Кризис Скайрима (джен)

22 Месяца Начала Морозов

Воздух в Зале Совета был тяжёлым и неподвижным, словно сама вечность застыла в ожидании приговора. Холодные синие огни-сферы, плывущие под самыми сводами монастыря Голоса, мерцали неровно и тревожно, отбрасывая длинные, нервные тени на стены из древнего, отполированного временем камня. Четыре фигуры, облачённые в простые, но от этого лишь более величественные одеяния, сидели за гигантским мраморным столом — «Кругом Пробуждения». Их лица, изборождённые морщинами, словно карты давно забытых земель, хранили молчание, но в глубине их глаз бушевали немые, неприкаянные бури.

Арнгейр, обычно воплощение невозмутимого спокойствия, не мог найти себе места. Его пальцы барабанили по отполированному веками камню стола, выводя бессмысленные, судорожные ритмы надвигающейся катастрофы. Он встал, сделал несколько неуверенных шагов вдоль края котловины с водой, его взгляд, остекленевший от внутреннего напряжения, то и дело обращался к массивным, резным дубовым дверям зала.

— Где же Лойс? — его голос, обычно громовый и уверенный, способный одним словом сокрушать скалы, теперь звучал приглушённо, почти срываясь на шёпот, полный неизбывной тревоги. — Где он с этой вестью? Каждая секунда — это песчинка в часах, отмеряющих наш конец! Мы сидим здесь, укрывшиеся в нашей горной скорлупе, как птенцы в гнезде, в то время как змея уже заползла в наш дом и подобралась к самой груди!

Остальные трое Седобородых хранили молчание, но их неподвижность была красноречивее любых криков. Их груди едва поднимались в такт редкому, замедленному дыханию; они экономили каждую частичку своей титанической энергии, каждую крупицу своей колоссальной силы, которая могла быть непроизвольно потрачена на неосторожный вздох, на неверное движение. Они были живыми плотинами, сдерживающими целый океан могущества, способного в миг уничтожить мир. Но даже их железная, отточенная веками воля сейчас дала глубокую трещину. Воздух вокруг них дрожал и вибрировал, как раскалённый воздух над пламенем гигантского костра. Вода в котловине, обычно зеркально-спокойная, рябила мелкими, частыми, беспокойными волнами, отражая их внутреннее, сдерживаемое напряжение.

— Он должен был вернуться с рассветом, — снова заговорил Арнгейр, обращаясь уже не к собратьям, а к самому себе, к каменным стенам, к безответному мраку за сводами. — Что могло задержать его? Что он узрел в водах Времени? Увидел ли он хоть один проблеск надежды? Хоть одну тонкую нить, за которую можно ухватиться? Или лишь… — Он не договорил, но слово «погибель» повисло в густом, спёртом воздухе зала, невысказанное, но оттого ещё более весомое и ужасное.

Внезапно, без предупреждения, тяжёлые дубовые двери зала с оглушительным, скрежещущим грохотом распахнулись, ударившись о каменные стены. В проёме, очерченная тусклым светом из каменного коридора, стояла фигура. Это был Лойс. Но это был не тот собранный, мудрый и непоколебимый жрец Талоса, который покинул их несколько часов назад. Его безупречно чистая белая мантия была в пыли и помята, на рукаве зиял тёмный разрез. Волосы, обычно аккуратно уложенные, спадали на высокий лоб растрёпанными, посеревшими от пепла прядями. Но самое страшное — это были его глаза. Глаза, в которых всегда горел ровный, уверенный огонь непоколебимой веры и ясного, острого разума, теперь были пусты и бездонны. В них читалось лишь леденящее душу, абсолютное, всепоглощающее отчаяние.

Он шагнул в зал, его шаги были неуверенными, заплетающимися, гулко отдаваясь в гробовой тишине. Он не шёл — он плелся, волоча ноги, будто они отказывались служить ему, будто каждая кость в его теле наполнилась свинцом ужаса.

— Нам конец, — его голос прозвучал хрипло, сорванным, бессильным шёпотом, но в мёртвой тишине зала эти два слова прозвучали громче и страшнее любого раската грома.

Арнгейр замер на месте, его лицо вытянулось от изумления и нарастающего, холодного ужаса. Он сделал шаг навстречу другу, его рука непроизвольно потянулась вперед.

— Почему? — выдохнул он, и в его голосе звучала не просто просьба, а мольба. — Лойс, что ты увидел? Что там? Говори!

Лойс дошёл до стола и тяжело, почти рухнув, облокотился на него, будто не в силах был больше держаться на ногах. Его длинные, тонкие пальцы вцепились в холодный, полированный мрамор, словно ища в нём опоры, которой больше не было во всём мире.

— Алвин… — он с трудом выговорил имя, словно оно обжигало ему губы, — …не ключ к спасению. Он никогда им не был. Мы… мы всё поняли неправильно. Мы слепыцы, пытающиеся разглядеть путь в кромешной тьме…

Он попытался собраться с мыслями, сделать глубокий, судорожный вдох, чтобы выложить всё, что довелось ему увидеть, но его прервало само мироздание.

Вода в котловине, до этого лишь мелко и беспокойно рябящая, вдруг вздыбилась сама по себе. Без всякого внешнего воздействия, молча, повинуясь лишь высшей, неумолимой и ужасной воле, она разделилась на три идеальных, дрожащих, светящихся изнутри зеркала. И в каждом из них заиграли живые, движущиеся картины такого кошмара, от которого кровь стыла в жилах даже у этих, повидавших многое, мужей.

В первом зеркале был показан Ривервуд, залитый мягким, обманчиво-мирным утренним светом. Солнце золотило соломенные крыши, из труб поднимался тонкий, почти домашний дымок. И в эту наивную, спящую идиллию, как волки в овечье стадо, бесшумно вошли четверо путников в тёмных, дорожных плащах. Камера видения приблизилась к их главарю — к Хатти. И все присутствующие в зале увидели его лицо крупным планом. Увидели не просто фанатика, а одержимого, в чьих глазах плясали отсветы иных, адских миров, в чьих зрачках пульсировала энергия самой Пустоты. А затем — его улыбка. Мерзкая, самодовольная, полная абсолютной, нечеловеческой уверенности в своей правоте и близости конца. Это была не улыбка человека — это была ухмылка демона, уже видящего свою окончательную и бесповоротную победу, предвкушающего хаос.

Во втором зеркале царили мрак и леденящий холод древнего, осквернённого святилища. Неровный свет факелов и магических огней выхватывал из тьмы жуткие, отрывчатые сцены. Они увидели Алвина — бледного, испуганного, абсолютно беспомощного, прикованного магическими цепями к чёрному, как сама ночь, алтарю. Увидели своих последних героев — Вейлина, Громобоя, Джафара — скованных невидимыми оковами, бессильных, отчаянных. Увидели занесённый кинжал в руках Хатти — «Бритву Мирунэса», излучающую ядовито-зелёное, неземное свечение, от которого слезились глаза. И затем — сам обряд. Странный, жестокий, кощунственный, порочащий саму суть жизни. Каждое слово инфернальной молитвы, обращённой к Принцу Разрушения, било по сознанию старейшин, как молот, от каждого звука сводило зубы. Они видели, как клинок вонзается в грудь мальчика, как из раны извергается не алая человеческая кровь, а слепящий, сокрушающий разум столп кроваво-багрового света. Они увидели, как оранжевые, жилоподобные нити чистой энергии вырываются из тел троих изгоев и втягиваются в эту нарождающуюся воронку абсолютного ужаса. И увидели, как последняя искра жизни покидает тело Алвина, оставляя лишь пустую, бледную оболочку.

В третьем зеркале был показан результат. Каменная, колоссальная статуя Дагона на пороге его храма. Сначала — лишь тихий, зловещий треск, словно ломался хребет мира. Потом — сеть трещин, живая и быстрая, поползшая по чёрному, отполированному веками камню. И затем — камень начал осыпаться. Огромные, многотонные куски скалы падали вниз, с грохотом разбиваясь о землю, обнажая то, что было скрыто внутри все эти долгие годы. Жёлто-оранжевую, пульсирующую плоть, испещрённую прожилками малинового, адского огня. Могучие конечности, веками сжатые в каменных тисках, рванулись, с лёгкостью разрывая оковы, которые должны были держать их вечно. Секира, бывшая всего лишь частью бездушного изваяния, теперь была живым, жаждущим смерти оружием в живой, могучей руке. Чудовище ожило. Оно сделало свой первый шаг. Земля под его ногой содрогнулась — и это содрогание почувствовали даже здесь, в отдалённом, защищённом горном монастыре. И затем оно повернулось. Его безликое, но оттого ещё более жуткое «лицо» было обращено в их сторону. И оно двинулось. Не просто так, не бесцельно. Оно шло целенаправленно, неотвратимо, как судьба. Через долины, через горные хребты, сокрушая всё на своём пути, не обращая внимания на крики и разрушения. Прямо к ним. К монастырю Голоса.

Видение исчезло так же внезапно, как и появилось. Вода в котловине мгновенно успокоилась, став тёмной, глухой и непроницаемой, как ночное небо без единой звезды.

В зале воцарилась тишина. Но это была не тишина ожидания или глубоких раздумий. Это была тишина после мощнейшего взрыва, оглушившего всех. Тишина глухоты, шока, абсолютной оглушённости и отрицания. Лица даже вечно молчаливых Седобородых исказились гримасами немого, животного ужаса. Их глаза, всегда смотревшие вглубь веков и видящие нити судьбы, были теперь широко раскрыты от простого, примитивного страха перед тем, что происходило здесь и сейчас, в реальном мире.

— Ключ… — чуть слышно пробормотал Лойс, отходя от стола, его голос был бесцветен и пуст, как эхо в заброшенной гробнице. — Ключ к Кризису… Мы думали, его кровь, его наследие… запрёт врата… навеки запечатает щель… а она… она стала отмычкой… она повернула самый страшный замок…

— Он же идёт к нам! — голос Арнгейра внезапно сорвался на высокий, почти истеричный крик. Он вскочил, сметая своим движением тяжёлый дубовый стул. Его глаза метались по залу, по бледным, потрясённым лицам собратьев, ища поддержки, понимания, действия — но находил лишь тот же самый, зеркальный ужас. — Вы видели! Вы все видели! Он идёт сюда! СЮДА! Он не идёт мимо! Мы должны… мы должны убираться отсюда! Сию же секунду! Пока ещё есть время! Пока он не подошёл к самой горе!

Лойс медленно, с огромным усилием покачал головой. В его движениях была странная, покорная судьбе усталость обречённого человека.

— Куда? — спросил он просто, и в этом одном слове звучала вся беспросветность их положения. — Куда мы убежим от него, Арнгер? От Владыки Пустоты? От того, кто ходит между мирами, для кого distance — пустой звук? Мы лишь смертные, пусть и с даром Великого Голоса. Нет. — Он выпрямился во весь свой рост, и в его глазах на мгновение мелькнул последний, прощальный проблеск былого достоинства и силы духа. — Может быть… может быть, он просто идёт в нашу сторону. Пройдёт мимо. К Виндхельму. К Вайтрану. К чёрту на рога… Может быть, у него другие цели…

Его слова были самой слабой, самой жалкой и недостоверной надеждой, и все присутствующие в зале это прекрасно понимали. Это была последняя, отчаянная попытка разума отрицать неминуемое, попытка соломинки остановить лавину.

И в этот самый миг, как будто в ответ на эту наивную надежду, земля под их ногами взвыла и содрогнулась.

Это был не просто подземный толчок. Это был вопль самой планеты, пронзённой копьём небытия. Пол под ногами Совета вздыбился, как палуба корабля, попавшего в жуткий шторм. Величественный мраморный стол «Круг Пробуждения» с оглушительным, тоскливым грохотом треснул пополам, разбрасывая осколки. Синие магические огни-сферы погасли разом, словно их задули великанские пальцы, погрузив зал в кромешную, абсолютную тьму, нарушаемую лишь нарастающим, низким гулом надвигающейся смерти.

Сверху, сквозь самые крепкие каменные своды, прорвался слепящий луч адского, оранжево-багрового света. Послышался оглушительный, невыносимый для уха скрежет ломающегося на части гранита, и огромная часть потолка с страшным грохотом обрушилась внутрь, завалив единственный выход и похоронив под собой одного из молчаливых Седобородых. Его сдержанная, нечеловеческая мощь, которую он копил и оберегал веками, вырвалась наружу в виде немого, ослепительно-белого взрыва, на миг озарившего рушащийся зал, — и бесследно угасла, поглощённая тьмой.

И тогда в свежеобразованном проломе в потолке, в клубах едкой пыли и удушливого дыма, показалось Оно.

Чудовищная, четырёхрукая лапища Дагона, вся состоящая из живой, пульсирующей лавы и чистой, тёмной энергии, вцепилась в края пролома. Пальцы, каждый размером с вековое дерево, впились в камень, кроша его в мелкую пыль. В следующее мгновение в зал, снося остатки свода, обрушилась его гигантская, легендарная секира. Лезвие, пылающее чёрным, испепеляющим всё живое пламенем, вонзилось прямо в центр расколотого мраморного стола, превратив древний артефакт в груду щебня и пыли. Ударная волна отбросила старейшин, как сухие осенние листья.

За секирой последовала и сама голова Принца. Она с трудом втиснулась в пролом, и её безликий, но всевидящий «взгляд» медленно обвёл то, что осталось от великого Зала Совета. Он не искал их. Он просто уничтожал. Одна из его нижних рук, вооружённая сюко — боевыми когтями, искрящимися зелёной адской энергией, — пронзила оставшуюся часть потолка и, сжавшись в чудовищный кулак, обрушила его окончательно. Глыбы камня весом в много тонн падали вниз, добивая то, что ещё уцелело, погребая под собой ещё одного хранителя знания.

Арнгейр, прижатый к стене, пытался подняться на колени, из его пересохших, окровавленных губ вырывалось начало могущественного Крика — Крика Разрушения, способного свалить гору. Но он не успел. Огромная каменная балка, рухнувшая со свода, обрушилась ему на грудь, придавив его к полу с страшной силой. Из его рта хлынула не Слово Силы, а струя тёмной крови. Его глаза, полные ярости, боли и абсолютного бессилия, на последнем вздохе встретились с глазами Лойса.

Лойс стоял на коленях, прижавшись спиной к остаткам стены. Он не пытался бежать или сопротивляться. Он лишь смотрел, как самое настоящее, живое воплощение всего, против чего он боролся всю свою долгую жизнь, уничтожает его дом, его друзей, его веру, его наследие. Он видел, как вторая рука Дагона обрушилась на самое основание монастыря, снося опорные колонны, ломая хребет древней цитадели. Раздался оглушительный, окончательный, тотальный грохот — и всё вокруг рухнуло, накрыв его волной камней и тьмы.

Великий монастырь Голоса, цитадель знания и силы, последний оплот разума против хаоса, был стёрт с лица земли за несколько мгновений.

Тишина, наступившая после, была страшнее и громче любого грома. Её нарушал лишь треск угасающих где-то под обломками пожаров, далёкий, победный рёв Мирунэса Дагона, уже двинувшегося дальше, на Виндхельм, и тихий, плачущий ветер, теперь свободно гулявший по руинам.

Среди груды обломков, под тоннами камня, пыли и расплавленного металла, слабо шевельнулось что-то белое. Это был край мантии Лойса. Он был прижат огромным гранитным валуном к самому основанию того, что раньше было стеной. Его тело было разбито, жизнь быстро и неумолимо утекала из него. Его затуманенный, угасающий взгляд упал на осколок мрамора от легендарного стола, лежавший рядом. На нём ещё была видна часть резного узора — амулет Талоса, символ порядка и защиты.

Его пальцы, окровавленные и сломанные, с невероятным усилием дотянулись до холодного осколка и коснулись его шершавой поверхности.

— Всё… — прошептал он, и это было его последнее слово, его последний выдох. — Всё кончено…

Его рука безвольно упала. Свет в его глазах окончательно угас, поглощённый надвинувшейся тьмой. Белая, некогда безупречная мантия медленно погружалась в расползающееся по камню тёмное, алое пятно.

Совет Седобородых пал. Их знание, их сила, их многовековая мудрость — всё было обращено в прах и пепел. Не осталось никого, кто мог бы дать совет, кто мог бы возглавить сопротивление, кто мог бы понять саму природу нависшей угрозы и найти ей противовес.

Щит, незримо охранявший Тамриэль от сил Разрушения на протяжении эпох, был сломан, разбит вдребезги.

И пока Дагон, неумолимый, как сама судьба, шагал к Виндхельму, сея смерть, панику и всепоглощающий хаос, мир, лишённый своих последних защитников и наставников, медленно, но неотвратимо начал сползать в бездну. Начинался новый, ещё более страшный Кризис Обливиона. И на этот раз не было Мартина Септима, не было Амулета Королей, не было готовых к самопожертвованию героев, знавших свой путь.

Был лишь нарастающий хаос. Была лишь сгущающаяся тьма.

И всё это началось с тихого, ядовитого шёпота в древнем заброшенном храме и с мелкого, ничтожного предательства у скромных, деревянных ворот маленького Ривервуда.