он абсолютно безнадежно тупит. И, прежде чем он успевает хоть что-то возразить, впихивает ему в руки свои книги, буквально с головой ныряет в сумку и извлекает оттуда карту Австралии: — Так вот, я тут подумала...

Гарри послушно держит ее книги и пропускает речи Гермионы мимо ушей, особенно не вникая в детали. Он знает: когда придет время действовать, она сама скажет, что именно от него требуется.

Они начали всё это вместе, а значит, и закончить должны тоже вместе.

* * *

Всю следующую неделю Гермиона изо всех сил пытается завалить их бумажной работой. Они решили лететь самолетом, чтобы не пробиваться с боем через две дюжины международных каминов.

Рон выглядит одновременно воодушевленным и перепуганным этой перспективой. Сам Гарри тоже никогда не летал на самолете, хотя у него чуть больше уверенности в способности этих штук удержаться в небе, чем у Рона.

— Это абсолютно безопасно, — заверяет Гермиона.

— Раз ты так говоришь, — бурчит Рон, крайне скептически относясь к тому, что сам он описывает как «несущиеся по воздуху жестяные банки».

— Так, — говорит Гермиона, указывая на стулья у стола.

Рон и Гарри переглядываются, но послушно садятся. Переубедить Гермиону, когда она входит в режим планирования, попросту невозможно.

— Паспорта, — поясняет она, выкладывая перед каждым стопку бланков и шариковую ручку.

Рон с изумлением проводит пальцем по кончику ручки, разглядывая оставшуюся на коже тонкую чернильную полоску.

— Хм.

Гермиона ловит взгляд Гарри, и тот закусывает губу, чтобы не расхохотаться.

— И визы, — добавляет она, передвигая к ним еще одну стопку бланков. — Для Рона я уже наколдовала удостоверение личности. У Гарри есть номер соцстрахования, как и у меня, так что этот шаг мы пропустили.

— Чего? — переспрашивает Рон.

— Номер национального страх...

— Просто способ магловского правительства вести учет всех граждан, — вмешивается Гарри, которому совершенно не хочется выслушивать лекцию о Национальной службе здравоохранения. — Он есть у каждого.

— А теперь анкеты, — произносит Гермиона, бросая на Гарри раздраженный взгляд. — Мне нужно, чтобы всё было заполнено, и я могла отправить их по почте.

В ней никак не меньше двадцати страниц.

— Чего, прямо сейчас? — недоверчиво уточняет Рон.

— Да. Ответ придет нескоро, и если мы хотим уехать вовремя, нельзя терять ни минуты.

Теперь на лице Рона написано больше ужаса, чем при мысли о полете на самолете.

— Ну, э-э... как бы увлекательно это ни выглядело, я обещал Джорджу прийти в магазин пораньше, — он быстро чмокает Гермиону в щеку: — Ты ведь заполнишь их за меня, правда, милая?

Он выскакивает за дверь еще до того, как Гермиона успевает хотя бы открыть рот.

— Ну, сестное слово... — вздыхает Гермиона, скрестив руки на груди, но при этом с трудом сдерживая улыбку.

Гарри одновременно восхищен и чувствует себя брошенным на произвол судьбы лучшим другом. Ну и мудак.

— Полагаю, мне подобный номер провернуть не удастся? — осторожно спрашивает Гарри.

Она переводит взгляд на него.

— Даже не пытайся.

Он послушно берет ручку.

— Принято к сведению.

Какое-то время они работают в полной тишине, лишь изредка Гермиона бросает взгляды на часы. Она выглядит заваленной работой и напряженной, и это напоминает ему о безумной зубрежке перед экзаменами и бесконечных ночах в гостиной.

— Мы всё успеем, — произносит он.

Она отвечает ему слабой улыбкой и проводит ладонью по лбу.

— Мне пора в Министерство.

— Понятно, — кивает Гарри.

Процессы все еще продолжаются, и конца-краю им не видно.

Гарри несколько раз снимает и надевает колпачок на ручку.

— Уже назначили слушания по Малфоям?

Гермиона невнятно бубнит себе под нос, не отрываясь от формуляров Рона.

— Люциус Малфой сегодня.

— А Драко? — спрашивает он.

Гермиона отрывается от анкеты, сдвинув брови.

— Кажется, его мать завтра, а сам он — послезавтра.

Гарри кивает, постукивая ручкой по столу.

— Почему бы тебе не позволить мне заняться ими?

— Что? Но мы же решили...

Он откидывается на спинку стула, избегая ее взгляда.

— По-моему, свою позицию я уже обозначил, тебе не кажется? Никто и слова не скажет, если я появлюсь на паре заседаний, а у тебя будет немного больше времени, чтобы разобраться со всем этим.

— Гарри, — произносит она подозрительно. — Что ты замышляешь?

Он бросает ручку на стол.

— С чего ты взяла, что я что-то замышляю?

Гермиона скрещивает руки на груди.

— Перестань притворяться. За тобой тянется длинный шлейф спонтанных глупостей, когда дело касается Малфоя.

В горле у Гарри закипает волна гнева.

— Что, прости?

— Его всё равно накажут, Гарри. Нет нужды идти туда только для того, чтобы позлорадствовать.

— Дело не в мести, Гермиона!

— Ты уверен? — впивается она в него проницательным взглядом.

— А ты разве не опаздываешь? — отрезает он.

Она бросает взгляд на часы.

— Да. Но мы еще вернемся к этому разговору.

«Только если сможешь меня поймать», — думает Гарри.

Остаток дня ему удается довольно ловко избегать ее в основном за счет того, что он задерживается за работой, а потом попросту прячется, пока Рон отвлекает ее на себя.

На следующее утро он спускается вниз, уже облаченный в парадную мантию.

— Гарри... — окликает его Гермиона из угла, где она поджидала его, точно в засаде.

— Гермиона, — невозмутимо откликается Гарри.

Рон переводит взгляд с одного на другого, как человек, который меньше всего на свете хочет оказаться между двух огней.

— Отлично! — восклицает Гермиона. — Будто тебя можно остановить. Делай что хочешь.

Гарри поворачивается к Рону, готовясь к очередной словесной дуэли, но тот лишь поднимает руки и качает головой.

— Слушай, если это значит, что мне туда идти не придется, то мне по барабану, кто пойдет. Развлекайся. Покажи там Малфою от меня средний палец.

Гарри качает головой и, схватив кусок тоста, выходит за пределы защитных чар, чтобы аппарировать. Шагнув в огромный атриум, Гарри сразу замечает, как стихают разговоры вокруг. На его «удачу», неподалеку ошивается фотограф — судя по всему, в надежде запечатлеть реакцию на очередное судебное заседание.

Игнорируя вспышки камеры, Гарри регистрируется как посетитель и спускается на лифте вниз. Он идет тем же путем, которым проходил пятнадцатилетним подростком, когда ему приходилось оправдываться за использование магии перед кузеном-маглом. Вот только на этот раз Дамблдор не появится, чтобы взять его защиту на себя.

Переведя дух, он входит в зал суда.

На мгновение кажется, будто он снова оказался внутри воспоминаний Дамблдора. Изменились только лица. Посреди зала, прямо перед всем составом Визенгамота, стоит массивная клетка. Главный судья — незнакомая Гарри суровая ведьма с темными волосами с проседью. Чуть поодаль сидит Робардс, провожая Гарри бесстрастным взглядом.

— Мистер Поттер, — произносит выросший словно из-под земли блондин в безупречной мантии. — Вижу, вы все-таки нашли время нас посетить.

Гарри разглядывает мужчину, ни на секунду не сомневаясь, что перед ним его любимый «друг по переписке» — секретарь по вопросам информирования.

— Простите, — говорит он. — Кажется, мы не знакомы.

Его улыбка на миг угасает.

— Трентон Макмиллан, — представляется он, протягивая руку.

И хотя внутренний голос настойчиво советует не напрашиваться на неприятности, а может, именно потому, что в эту минуту все взгляды в зале прикованы к нему, Гарри так и не может заставить себя пожать протянутую руку.

— Ах да, — отзывается Гарри, оставив руки висеть вдоль тела. — Секретарь по вопросам информирования, верно? Ну что ж, уверен, у вас найдутся дела поважнее, чем разговоры со мной.

Макмиллан опускает руку, но приклеенная улыбка так и не сходит с его лица.

— Безусловно.

Сухо кивнув, он удаляется.

Гарри стоит огромных усилий не закатить глаза. Оглядевшись, он находит свободное место с краю и садится, изо всех сил стараясь не обращать внимания на шепотки и взгляды, провожающие каждое его движение.

Как только заседание начинается, присутствующие, кажется, вовсе забывают о Гарри, поглощенные пикантными подробностями о том, как поместье Малфоев использовалось Волдемортом в качестве ставки, и о долгой карьере Люциуса Малфоя в качестве Пожирателя смерти. Выясняется, что Нарцисса никогда не принимала Черную метку, но всё же очевидно, что она содействовала делу.

Гарри ждет, и когда список свидетелей и показаний исчерпан, он с трудом поднимается на ноги. Он смутно улавливает, как зал затаил дыхание, как люди начинают толкать друг друга локтями, когда каждый взгляд обращается на него.

— Мистер Поттер? — произносит председательница, буравя его проницательным взглядом.

— У меня есть что добавить, если позволите.

Она какое-то время внимательно смотрит на него, затем кивает одному из авроров. Гарри не знает этого человека, да и женщина не произносит ни слова, лишь провожает его на середину зала.

Из-за решетки Нарцисса смотрит на него холодным, непроницаемым взглядом. Он не видел ее с того самого момента в Запретном лесу, и на мгновение воспоминание наваливается на него всей тяжестью.

Он отводит взгляд, снова переводя внимание на председательницу.

— Что именно вы хотите добавить, мистер Поттер?

Он откашливается, стараясь игнорировать тяжесть устремленных на него глаз.

«Так не позволяй им».

— Во время Битвы за Хогвартс, — произносит он, — Нарцисса Малфой спасла мне жизнь.

Зал взрывается шепотом. Председательница усмиряет собравшихся тяжелым взглядом.

— И как же она это сделала?

Гарри колеблется, не собираясь вдаваться в детали.

— Если вкратце, был момент, когда я был абсолютно уязвим перед Волдемортом.

По залу проходит волна ужаса, но у него нет времени удивляться неугасающему страху перед этим именем.

— Он мог запросто меня прикончить, — продолжает он. — Моя жизнь буквально находилась в руках Нарциссы Малфой. И когда пришел решающий момент, она солгала Волдеморту и спасла мне жизнь.

— Вы можете сообщить какие-то подробности?

— Нет.

Бровь председательницы взлетает вверх от его категоричного отказа, но, пристально вглядываясь в него некоторое время, она, кажется, понимает, что надавить на него не выйдет.

— Как вы думаете, почему она так поступила? — спрашивает она.

Гарри дергает плечом.

— Думаю, чтобы спасти своего сына.

— Не сказать чтобы бескорыстно.

Гарри вскидывает подбородок, чувствуя, как к затылку приливает жар.

— Мать, готовая умереть за своего ребенка? И вы называете это эгоизмом?

Главный судья открыто смотрит ему в глаза.

— Если ценой этому становится сын другой матери? Тогда да.

Гарри глубоко вздыхает, беря вспыхнувший гнев под контроль.

— Послушайте. Я просто посчитал, что суд должен знать: в конечном счете миссис Малфой пошла против Волдеморта. Без этого решения меня бы здесь не было. Без этого решения всё могло закончиться совсем по-другому. Чего бы всё это ни стоило, — он пожимает плечами. — Она сделала этот выбор.

Он разворачивается и идет обратно к ограждению, и, когда он проходит мимо, Нарцисса шипит его имя. Гарри останавливается и переводит на нее взгляд.

— Тебе не приходило в голову, что твое милосердие может меня погубить? Теперь, если меня отправят в Азкабан, я долго не протяну в статусе предательницы.

Честно говоря, Гарри об этом вовсе не подумал, и это, должно быть, отпечаталось у него на лице — судя по тому, как Нарцисса тихо шипит сквозь зубы. Она хватается за решетку, ее грудь тяжело вздымается, пока она подается к нему; и вот теперь он видит, что пребывание в Азкабане сделало с ней всего за какую-то пару недель.

— А Драко? — спрашивает она. — Он тоже заслужил твое милосердие?

Гарри заставляет себя выдержать ее взгляд.

— Он получит то же, что и вы. Правду.

Нарцисса прерывисто выдыхает. Разжимая пальцы на решетке, она опускается обратно на скамью.

— Какую бы пользу это нам ни принесло.

Гарри возвращается на место.

Слушание на следующий день проходит примерно так же, только на этот раз куда больше людей смотрят на Гарри, словно поджидая момент, когда он наконец решит заговорить. Как и на суде над Нарциссой, он выжидает до самого конца.

И поднимается.

— У вас есть что добавить сегодня, мистер Поттер? — спрашивает председательница.

Он кивает и выходит на середину зала. На Драко он в этот раз не смотрит — просто стоит перед судьями и объясняет роль Драко в смерти Дамблдора, говорит про его страх, про висевшие над ним угрозы. Про то, что в итоге он не смог этого сделать. Про то, как он не выдал его в поместье Малфоев, хотя это могло сыграть ему на руку. Даже в Выручай-комнате Гарри видел, что Драко не хотел ничьей смерти. Он просто хотел вернуть свою палочку. Вернуть хоть какое-то чувство контроля.

И они были просто детьми.

По ту сторону всё всегда выглядит иначе.

— Драко Малфой может быть кем угодно, но он не убийца.

С этими словами Гарри поворачивается к проходу. На этот раз он не удерживается и всё-таки бросает взгляд на Драко, подмечая заострившиеся черты лица, порванную и пыльную мантию. Азкабан обошелся с ним неласково.

Однако выражение его лица остается прежним — всё та же желчная ухмылка.

— Мне не нужно, чтобы ты меня спасал, Поттер, — выплёвывает он.

Гарри останавливается, не обращая внимания ни на толпу, ни на членов Визенгамота. Он разглядывает Драко и размышляет о том, почему на самом деле так поступил.

— Тогда хорошо, что я делаю это не ради тебя.

Повернувшись к нему спиной, он выходит из зала суда.

* * *

В конце недели решения суда публикуют в краткой сводке. Гермиона приносит ее домой и внимательно изучает пропущенные показания и вынесенные приговоры.

— Ну, и что им дали? — спрашивает Рон.

Гермиона опускает материалы дела, переведя взгляд на Гарри.

— Люциуса Малфоя отправили в Азкабан, но Нарциссу посадили на пять лет под домашний арест. У нее изъяли палочку и назначили общественные работы.

— В смысле работать руками? — уточняет Рон и фыркает. — Это будет любопытно.

Но Гермиона все еще не сводит глаз с Гарри.

— А Малфой? — спрашивает Рон.

Она переворачивает страницу.

— Его судили как несовершеннолетнего правонарушителя и продлили Надзор до двадцати одного года.

— То есть он не сможет колдовать? — переспрашивает он.

Гермиона качает головой.

— За пределами Хогвартса — нет.

— Погоди, Хогвартса? — Рон резко подается вперед. — Он что, черт возьми, возвращается в Хогвартс?

Она кивает.

— Это часть приговора. Он обязан окончить его с хорошими оценками, в том числе по магловедению. Если провалится или его исключат, то отправится в Азкабан.

— Мать моя, вот уж стимул учиться, — бормочет Рон.

— А ты думаешь, он заслуживал Азкабана? — спрашивает Гарри.

— Ну, вообще он потомственный выродок и конченый мудак, честно говоря, — отвечает Рон.

— Рон! — одёргивает его Гермиона.

— Что? Так и есть! — защищается он. — Но если бы в Азкабан сажали каждого мудака, он бы переполнился. Полагаю, жить с гребаным Надзором целую вечность — это само по себе достаточно унизительно. Почти настолько, чтобы мне захотелось там оказаться и посмотреть на это лично. — Он поднимает палец, тыча им в сторону Гарри. — Но сразу тебе скажу: я больше палец о палец не ударю, чтобы спасти его скользкую задницу.

Гарри тихо усмехается.

— Договорились.

Гермиона закрывает папку.

— Гарри... Прости. Я думала...

— Я знаю, что ты думала, — отрезает он сухим тоном.

Она умолкает, выглядя глубоко несчастной. Как и полагается.

— Наверное, — вздыхает Гарри, — даже я рано или поздно учусь на своих ошибках.

— Мне правда жаль.

Он качает головой.

— Да ладно, не то чтобы ты была не права. Я и сам слишком часто выставлял себя идиотом из-за всего этого.

— Святые угодники, Гарри, — качает головой Рон. — Ты ведь не собираешься вдруг превратиться во взрослого и рассудительного?

— Сомневаюсь, что у меня есть на это хоть малейший шанс, — отвечает Гарри, поднимаясь на ноги. — А теперь пошли украдем десерт и слопаем его еще до ужина.

— Вот это бунтарь! — восторженно орет Рон, подхватываясь на ноги и обнимая Гарри за плечи, после чего начинает костяшками пальцев ерошить ему макушку.

— Отвали от меня, придурок! — хохочет Гарри, пытаясь его оттолкнуть.

Если в тот день из кладовой и пропадает пирог (кто-то каким-то образом сумел обойти самые впечатляющие защитные чары Молли), что ж, Гарри никому и никогда этого не расскажет.

— Бр-р, — ворчит Рон. — Ещё темень непроглядная.

Гарри морщится — и не только от боли в пальце, которым он в темноте угодил прямо в проклятый комод, пытаясь проскользнуть так, чтобы не разбудить Рона. Зацените его «успех».

— Прости. Спи дальше.

— Куда ты, псих? — бормочет Рон.

— С Хагридом встречаюсь, помнишь?

— А, точно… — бурчит Рон, и глаза у него снова слипаются. — Пни от меня этих паучьих ублюдков.

Гарри выскальзывает за дверь, подумав, что пора, пожалуй, переселиться в комнату Билла теперь, когда Чарли и Джордж съехали. Хотя бы затем, чтобы Рону не приходилось терпеть его предрассветную неуклюжесть.

Спустившись вниз, он быстро перекусывает на ходу и выходит на улицу. Хагрид всегда пытается его чем-нибудь накормить перед вылазкой, но Гарри слишком хорошо знает, что на его еду лучше не полагаться.

Аппарирова в Хогсмид, он пробирается через сонную деревушку и поднимается по тропинке к замку. Хогвартс постепенно начинает вновь походить на школу, а не на зону боевых действий. А вот Лес — совсем другое дело.

Кингсли так и не прислал авроров патрулировать Запретный лес, и потому этим занимаются Гарри и Хагрид. Начинают они ранним утром, когда, по словам Хагрида, в Лесу спокойнее всего.

И так оно и есть — по крайней мере, процентов на шестьдесят. В остальные же сорок... ну, всё как правило становится очень интересным и притом быстро. Гарри соврал бы, если бы сказал, что в этих вспышках опасности нет ничего привычного и понятного: мозг просто отключается, и всё сводится лишь к действиям и выживанию.

По крайней мере, кентавры больше не горят желанием прикокошить Гарри при первой же встрече. Хоть какой-то плюс.

У хижины Хагрид встречает его сияющей улыбкой с арбалетом за плечом. Они шагают бок о бок: Гарри приходится ускорять шаг, чтобы успевать за длинными шагами Хагрида, пока Клык сзади дружески бодает его носом.

Гарри рассеянно гладит пса по огромной голове, получая взамен приличную порцию слюней.

— Как насчет того, чтобы на обратном пути заглянуть к Грохху? — предлагает Хагрид, когда они ступают под сень деревьев.

— Отличная идея, — кивает Гарри.

Приятно размять ноги. В последнее время он проводит здесь столько времени, что мрачные воспоминания постепенно начали меркнуть, уступая место тихим утренним прогулкам с Хагридом и странной красоте медленно пробуждающейся природы. Не то чтобы он позволял себе совсем уж расслабляться — с таким-то количеством тварей вокруг, которые были бы не прочь перекусить им на досуге.

Обычно Гарри возвращается с патрулирования ближе к полудню — как раз вовремя, чтобы успеть привести себя в порядок, пообедать и немного передохнуть перед тем, как отправиться к Рону в магазин на пару часов. Он понял: если прошмыгнуть через заднюю дверь и сфокусироваться на помощи Джорджу с тестированием прототипов, он почти не привлекает к себе внимания.

Так и проходят дни.

Даже Гермиона в эти дни оказалась в некотором затишье. Все анкеты и бумаги давно отправлены, билеты куплены, и теперь остается лишь ждать отъезда в Австралию. Она взяла на себя посещение последних судебных заседаний, освободив Рону больше времени на помощь Джорджу — особенно теперь, когда Чарли вернулся в Румынию.

Разумеется, это дает ей массу времени, чтобы сосредоточиться на Гарри и его «проблемных привычках», как она выражается. Свое мнение о его утренних вылазках с Хагридом она высказала предельно четко. В основном после того случая, когда они столкнулись с раненым великаном, откуда Гарри вернулся не совсем невредимым.

С тех самых пор Гермиона без конца пилит его за то, сколько времени он проводит в Хогвартсе, сколько спит (или не спит), выслеживая его за каждым приемом пищи и контролируя каждую съеденную ложку.

И это просто бесит.

И все же Гарри изо всех сил старается держать себя в руках, зная, сколько у нее мыслей в голове.

«Беспокоиться о тебе проще, чем думать о том, каково это будет — снова увидеть родителей», — сказал ему как-то Рон.

— Я просто пытаюсь помочь Хагриду закончить все дела до нашего отъезда, — пытается успокоить ее Гарри.

Она лишь прищуривается, и по ее виду ясно: аргумент не сработал.

К счастью, сегодня утро проходит без происшествий, если не считать случайной встречи с весьма сердитым семейством пикси. Так что если не считать того, что его щедро облепили грязью, которую те с огромным восторгом в него швыряли, он цел и невредим. У Гермионы нет поводов для расстройства.

В общем и целом, отличный день.

Гарри заклинаниями счищает с себя как можно больше грязи и засохшей земли, но всё равно выглядит довольно потрепанным, когда подбирается к «Норе» ближе к обеду. Рон сидит за кухонным столом, что в этот час отнюдь не редкость, вот только сегодня он там не один.

Гарри замирает, переступив порог, а дверь за его спиной закрывается с глухим хлопком.

— Гарри, — говорит Рон. — Как раз вовремя. Джинни вернулась.

— Я вижу, — отзывается Гарри, потому что она и правда сидит прямо там.

Глупо, но он оказался совершенно не готов к её внезапному появлению. На него накатывает странное чувство дезориентации — и дело лишь отчасти в том, что её волосы коротко острижены ровным каре чуть ниже ушей. Джинни тоже смотрит на него: растрепанная от ветра, с виду расслабленная, пусть даже в адресованной ему улыбке и проскальзывает натянутость.

— Эм… привет, — произносит он наконец, понимая, что пауза затянулась. — С возвращением.

Её улыбка слегка гаснет — даже для него самого приветствие прозвучало до неприличия вяло.

— Спасибо.

Он вовсе не должен чувствовать себя таким выбитым из колеи. Ей предстояло вернуться рано или поздно — в конце концов, это её дом. Просто, наверное, он успел привыкнуть к её отсутствию. Как-никак, прошёл целый месяц.

— Я… э-э, пойду приведу себя в порядок, — бормочет он, указывая в сторону лестницы.

— Вот и отлично! — кричит ему вслед Рон. — А то от тебя разит за версту!

Гарри не оглядывается и торопливо отступает вверх по ступеням.

«Я не убегаю», — упрямо твердит он себе.

* * *

На второе утро после возвращения в «Нору» Джинни спускается на кухню, полную людей. Здесь шумно, тесно, а на столе возвышается невероятное количество еды. Полная противоположность тихому минимализму коттеджа «Ракушка».

Но это — дом.

Как только её замечают, раздаётся дружный хор пожеланий доброго утра. Джинни занимает свободный стул рядом с Роном, и перед ней тут же появляется тарелка, не успевает она даже толком устроиться.

— Спасибо, мам, — говорит она, глядя на щедрую горку еды.

Молли гладит её по голове.

— Хорошо, что ты дома, дорогая.

Артур выглядывает поверх газеты и подмигивает дочери. Джинни отвечает ему самой теплой улыбкой, из тех, что может из себя выжать, и заправляет волосы за ухо. Она всё никак не привыкнет, что они постоянно падают на лицо — похоже, придётся разориться на целую кучу заколок.

Она принимается за завтрак, рассеянно прислушиваясь к гулу голосов вокруг.

— Мам, — говорит Джинни, когда с едой почти покончено и в разговоре возникает пауза. — Я хотела спросить, ничего, если Тобиас придет к нам завтра?

Её брови взлетают вверх, а в выражении лица появляется нечто пытливое.

— Конечно, — говорит она с паузой в полсекунды. — А как давно он вернулся?

— Всего недели с полторы, но говорит, что если не выберется из дома хоть на пару часов, то совершит отцеубийство.

Рон фыркает прямо в тарелку с завтраком. Артур откладывает газету и поднимается на ноги.

— Я подправлю под него чары защиты сегодня вечером, идет?

— Спасибо, пап, — улыбается Джинни.

Вслед за ним поднимаются Гермиона и Перси, и вся троица уходит, отправляясь по делам в Министерство.

В наступившем затишье Джинни смотрит на пустой стул напротив.

— Гарри решил поваляться подольше? — спрашивает она, стараясь говорить подчеркнуто нейтрально.

Рон фыркает.

— Вот уж вряд ли. Это было бы впервые на моей памяти. Он, скорее всего, ушел еще на рассвете.

— Куда?

Он пожимает плечами.

— Помогает Хагриду с какими-то тварями в лесу.

Джинни ставит чашку.

— В Запретном лесу?

Рон кивает.

— Говорят, там теперь носится куча взбесившихся тварей. Хагрид, понятное дело, горит желанием спасти их всех, а Гарри достаточно рехнулся, чтобы ему помогать. Сам я уже начинаю думать, что он и дня не может прожить, не рискнув жизнью хотя бы разок. Это уже какая-то долбаная зависимость.

Джинни хмурится. Ей не верится, что он добровольно возвращается туда после всего произошедшего, да еще и делает это день за днем. Он что, пытается этим что-то кому-то доказать?

— А ты с ним не ходишь? — спрашивает она.

Рон пожимает плечами.

— Мне мои руки-ноги пока дороги. К тому же я функционирую только при дневном свете. Он обычно заглядывает в магазин во второй половине дня, чтобы помочь, хоть и терпеть не может всё это внимание вокруг.

Несмотря на желание узнать больше, Джинни сворачивает тему, не желая подталкивать Рона к расспросам. Ей и так есть над чем поломать голову — взять хотя бы то, как Гарри вчера за ужином не удостоил её даже взглядом.

Впрочем, она не особо и винила его за это.

— А чем ты планируешь заняться сегодня, дорогая? — спрашивает Молли, усаживаясь напротив с чашкой чая.

— Думала пойти с Роном. Посмотреть, как продвигаются дела в магазине. Поздороваться с Джорджем. Если ты не против.

Необходимость просить разрешения и быть под присмотром задевает не меньше прежнего, но теперь, по крайней мере, у неё хватает ума разыграть этот спектакль.

Похоже, у Молли отлегло от сердца, что Джинни не пытается убежать одна.

— Ну хорошо, — соглашается она.

— Рон может аппарировать со мной парно, — говорит Джинни. — Верно?

Рон смотрит на неё с сомнением, но спорить не спешит.

— Дело твое, но за твой желудок я не отвечаю, — бурчит он.

— Отлично, — Джинни поднимается из-за стола. — Я только захвачу вещи.

Наверху она аккуратно упаковывает в небольшую сумочку все необходимое и выходит к Рону. Джинни берет его под руку.

— Готова? — спрашивает он.

Она кивает, крепче сжимает его локоть и собирается с духом. Мгновение спустя они возникают в зоне аппарации всего в нескольких лавках от магазина близнецов.

— Все части тела на месте? — уточняет Рон.

Джинни снова кивает, сдерживая тошноту, подступающую к горлу. Скорей бы уже делать все это самой — она будет несказанно рада.

— Не говори, что я не предупреждал, — с откровенным злорадством замечает Рон.

— Да-да, — отмахивается она и, едва справившись с тошнотой, целует его в щеку. — Спасибо! Увидимся позже.

— Погоди, что? — Рон таращится на нее, разинув рот.

Джинни указывает в противоположную от магазина сторону.

— Мне нужно кое-куда сходить.

— Черт возьми, Джин! Ты же сказала маме, что идешь в магазин.

Выглядит он при этом совершенно выбитым из колеи — и это, на ее взгляд, мягко говоря, чья бы корова мычала, учитывая, какие безумные фортели он сам выкидывал все эти годы.

— Ну и пойду, — спокойно отзывается она. — В конце концов.

— Я не собираюсь врать маме ради тебя!

Джинни скрещивает руки на груди.

— Еще как соберешься. Если не хочешь, чтобы она впаяла тебе отдельную нотацию.

Он мрачно сдвигает брови, прекрасно понимая, что она права.

Джинни сменяет гнев на милость.

— Обещаю, я вернусь через час. Ну, максимум через два. Мне просто… нужно уладить кое-какие дела. Это важно.

Рон закатывает глаза.

— Ладно. Но если вляпаешься в неприятности, не рассчитывай на меня: я помогать не стану.

Джинни в жизни не слышала большей лжи.

Ушмыгнув в Лютный переулок, Джинни направляется к книжной лавке. Народу вокруг немного, но те немногие, что встречаются, провожают её взглядами. Джинни смотрит строго перед собой и идет дальше.

Толкнув дверь лавки, она зовет:

— Антония?

— Джинни, — отзывается та, выходя из задней комнаты.

— Привет, — говорит Джинни, доставая из сумки книгу и футляр и выкладывая их на прилавок. — Хотела вернуть тебе. Прости, что так затянула.

Антония оставляет вещи без внимания. Вместо этого она внимательно разглядывает Джинни, после чего протягивает руку и поддевает пальцами кончик её коротких волос.

Джинни отводит взгляд.

— Знаю. Не лучший мой образ.

Антония улыбается.

— Отрастут.

— Отрастут, — соглашается Джинни. Без сомнения, раньше, чем она того заслуживает.

Антония сгребает вещи со стола и убирает их.

— Ну так что, — говорит Джинни, следя за её перемещениями по лавке, — как Париж?

Антония улыбается.

— Прекрасно.

— Вот как? — приподнимает бровь Джинни. — Лукас был в своем обычном развлекательном репертуаре?

Антония пожимает плечами.

— Я его почти не видела, он был так занят в институте.

— Чем же ты тогда себя занимала?

Антония слишком хорошо владеет собой, чтобы залиться краской, но Джинни всё равно замечает блеск в её глазах.

— О, я вполне неплохо справилась.

— Так как их зовут? — спрашивает Джинни, опираясь на прилавок. — Требую подробностей в деталях.

Антония смеётся.

* *

На следующий день Джинни ждет в саду, когда появится Тобиас. Он шагает по дорожке к дому. В руке трость, походка медленная, размеренная, но он идет сам. Она не трогается с места, заставляя себя дождаться, пока он подойдет. Оказавшись достаточно близко, он смеривает её взглядом с головы до ног.

— Выглядишь получше, — замечает он.

— А вот ты нет, — отзывается Джинни. — Хотя, думаю, чинили тебе всё-таки ногу, а не лицо.

Его глаза округляются. Он на мгновение замирает от шока, а затем разражается смехом.

— А ну иди сюда и обними меня, засранка.

Она шагает в его объятия и крепко прижимается к нему.

— Я скучала по тебе.

— Я тоже скучал, — говорит он.

Джинни отстраняется и берет его под руку.

— Пошли в дом. Мама твердо намерена буквально засыпать тебя заботой, если, конечно, не будет слишком занята тем, чтобы позорить меня.

Он поднимается за ней по ступеням крыльца, с интересом оглядываясь по сторонам. Джинни знает: «Нора» бесконечно далека от величественных родовых поместий, к которым он привык.

— А голые детские фотки будут? Пожалуйста, скажи, что будут голые детские фотки!

— Фу, — морщится Джинни. — Ну и дрянь же ты.

И Молли, конечно же, принимается хлопотать вокруг него с первых же минут, но Тобиас, кажется, совсем не против. Честно говоря, немного материнской заботы ему не помешает. Трудно вообразить, чтобы миссис Бёрк опустилась до чего-то большего, чем рассеянное поглаживание по голове. С этим Джинни еще готова смириться. А вот что действительно действует ей на нервы, так это многозначительные взгляды, которые мать то и дело бросает в их сторону.

Тобиас, разумеется, тоже все замечает. Он подмигивает Джинни и нарочно наклоняется слишком близко, исключительно чтобы её подразнить. Придурок.

Она пихает его локтем.

— Невилл с Ханной хотят заглянуть попозже, если ты не против.

Он хмурится.

— Зачем? Они разве не знают, что я здесь?

— Знают, — закатывает глаза Джинни. — Они хотят тебя увидеть.

— Понятия не имею зачем.

— Я тоже, — парирует она.

— Джинни, — укоряет её Молли. — Разве можно так говорить о друзьях? Что о тебе подумают?

Тобиас выглядит весьма довольным и, стоит Молли отвернуться, демонстративно показывает Джинни язык.

Она уже не уверена, так ли уж плоха идея с отцеубийством, если ради его предотвращения приходится терпеть все это.

После обеда приходят Невилл с Ханной, и они вчетвером устраиваются в саду. Вся веселость Тобиаса мгновенно улетучивается: он сидит нахохлившись и уставившись в землю. Джинни на полном серьезе считает его одним из самых невыносимых людей, с какими ей только доводилось иметь дело.

Невилл и Ханна переглядываются.

Невилл откашливается.

— Я так и не поблагодарил тебя как следует… за спасение бабушки… и за все остальное тоже.

Тобиасу явно не по себе — он неловко ерзает на стуле.

— Насколько я слышал, она и сама прекрасно справилась.

— Тобиас абсолютно не умеет принимать благодарности, — поясняет Джинни. — Гораздо эффективнее сказать ему, что он брюзгливый осел.

— Я вообще-то годами работал над своим брюзжанием, так что ценю, — с наигранным величием отзывается он, смахнув с рукава несуществующую пылинку.

— И все же, — улыбается Ханна, — мы правда тебе очень благодарны.

— Сомневаюсь, что Найджел разделяет ваше мнение, — резко отрезает Тобиас и, как истинная королева драмы, разом портит всю атмосферу.

Будто кому-то из них действительно нужно напоминание о том, на что ему пришлось пойти ради сохранения легенды.

Их взгляды пересекаются на мгновение, и Тобиас тут же отворачивается. По молчаливому согласию они ни разу не обсуждали день, когда он проклял её. Что до Джинни, так там нечего было обсуждать, а тем более — прощать.

— К счастью, в заклятиях ты всегда был полнейшим бездарем, — говорит Джинни, пытаясь разрядить обстановку.

Тобиас закатывает глаза с наигранным мученичеством.

— Разве одноногий калека не заслуживает хоть немного уважения от своей так называемой лучшей подруги? — Он переводит взгляд на Ханну. — Слушай, не хочешь стать моей новой лучшей подругой? Я как раз присматриваю замену. — Он косится на Джинни. — Ханна хотя бы милая.

— Оставь Ханну в покое, — Джинни закатывает глаза.

Ханна лишь снисходительно улыбается их перепалке.

— Как там дела в Хогвартсе? — спрашивает Джинни у Невилла, намеренно меняя тему, чтобы уберечь рассудок присутствующих.

— Потихоньку, — отзывается он. — Макгонагалл уехала на поиски нового преподавателя ЗОТИ.

Джинни качает головой.

— Ну еще бы. Что нового-то?

— Похоже, они уже скребут по самому дну котла, — фыркает Тобиас.

— Ещё бы, — подхватывает Джинни. — Может, стоит нанять сэра Кэдогана?

— Всяко лучше, чем Амбридж, — замечает Невилл.

— Ну, — ухмыляется Тобиас, — она ведь сейчас свободна, нет?

— Ага, не выходя из уютной камеры в Азкабане, — роняет Джинни.

— Уверена, Макгонагалл найдёт кого-то достойного, — говорит Ханна.

— Поторопиться бы ей, — добавляет Невилл. — Письма-то вот-вот должны разослать.

Джинни понимает: мысль об этом не должна пугать её настолько сильно. В конце концов, это всего лишь замок.

— А остальные профессора? — спрашивает Тобиас.

Невилл хмурится.

— Ну, большинство возвращается. Синистра вроде оправилась достаточно, чтобы снова преподавать.

— Но не Бербидж, — отрезает Тобиас.

Джинни вздрагивает. Она старается не думать об Чарити Бербидж. У той даже не было похорон. Как и у стольких других.

— Ах… да, конечно, — Невилл неловко ерзает на стуле, бросив беглый взгляд на Ханну.

— Мы ничего не слышали про магловедение, — говорит она.

— Надеюсь, они не отменят предмет, — добавляет Тобиас. — Единственное толковое решение Кэрроу — то, что они сделали его обязательным.

Ханна и Невилл смотрят на него с изумлением.

— Ты правда так думаешь? — осторожно спрашивает Невилл.

Тобиас подается вперед.

— Это стоило сделать еще до того, как они превратили предмет в чистейшую пропаганду. А теперь это еще важнее, чем когда-либо.

Ханна касается его плеча.

— Ты прав. Конечно.

Тобиас откидывается на спинку стула, но взгляд его остается хмурым.

— Да и где они вообще рассчитывают найти преподавателя? — размышляет вслух Невилл.

Тем немногочисленным волшебникам, что открыто сочувствовали маглам, во время войны пришлось несладко, а многие из выживших до сих пор сидели по укрытиям. К тому же одно дело — втайне сопереживать, и совсем другое — открыто преподавать магловедение.

Последний человек, осмелившийся на это, был жестоко убит.

— Тебе стоит этим заняться, — неожиданно произносит Ханна, глядя прямо на Тобиаса.

— Что? — переспрашивает тот, округлив глаза.

— Если они не найдут профессора, возьми это на себя. Составь список литературы, организуй встречи. Ну, что-то вроде факультатива. Передай хотя бы то, чему успела научить нас Бербидж.

Тобиас по-прежнему таращится на нее так, будто она заговорила на русалочьем.

— Я? Преподаватель? Да ты свихнулась.

— Вообще-то идея отличная, — задумчиво замечает Джинни.

Тобиас резким движением поворачивается к ней — само воплощение предательского ужаса.

— О, учитель из тебя выйдет паршивый, — добавляет Джинни, пока он тычет в нее кончиком своей трости. — Но нам и правда стоит подумать об этом. Если альтернативой станет полная отмена предмета.

Ханна кивает.

— Потому что если бы люди знали о маглах, знали по-настоящему… разве все сложилось бы именно так?

Они замолкают, каждый погружаясь в собственные мысли — о тяжести прошедших дней, о маглах, пострадавших за время войны, и о маглорожденных, которых лишили палочек, свободы и жизни.

— Да и какой магл в здравом уме теперь отправит своего ребенка в Хогвартс? — спрашивает Тобиас.

Ни у кого из них нет ответа. Возможно, их единственная надежда как раз и заключается в том, что маглы до сих пор ничего не ведают о магическом мире.

— Может, стоит написать Макгонагалл? Узнать, что она… — начинает Ханна, но мгновенно умолкает на полуслове, уставившись округлившимися глазами куда-то им за спину, в сторону калитки.

Джинни оборачивается и видит во дворе Гарри. Само по себе его появление удивительным не назвать, вот только выглядит он так, будто он только что дрался с троллем. И проиграл.

— Э-э, привет, — произносит он, явно не рассчитывая застать столько свидетелей своего возвращения.

Он прижимает руку к боку, и сквозь разрыв на рубашке отчетливо виден ожог.

— Что с тобой, черт возьми, произошло? — спрашивает Тобиас.

— Опять повстречался с великаном, как на прошлой неделе? — с совершенно серьезным видом интересуется Невилл.

Джинни прищуривается, понимая, что Невилл вовсе не шутит. Гарри неловко усмехается, по привычке взъерошивает волосы и тут же морщится от боли.

— Слегка не поделили дорогу с соплохвостом.

Тобиас смотрит на него так, будто Гарри окончательно выжил из ума.

— Мерлин, Поттер. Ты действительно не умеешь вовремя останавливаться?

Лицо Гарри слегка каменеет.

— Похоже, что так.

Ханна подрывается со своего места.

— Дай-ка я взгляну на ожог.

— Да нет, все в порядке, — отмахивается Гарри, ускоряя шаг к дому. — Пустяки.

Только сейчас, когда он идет, Джинни замечает, что он еще и заметно прихрамывает. Так что Ханне не составляет ни малейшего труда нагнать его.

— Тебе лучше сдаться, Поттер! — кричит ему вслед Тобиас, а затем бурчит себе под нос что-то про упертых хаффлпаффцев.

— Ханна знает, что делает, — заверяет его Невилл. — Она была нашим лучшим полевым медиком.

Ханна заливается краской.

— Твоим единственным медиком, — поправляет она.

— Неправда, у нас была еще Никола, — возражает он.

Ханна поджимает губы, но воздерживается от комментариев по поводу жалких попыток Николы освоить колдомедицину. По крайней мере, та хотя бы пыталась.

— С железками она всегда ладила лучше, чем с людьми, — замечает Джинни, наконец сбрасывая с себя оцепенение и возвращая способность говорить.

Гарри даже глазами в её сторону не ведет. Ханна осторожно берет его за здоровую руку.

— Пойдем посмотрим, что у миссис Уизли припасено для таких случаев.

Готовность, с которой Гарри позволяет увести себя, говорит Джинни о его нежелании оставаться здесь лучше всяких слов.

Что, черт возьми, с ним происходит?

Она понимает, что слишком долго смотрит ему вослед, только когда Тобиас окликает её по имени.

Взгляд Тобиаса метается между ней и дверью, за которой только что исчез Гарри.

— Всё в порядке?

Джинни откидывается на спинку стула, нацепив самую непринужденную из своих улыбок.

— Да, абсолютно.

* * *

Тем же вечером они ужинают в саду, пользуясь отличной погодой. Трапеза проходит тихо и безмятежно — по крайней мере до тех пор, пока под конец Молли не принимается вовсю расхваливать Бёрка перед Артуром, воспевая его на все лады.

Сидящий рядом Гарри слышит, как Рон прыскает в салфетку.

Гермиона наклоняется к нему.

— Что такое?

— Да мама снова за своё, — понизив голос, объясняет Рон. — Ничего не может с собой поделать. Видела бы ты, как её несло, еще когда Чарли и Тонкс были лучшими друзьями.

Сидящая напротив Джинни издает глухой стон.

— Господи. Я и забыла совсем.

— Такой приятный мальчик, — громко произносит Молли, обращаясь к Артуру и награждая Джинни многозначительным взглядом.

Джинни хлопает ладонями по столу.

— Он самый невыносимый человек из всех, кого я знаю, и он сам подтвердит это первым!

— Он и впрямь довольно желчный мерзавец, — соглашается Рон.

— Эй! — протестует Джинни. — Повежливее!

Рон таращится на нее.

— Да я же просто с тобой согласился!

Она скрещивает руки на груди.

— Поносить моего лучшего друга позволено только мне. — И одаривает Молли весьма выразительным взглядом.

Рон на мгновение задумывается, бросает быстрый взгляд на Гарри и в итоге пожимает плечами.

— Что ж, логично.

Гарри закатывает глаза и возвращается к еде, вполуха слушая, как Артур переводит разговор на магловский транспорт.

— Было очень вкусно, мам, — произносит Рон, отодвигаясь от стола, и похлопывает себя по животу. — Пожалуй, теперь не помешает прогуляться.

Он бросает быстрый взгляд на Гермиону.

— О, — отзывается она. — Да, отличная мысль.

Они оба поднимаются из-за стола.

— Пойдешь? — спрашивает Рон у Гарри, будто этим вообще хоть кого-то можно провести.

При всем нежелании Гарри оставаться за столом, глупцом он тоже не был и прекрасно понимал настоящую причину их «прогулки». Он даже не смотрит на Гермиону.

— Да ну. На сегодня с меня хватит продирания сквозь чащу.

Рон смеется и берет Гермиону за руку; они уходят вдвоем. Разумеется, стоит Гарри снова перевести взгляд на стол, как оказывается, что Джинни не спускает с него глаз, слегка сдвинув брови. Он отворачивается, пока Артур с Перси о чем-то тихо беседуют на другом конце стола.

— Ну что ж, — тяжело поднявшись на ноги, произносит Молли и принимается собирать тарелки.

Гарри тут же вскакивает.

— Я сам, — и забирает стопку из ее рук.

То, что Молли даже не возражает, говорит о ее усталости лучше всяких слов.

— Ох, спасибо, дорогой, — вздыхает она. — Мне и правда не помешает немного посидеть.

На кухне Гарри опускает тарелки в раковину. Сделав глубокий вдох, он опирается руками о ее край, наслаждаясь тишиной и покоем. Потянувшись вбок, он чувствует отголоски легкой боли там, где сегодня ушибся, уворачиваясь от чертова соплохвоста.

Не самый изящный момент в его жизни.

Задняя дверь открывается, и Гарри мгновенно выпрямляется. Входит Джинни со следующей стопкой тарелок. Она подступает к нему, и только сейчас он готов признаться себе, что сбежал на кухню именно от нее. Это злит, но по непонятной причине ее близость раздражает его, будто под кожу забился песок; этого быть не должно, но оно есть, и он без понятия почему.

— Привет, — произносит она.

Он пытается ответить как-то вежливо, но выходит лишь неопределенное мычание, пока он отправляет тарелки мыться сами по себе.

Джинни смотрит на него прямо и оценивающе, даже не пытаясь скрыть этого или схитрить, как сделали бы многие. Она просто смотрит на него, а он стоит и смотрит в ответ, слегка задрав подбородок.

— Что? — спрашивает он, и слово звучит почти враждебно.

Она вскидывает брови в ответ на его бестактность.

Гарри внутренне сжимается, ожидая, что сейчас она начнет читать ему нотации за безрассудство и выговаривать за то, как сильно он заставляет нервничать Рона и Гермиону. Он ведь не слепой, да и Гермионе деликатность никогда не давалась, как бы та ни пыталась опекать его, делая вид, будто ничем таким не занимается. Он прекрасно понимает, что все они считают его ходячей катастрофой, которая вот-вот рванет.

Снова.

Мысль о том, что и Джинни решит до кучи навалиться на него, заставляет волну злости подкатывать к самому горлу. Но она ничего не говорит. Лишь поворачивается к раковине, берет вилку и счищает остатки еды с тарелок.

— Пока меня не было, у меня было много времени на размышления, — наконец произносит она, и Гарри невольно вздрагивает, отчего две тарелки с громким лязгом сталкиваются.

Джинни протягивает руку, чтобы придержать их, а Гарри всерьез подумывает сбежать во двор за остальной посудой. Она разворачивается к нему, опираясь бедром о столешницу и тем самым весьма эффективно перекрывая ему путь к отступлению.

— Я поняла, что сложнее всего для меня сейчас — убедить себя в том, что все действительно закончилось. Война.

Гарри поворачивается обратно к раковине, глядя на тарелки, моющиеся в воде сами по себе.

— Я сама не знаю, чего жду, — продолжала Джинни. — Будто стоит мне всерьез поверить, что всё позади, как эта реальность развеется как дым, и я снова проснусь в замке. Потому что если я позволю себе почувствовать это по-настоящему, если перестану планировать, готовиться и собирать волю в кулак перед очередным кошмаром… я окажусь слишком слабой, чтобы выстоять снова. А ведь какое-то время выживание оставалось единственным, что имело значение.

Гарри сжимает пальцами край раковины с такой силой, что костяшки белеют, и ему стоит огромных усилий не рявкнуть, чтобы она просто замолчала.

— Но всё это, — настойчиво продолжает Джинни, неопределенным жестом обводя кухню, «Нору» и людей во дворе, — должно ведь значить нечто большее, чем просто выживание. Разве нет?

— Похоже, стоило всего-то месяц проторчать в коттедже «Ракушка», чтобы всё, мать его, стало предельно понятно, — срывается с его губ прежде, чем он успевает себя остановить.

И, черт возьми, он в ярости. В ярости на нее. Злится за то, что она ушла. За то, что так долго не возвращалась. Злится, что она вернулась. Злится оттого, что её ничуть не задевает то, как он с ней обращается. Злится, что она все еще стоит здесь и смотрит на него так, будто всё понимает. Ведь это не так.

Вот только это уже не та Джинни, что уезжала в «Ракушку». Она скрещивает руки на груди, ни на дюйм не отступая перед его агрессией.

— Я не знаю, куда ты пропадаешь и чем занимаешься. Но я точно знаю другое: никакая работа, никакие дела не смогут сделать так, будто ничего этого не было. — Она испытующе смотрит на него. — Война окончена, Гарри.

Он вздрагивает, внутренне собираясь с силами в ожидании, что она продолжит давить, но Джинни лишь спокойно ждет его ответа. Так и не дождавшись ни слова, она берет полотенце и аккуратно вытирает пальцы. Она поворачивается, чтобы уйти, и Гарри накрывает совершенно нелепая вспышка паники.

— Похоже, я просто не умею ставить точку, — выдавливает он из себя. Слова пробиваются наружу против его воли, и то, что она способны вытянуть из него такое, злит его еще сильнее.

Джинни останавливается и снова разворачивается к нему.

Если она сейчас скажет «просто сделай это», «найди способ» или «я в тебя верю», Гарри уверен, что окончательно сорвется прямо здесь, на кухне.

Но она лишь смотрит на него. Без тени жалости, страха или настороженности. Просто смотрит — и кивает.

— Понимаю, — тихо отзывается она.

Джинни нерешительно протягивает руку и коротко, едва ощутимо сжимает его предплечье, а затем уходит, оставляя его в одиночестве у раковины, неотрывно смотрящим во двор.

* * *

В следующие несколько дней Джинни старается держать дистанцию. Она знает, что он злится. С рассерженным Гарри справиться куда проще, чем с Гарри, который возвращается домой сплошь в синяках и травмах, и уж подавно проще, чем с Гарри апатичным, избегающим ее взгляда. Вот с последними двумя состояниями она, если честно, предпочла бы больше никогда не сталкиваться.

Так что да, он злится, и, может, ему совсем не хотелось слышать ее слова, но, по крайней мере, он наконец произнес это вслух. Признал, что ему тяжело дается мысль об окончании войны. Это важный шаг, напоминает она себе, и даёт ему достаточно пространства, чтобы он сам разобрался с остальным.

Не то чтобы это было сложно. Он все так же из кожи вон лезет, лишь бы не оказываться там, где находится она. Это, конечно, немного задевает, но с этим она справится.

Разумеется, стоит ей только решить, будто она наконец обо всем догадалась, как в один из вечеров он приходит к ужину и замирает, разглядывая два оставшихся свободных стула. Джинни казалось, что тут и думать не о чем: один стул стоит прямо под боком у нее, а второй — подальше. И все же Гарри медлит, бросает на нее быстрый взгляд и вопреки всякой логике усаживается рядом.

Еще одно доказательство того, что Гарри Поттер — это ходячий наглядный урок по энтропии⁽¹⁾.

Он по-прежнему почти не разговаривает с ней, за исключением редких просьб передать то или иное блюдо, но он хотя бы смотрит на нее.

— Масло? — спрашивает он, протягивая ей масленку.

— Э-э… да, давай, — отвечает она, забирая её из его рук.

Он чуть заметно, довольно сдержанно улыбается и снова утыкается в свою тарелку.

Джинни растерянно хлопает глазами, уставившись на масленку.

В этот момент очаг на кухне вспыхивает ярким пламенем, и в огне возникает чья-то голова.

— Джинни? — зовет голос.

Забыв про масло, она мгновенно вскакивает и вытягивает шею, пытаясь разглядеть лицо гостьи.

— Рейко? — произносит она, огибая стол и падая на колени перед камином. — Давай вытащу тебя.

Рейко кивает и протягивает руки. Спустя секунду они обе вываливаются на пол, и их накрывает густое облако золы.

— Что стряслось? Ты как? — спрашивает Джинни, прекрасно понимая, что та ни за что не стала бы выходить на связь без крайне веской причины.

— Он очнулся, — выдыхает Рейко, нетерпеливым жестом отбрасывая волосы с лица.

— Что? — переспрашивает Джинни. Чувствуя, как кровь отливает от лица, она медленно поднимается на ноги.

Рейко снова кивает.

— Он очнулся, Джинни. Разговаривает, всё понимает!

— Но… — запинается Джинни. Все ведь были уверены. Ни единого шанса не оставалось.

— Знаю! — на лице Рейко расцветает сияющая улыбка. — Это просто невероятно!

Джинни отчаянно пытается собраться с мыслями: в голове с бешеной скоростью проносится ворох деталей и неотложных дел.

— Тилли знает?

— Конечно. Она была рядом, когда он пришел в себя. — Рейко с нетерпением переступает с ноги на ногу и бросает на нее выразительный взгляд. — Ну так что? Ты идешь или как?

Джинни уже почти шагнула в камин, но вовремя замирает и оглядывается на Молли.

— Мам, мне можно в Мунго?

Молли вдумчиво смотрит на нее. Джинни уже внутренне сжимается, ожидая, что сейчас ей велят взять кого-нибудь в сопровождение, но мама лишь кивает спустя секунду.

— Конечно, дорогая.

Джинни изо всех сил пытается скрыть удивление.

— Я вернусь, как только смогу.

Она ждет возражений, но Молли, замешкавшись на мгновение, лишь снова кивает.

— Только предупреди, если соберешься куда-то еще.

Джинни шагает к матери, касаётся её плеча и мягко целует в щёку.

— Обязательно.

Не бросив ни единого взгляда на остальных за столом, она шагает вслед за Рейко в пламя.

В Мунго они быстро пересекают приемный покой и поднимаются в отделение долговременного лечения. На подходе к палате Бассентвейта Джинни замечает в коридоре небольшую группу людей.

— Его семейка, — бурчит Рейко, и ее голос звучит очень далеко от дружелюбного.

Джинни снова оглядывает собравшихся, замечая их угрюмые и расстроенные лица. Нахмурившись, она поворачивается к Рейко.

— Но ты же сказала…

— Подожди, сама всё увидишь, — мрачно отзывается Рейко.

И действительно, в палате Бассентвейт сидит на кровати, откинувшись на подушки. Едва за ними закрывается дверь, он приоткрывает один глаз.

— Ну надо же, кого это фестрал притащил.

— Я… — Джинни растерянно заминается, совершенно не готовая увидеть его таким. Живым. Очнувшимся. — Я так рада тебя видеть.

— Что ж, — произносит он хрипло, — мечта любого парня: очнуться и увидеть, что три ведьмы смотрят на тебя с замиранием сердца.

Рейко фыркает.

— С сердцем у меня всё прекрасно, спасибо большое. И вообще — фу.

Он усмехается и снова закрывает глаза, будто держать их открытыми — это уже слишком большая нагрузка.

Джинни всматривается в его лицо: он всё ещё выглядит ужасно истощенным, щеки впали, кожа бледная, но теперь-то всё наладится… верно?

— Она тебе уже сказала? — спрашивает он, не открывая глаз и вяло поведя рукой в сторону Рейко.

Джинни бросает быстрый взгляд на подругу.

— Сказала что?

Рейко лишь досадно морщится.

— Про мою магию, — говорит он.

— А что с ней?

— А, значит, ты пропустила самое интересное. — Он приподнимает голову и смотрит на неё, а его губы искривляются в горькой усмешке. — Она исчезла. Пшик. И нету.

— Что? — выдыхает Джинни.

Он едва заметно кивает — движение выходит медленным и тяжелым.

— Целители бессильны.

Мерлин.

Джинни думает о том, как трудно ей давалась жизнь без палочки после возвращения домой. Но это ничто по сравнению с оглушительной пустотой, встающей на место постоянного, едва слышного гула силы внутри — того, что пронизывает всё твоё существо и ощущается так же естественно, как дыхание.

— Знаешь, это чертовски странно: я физически ощущаю, что её больше нет. Хотя раньше вообще не задумывался о том, что она во мне есть, — он хмурится и беспомощно ведет плечом. — Наверное, тут уже ничего не поделаешь.

— Тристрам… — произносит Джинни, совершенно не представляя, что тут можно сказать.

Он приподнимает брови, услышав, как она назвала его по имени.

— Оу, ну раз так, то дело и правда дрянь. Не помню, чтобы вокруг меня так ходили на цыпочках, даже когда я умирал. — Он запрокидывает голову, уставившись в потолок. — Хотя, если честно, лучше бы я и впрямь умер.

— Перестань нести чушь! — резко обрывает его Джинни.

У окна Рейко обхватывает себя руками за плечи, выглядя в этот момент болезненно юной и беззащитной.

— У моих родителей на этот счет другое мнение, — отзывается он, небрежно махнув рукой в сторону коридора. — Скорее всего, я теперь даже на метлу сесть не смогу.

— К счастью, ты всегда был кем-то большим, чем просто загонщиком, — отрезает Джинни, одаривая его самым суровым взглядом, на который способна. — И если твоей семейке нужно об этом напомнить, я сделаю это с большим удовольствием.

Он хрипло смеется, и от этого звука Джинни невольно вздрагивает. Она напоминает себе: он пролежал в коме несколько месяцев, прикованный к койке. Он наберется сил. И главное — он жив.

— Поделишься, что тут такого смешного? — спрашивает она нарочито непринужденным тоном.

Он качает головой.

— Просто подумал, что моя бедная семейка даже не подозревает, как опасно переходить дорогу Джинни Уизли.

— Еще пара недель, и мне исполнится семнадцать, — отзывается она. — Только скажи, кого сглазить.

— Я составлю список, — обещает он, и его веки устало смыкаются.

Он затихает, и вскоре его дыхание становится глубоким и ровным.

Джинни откидывается на спинку кресла, все еще пытаясь уложить в голове всё услышанное.

— Это моя вина, — тихо произносит Рейко.

Джинни поворачивается к ней.

— Если бы я не настаивала на том, чтобы остаться, он бы не…

— Ты не можешь этого знать, — перебивает Джинни. — Ты не знаешь, какую роль сыграла и сколько жизней спасла, находясь там. Ты не можешь знать, как всё обернулось бы. Тебе известно только то, что есть сейчас. А сейчас ты рядом с ним — в отличие от его чертовой бесполезной семейки.

Рейко гордо вскидывает подбородок, упрямо моргая, чтобы смахнуть слезы.

— Ладно. Да.

— Джинни.

Джинни поднимает взгляд и замечает в дверях Тилли. Та едва заметно наклоняет голову, указывая в сторону коридора.

— Есть минутка?

Джинни кивает и бросает еще один взгляд на Бассентвейта. Поднимаясь, она сжимает ладонь Рейко, а затем выходит вслед за Тилли.

— Ты как?

— Не здесь, — отрезает та, косо глянув на семейство Бассентвейта; пара родственников провожает их явно недобрыми взглядами. Тилли идет дальше по коридору и сворачивает за угол.

Джинни указывает на ряд стульев, но Тилли выглядит слишком взвинченной, чтобы просто сесть: она меряет шагами узкий коридор.

— Утром они подают бумаги. Мои родители.

— Зачем?

Тилли бросает на нее нетерпеливый взгляд.

— Чтобы расторгнуть помолвку, разумеется.

Помолвку, которой она с самого начала не хотела.

— О, — только и выдыхает Джинни.

— Ты ведь знаешь, что братьев у него нет? — продолжает Тилли. — Зато, оказывается, есть племянник. Прямая линия. Да еще и с полноценной магией. — На ее губах появляется ядовитая усмешка. — Его родители считают, что выжить, оставшись сквибом, — это ужасно неудобно. Впрочем, мои родители думают то же самое.

Мысли Джинни уносятся в тревожный хаос: поместья, родословные, наследство, сейфы в «Гринготтсе»… Обо всем этом она слышала лишь краем уха и никогда всерьез не задумывалась. Неужели его и правда могут лишить всего? Будто потери магии и едва не оборвавшейся жизни было мало.

— Напиши Теодоре, — предлагает Джинни. Та с самого выпуска из Хогвартса штудирует магическое право. — Просто чтобы выяснить твои варианты. Узнать, на что ты имеешь право. На что имеет право он. С помолвкой или без.

Если Бассентвейт не преувеличивал, говоря про своих родных, Тилли вполне может оказаться единственным человеком, кого искренне волнует его судьба.

Тилли расправляет плечи.

— Точно. И почему мне самой это в голову не пришло?

Джинни сжимает ее плечи.

— Может, потому что ты вымотана, выжата как лимон и с трудом соображаешь от стресса?

Тилли издает короткий, безрадостный смешок.

— Ах да. Разумеется.

Джинни вглядывается в ее лицо, замечая глубокие темные тени под глазами.

— Ему очень повезло, что ты рядом, Тилли.

Та лишь качает головой.

— Я сейчас же напишу Теодоре, — бросает она и стремительно уходит.

Джинни возвращается в палату и отправляет Рейко домой отсыпаться. Сама же устраивается в кресле, сжавшись в комок, и ждет. Тилли возвращается, когда на часах уже далеко за полночь.

— Тебе пора домой, — тихо говорит она. — Он всё равно проспит до самого утра.

— А ты? — спрашивает Джинни, поднимаясь и потягиваясь, чтобы размять затекшую спину.

Тилли подбородком указывает на свободную койку.

— Прилягу тут на пару часов.

— Я вернусь утром, — обещает Джинни.

Тилли кивает.

Добравшись до приемного покоя, Джинни едва не на ходу засыпает, шагая к камину, и бросает в пламя щепотку летучего пороха. На кухне «Норы» горит лишь одинокий свет над окном, а на столе ждет тарелка под согревающими чарами.

Подойдя к раковине, Джинни наливает стакан воды и опускается на стул. Еду она отодвигает — аппетита нет совершенно. Она и сама не понимает, что должна чувствовать: внутри скручивается тошнотворный узел из облегчения, злости, страха и бессилия. Сжав виски ладонями, она медленно потирает их, гипнотизируя взглядом блики света в стакане.

— Джинни?

Она оборачивается и видит Гарри в дверном проеме. Нахмурившись, Джинни автоматически бросает взгляд ему за спину, в сторону гостиной.

— Я был наверху, — торопливо объясняет он. — В комнате Билла. Услышал, как гудит камин.

— О, — отзывается она. — Извини, если разбудила.

— Ты не разбудила, — качает он головой. — Я все равно не спал.

— Понятно, — роняет она, слишком уставшая, чтобы докапываться, почему ему не спится. Сейчас у нее просто нет сил разбираться еще и с ним.

Джинни снова поворачивается к столу, искренне надеясь, что он поймет намек и как обычно предпочтет сбежать. Но Поттер не был бы Поттером, если бы не сделал ровно противоположное тому, чего она от него ждала. Обойдя стол, он прислоняется к раковине и внимательно смотрит на нее.

— Все в порядке?

— Нет, — честно отрезает она, даже не пытаясь изображать благополучие. — Ничего не в порядке.

Он делает пару шагов ближе.

— Он…

— Он будет жить.

— О, — Гарри явно сбит с толку её тоном. — Но это же… это же хорошо?

— Он стал сквибом, — выдыхает она и ловит себя на том, что пристально вглядывается в его лицо, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию. Она и сама не знает, что ищет. Отвращение? Безразличие? Ужас? Злорадство?

Но, разумеется, ничего подобного там нет. Да и с чего бы? Он просто смотрит на нее — с тревогой и легким замешательством.

— Правда?

Джинни опускает взгляд на свои руки, медленно поскребывая ногтем ободок стакана.

— Оказывается, иногда так бывает. Магическая травма выходит настолько тяжелой, что она просто… гасит магию.

Гарри выдвигает стул напротив и садится.

— Но он выживет.

Она кивает.

— Выживет. А его семейка стояла в коридоре с такими минами, будто это худшее, что могло произойти. — Джинни резко отталкивает стакан, чтобы подавить искушение швырнуть его в стену. — Я искренне не понимаю, как они могут думать, будто ему лучше было бы умереть.

— Я не знаю, — тихо отзывается Гарри.

Джинни запускает пальцы в волосы — по старой привычке норовя нащупать косу, которую остригла еще месяц назад. Опустив руки на стол, она тяжело вздыхает.

— Все вокруг продолжают смотреть на меня так, будто у меня есть ответы на все вопросы, а я просто…

Она замолкает, качая головой.

— Да.

Джинни понимает: кто-кто, а он уж точно знает, каково это — когда от тебя вечно чего-то ждут.

— Прости, — со вздохом вырывается у Джинни. Ей меньше всего хочется взваливать все свои тяжелые мысли еще и на него.

— Тебе не за что извиняться, — мягко отзывается он.

Она наконец поднимает взгляд. Гарри выглядит невероятно измотанным: волосы с одной стороны примяты подушкой, словно он долго ворочался, и все же он сидит прямо перед ней. И Джинни до сих пор не понимает зачем.

— Ты не обязан этого делать, — произносит она.

Он слегка хмурится.

— Делать что?

— Сидеть здесь. Вот так. Ради меня. — Она ведь прекрасно видела, как он избегал ее в последние дни, и даже не думала судить его за это. — Я пойму, если ты вообще не захочешь со мной говорить после… всего, что произошло.

— Все вовсе не так… — Гарри с досадой выдыхает. — Это неправда.

— Гарри… — тише говорит она, давая понять, что её не обмануть.

Он закрывает глаза и потирает их пальцами, забрасывая очки на лоб, будто пытается стереть не столько усталость, сколько разъедающие его мысли. И Джинни снова ловит себя на том, как отчаянно ей хочется узнать, что происходит у него в голове. Что бы она увидела, если бы решилась заглянуть туда?

Но эту черту она переступать не станет.

— Гермиона попросила меня поехать с ними в Австралию, — выпаливает он вдруг, будто изо всех сил сдерживал это признание.

— Что? — ошеломленно переспрашивает Джинни.

Он кивает.

— Я согласился.

Джинни откидывается на спинку стула и опускает взгляд на свои руки. Паника накатывает мгновенно, и она всей душой ненавидит себя за эту слабость. За то, что одна только мысль о его уходе выбивает из колеи. Снова. Конечно, нельзя сказать, будто сама она всё это время была рядом. Или что она ждала его возвращения в Хогвартс. И всё же мысль о том, что он уедет…

Он ведь обещал быть здесь, когда она вернется.

— Джинни?

— Когда? — спрашивает она, упрямо уставившись в стол.

— В середине августа, — отвечает он.

Всего через пару недель.

— Надолго? — отрывисто роняет она, заставляя себя просто сухо выяснить подробности.

— Гермиона пока не знает. Но… это займет время. Скорее месяцы, чем недели.

По непонятной причине из неё вырывается горький смешок. Всё совсем как в прошлом году — мир снова уходит из-под ног.

Стул с визгом скребет по полу, когда Гарри подается к ней через стол.

— Я не могу вернуться в Хогвартс, — говорит он. — И я не думаю…

И тут до неё доходит, что он испытывает перед ней дикую вину.

— Тебе не нужно передо мной оправдываться, — обрывает она.

— Нет, — упрямо качает он головой, сжимая кулаки. — Нужно.

Она качает головой.

— Джинни, — произносит он, и она заставляет себя поднять глаза и встретиться с ним взглядом. — Я вел себя как последний идиот с тех пор, как ты вернулась. Я сам это знаю. Просто… я никак не мог подобрать слов, чтобы сказать тебе…

— Что ты снова уходишь, — заканчивает она за него.

Его плечи бессильно опускаются, и он выглядит полностью раздавленным.

— Да.

Джинни с горьким осознанием понимает, что позволила себе надеяться. Хоть на секунду поверить, что всё ещё может наладиться.

— Прости, — шепчет он.

Она качает головой. Какое она вообще имеет право рассчитывать, что он останется?

— Может, это даже к лучшему, — заставляет она себя выговорить.

— В каком смысле? — спрашивает он, явно не разделяя ее мнения.

Она пожимает плечами.

— У тебя появится время. Чтобы понять, как поставить точку. Разобраться, как быть просто Гарри, а не Избранным. — Она изо всех сил пытается улыбнуться. — Ты это заслужил.

Гарри продолжит неотрывно смотреть на нее, и Джинни вдруг осознает, как сильно успела отвыкнуть от того, каково это — быть единственным центром его внимания.

— А ты? — тихо спрашивает он.

— Что «я»? — переспрашивает она, и внутри всё предательски замирает.

Он кивает, не отводя взгляда.

— Чего заслуживаешь ты?

Джинни откидывается на спинку стула и качает головой. Ведь в этом-то всегда и заключался главный вопрос, верно?

Они сидят в абсолютной тишине. Кухонный стол встал между ними непреодолимой преградой, и ей кажется, что в этом должен быть какой-то глубокий метафорический смысл, но размышлять об этом сейчас невыносимо. Развязка того, что толком так и не успело начаться.

— Может, мне тоже это нужно, — произносит она медленно, будто взвешивая каждое слово и заставляя себя в него поверить. — Время, чтобы понять, как быть… такой. — Она беспомощным жестом указывает на себя.

Он хмурится.

— Какой «такой»?

Она пожимает плечами.

— Наверное… поломанной.

— Ты не поломана, — резко обрывает Гарри.

— Поломана, — спокойно возражает Джинни без тени жалости к себе, будто просто констатируя факт. — И, возможно, в каком-то смысле я навсегда останусь такой. Мне просто… нужно научиться с этим жить. Принять, что я уже никогда не стану прежней. И что мне вовсе не обязательно ей быть. Теперь я вот такая, и этого должно быть достаточно. Как-то.

Гарри молчит, не отводя от нее взгляда, и впервые в жизни она абсолютно не может угадать, о чем он думает.

— Прости, — шепчет она, устало потирая глаза. Она просто чертовски, невыносимо устала. — Наверное, всё это звучит как полный бред. И зачем я только вываливаю это на тебя…

— Вовсе нет, — перебивает он.

Она растерянно моргает.

— Что?

— В этом есть смысл. И я рад, что ты мне это говоришь.

Почему-то выносить его взгляд становится невыносимо, и Джинни снова опускает глаза на свои руки. Они сидят в тишине полутёмной кухни, каждый погруженный в собственные мысли.

— Ты однажды спросила меня, — подает голос Гарри спустя какое-то время, — друзья ли мы.

Она кивает и тяжело сглатывает — в горле мгновенно пересохло при воспоминании о том разговоре в саду, который был почти год назад.

— Я помню.

— Думаю, ты тогда была права, — тихо признается он. — Мы ведь и правда никогда не были просто друзьями.

Джинни заставляет себя не поморщиться от этого больного напоминания: они были кем угодно друг для друга, но настоящими друзьями стать так и не успели.

— Да. Наверное, нет.

Он барабанит большими пальцами по столешнице, и Джинни почему-то завороженно следит за этим движением — за бледным росчерком шрама, едва заметным на тыльной стороне его левой кисти.

«Я не должен лгать».

— А ты бы… хотела?

Джинни отводит взгляд от его рук.

— Что?

Он прочищает горло.

— Хотела бы… быть друзьями?

Она молча смотрит на него.

— Ну… знаешь, такими друзьями, которые разговаривают не только посреди ночи или в тайных укрытиях, — его губы дёргаются в попытке пошутить, но выходит совсем не весело.

В груди у Джинни всё переворачивается от осознания: он просит о чём-то гораздо большем… и одновременно о куда меньшем.

Гарри опускает взгляд на стол.

— Если это глупая идея…

— Нет, — перебивает она, к которой наконец возвращается голос. — Это совсем не глупая идея.

Просто это далеко не всё, чего она хочет. На самом деле — даже близко не всё. Но, возможно, Гарри и сам это прекрасно понимает.

— Слушай, я снова уезжаю и не вправе требовать, чтобы ты просто… сидела и ждала меня. И я не хочу, чтобы ты думала, будто обязана ходить вокруг меня на цыпочках или стараться быть… какой-то другой. Или той, кем ты была раньше. — Он поднимает глаза, и его плечи расправляются. — Я просто не хочу, чтобы между нами снова всё стало сложно и странно. Потому что это… слишком важно. Ты для меня слишком важна.

Глупо едва не расплакаться от таких слов, и всё же Джинни с трудом даются звуки, потому что она слишком отчетливо понимает, что скрывается за его словами. На самом деле это даже больше, чем она смела надеяться: просто быть с ним рядом, пусть пока лишь в роли друга, сохранить эту связь без всего прочего тяжелого груза и обещаний, в исполнении которых они сами не уверены.

Потому что он слишком важен.

— Я тоже не хочу, чтобы всё снова стало странным, — тихо говорит Джинни.

Плечи Гарри заметно расслабляются.

— Значит… друзья?

Она кивает, отчаянно игнорируя жгучую боль в груди.

— Да.

Гарри улыбается и порывается коснуться ее руки, но тут же в нерешительности отдергивает пальцы.

— Ладно.

— Ладно, — повторяет она.

Всё невероятно просто, если подумать. Он уедет в Австралию, а она вернётся в Хогвартс. И они будут друзьями.

— Ну, — произносит он, явно испытывая неловкость от повисшей паузы. — Мне вставать уже через пару часов, так что я, пожалуй… — Он неопределенно машет рукой в сторону лестницы.

— Пойдешь спать на нормальной кровати, как и обещал?

— Обязательно, — кивает Гарри. — Думаю, увидимся завтра. То есть… уже сегодня.

Она улыбается, и сделать это оказывается удивительно легко. Правда. Улыбаться она умеет.

— Доказательство того, что мы не вампиры.

— Ага, — отзывается он, поднимаясь. На секунду Гарри замирает, опираясь ладонями о спинку стула. — Мне правда очень жаль… из-за всего, что произошло с Бассентвейтом.

Джинни кивает.

— Мне тоже.

Он задвигает стул и обходит стол, направляясь к лестнице. И вопреки всякому здравому смыслу она порывисто тянется к нему, когда он проходит мимо. Пальцы касаются его предплечья, и внезапное тепло его кожи заставляет её замереть, но она не отнимает руку.

Он останавливается, глядя на неё сверху вниз.

— Джинни?

Она лихорадочно пытаются придумать, что стоит произнести вслух, а о чём лучше промолчать.

— Спасибо.

— За что?

Джинни качает головой, чувствуя себя ужасно глупо.

— За то, что ты — это ты, наверное.

Она смотрит на него, и его взгляд настолько пристальный и глубокий, что по коже сплошной волной идут мурашки. На миг ей кажется, будто он колеблется и вот-вот наклонится ближе, но вместо этого он лишь сжимает её пальцы и отпускает.

— Спокойной ночи, Джин, — тихо говорит он.

— Спокойной ночи, — едва выдавливает она.

И он уходит.

---

1) Энтропия — это мера беспорядка или неопределённости в системе, а также тенденция к естественному самопроизвольному распаду и хаосу во Вселенной.

Вернуться к тексту