Место, ставшее домом (гет)

Текст параграфа про митоз и мейоз расплывался перед глазами. Гоша уткнулся лбом в учебник, пытаясь отгородиться от монотонного голоса учительницы и навязчивых мыслей об ожидании. Его телефон в кармане джинсов тихо вибрировал, отдаваясь гулким эхом в кости бедра.

Он осторожно, под прикрытием стола, достал его. Экран светился именем «Лера». Сообщение было лаконичным, даже деловым, но от этого — еще более важным:

Лера: привет, дружочек

поговорила я с Ромой, значит

в целом, он не против

но есть одно «но»

нужно письменное согласие твоих родителей

ты ж еще типа несовершеннолетний

Рома настаивает

если будут вопросы — звони

я сегодня выходная

Сердце екнуло дважды. Первый кувырок — радостный и теплый. «Звони». Она сама сказала. Не «напиши», не «спроси в телеге», а — звони. Это был новый, взрослый уровень доверия. Шлюз, который она приоткрыла. Он представил ее голос в трубке, чуть хрипловатый, возможно, сонный — она же на выходном.

Если бы сердце было гимнастом, то великолепный трюк закончился бы приземлением на жопу. Условие. Письменное разрешение. Рома, рациональный и осторожный, закрывал все лазейки. Мечта о работе, о законном присутствии в клубе, о возможности быть рядом с Лерой не как гость, а как свой — эта мечта упиралась в непреодолимую стену под названием «родители». Вчера, засыпая уже не в своей комнате, он рисовал в воображении картину, как просто ставит их перед фактом: «Я нашел подработку, буду занят по вечерам». Бунт, свобода, самостоятельность. Но «перед фактом» и «с письменным разрешением» — это две вселенные. Первое можно было вырвать молчаливым саботажем. Второе нужно было выпрашивать.

Он уже видел этот диалог. Кухня. Мать с приподнятой бровью: «Подработка в компьютерном клубе? Ну что за детский сад, Гош? Это несерьезно. К тому же, кто уроки делать будет?». Отец, отводящий взгляд к своей тарелке. Унизительные уговоры, пустые обещания («Я буду все успевать!»), которые все равно разобьются о ее непреклонное «нет». А потом — контроль, подозрения и вопросы типа «Куда идешь?».

Нет. Это тупик. Тонкая ниточка к его спасению, к его нормальному месту, оборвется, не успев натянуться. Гоша с силой выдохнул, спрятал телефон и уставился в окно. Мартовская слякоть за стеклом казалась отражением его состояния.

На литературе он был абсолютно невменяем. Ирина Георгиевна что-то говорила о символизме в Блоке, но слова доносились как сквозь вату. В голове гудел один вопрос: что делать? Его взгляд, блуждавший в отчаянии, упал на старательно ведущую конспект Ангелину. Она не просто писала — она выводила строки о символизме в творчестве Блока. Аккуратные, с наклоном, почти каллиграфические буквы ложились ровными строчками в тетрадь в темно-синей обложке. Она даже заголовки выделяла легким росчерком. Идеальный, взрослый, официальный почерк. Не такой, как его каракули.

В голове, как щелчок выключателя, возникла мысль. Дикая, опасная, запретная. Она вспыхнула и сразу начала обрастать деталями, как кристалл льда.

Подделать. Сердце заколотилось, застучав в висках. Это же просто строчка. «Я, такая-то, разрешаю...» Лера же в сообщении все сказала. Написать, подписать... Чем? Чужим почерком.

Его взгляд снова прилип к руке Ангелины, к ее тонким пальцам, уверенно держащим ручку. Мысль превратилась в решение с пугающей быстротой. Отчаяние — лучший катализатор для глупостей. Когда учительница отвернулась к доске, Гоша наклонился к Ангелине, снизив голос до интимного, доверительного шепота:

— Только сейчас заметил какой у тебя красивый почерк.

— А? Да, спасибо, — не отрываясь от тетради бросила она.

— Слушай, Ангелин... А ты можешь кое-что написать своим красивым почерком?

Она наконец подняла голову, изучающе посмотрела на него. Ее глаза были ясными, без намека на сонливость или рассеянность.

— Что именно? — спросила она без выражения, но в ее тоне прозвучал легкий, профессиональный интерес, как у архивариуса, принимающего заказ.

Гоша, подгоняемый адреналином, достал из рюкзака чистый лист из черновика и, прикрываясь учебником, написал карандашом каракулями: «Я, Нестеренко Елена Сергеевна, разрешаю своему несовершеннолетнему сыну Нестеренко Георгию подрабатывать в компьютерном клубе «VOID», принадлежащем Макарову Роману Андреевичу, в вечернее время с 16 до 21. Даю свое согласие и беру ответственность на себя.» Почти дословно, как ему представлялось.

— Вот это. Только... ну, как будто это взрослый человек пишет. Официально.

Ангелина взяла листок. Ее брови медленно поползли вверх. Она прочитала, потом подняла на него взгляд. В нем не было ни осуждения, ни испуга — только холодный, аналитический интерес.

— Зачем тебе это? — ее вопрос прозвучал тихо, но четко.

— Это... для проекта по обществознанию. Ролевая игра, — соврал Гоша, чувствуя, как горит лицо.

— Макаров Роман Андреевич? «VOID»? — она произнесла название клуба с легким иностранным акцентом, как на уроке английского. — Это что, реальные данные? Для ролевой игры по обществознанию можно вымышленные имена. И где ты видел компьютерный клуб с названием «Пустота»? Звучит... депрессивно.

Гоша почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Черт, надо было сразу сказать, что все выдумал.

— Вот видишь, ты поверила! Хотя я это просто с потолка взял, — быстро парировал он, пытаясь сделать свое лицо максимально невинным. — Ну, чтобы было правдоподобно. Макаров Роман Андреевич... звучит солидно. А «VOID»... ну, типа, геймеры там в виртуальной пустоте зависают. Круто же?

— Если ты все придумал сам, — Ангелина положила листок на парту и устремила на него ясный, неотрывный взгляд, — то зачем тебе мой почерк? Ты можешь просто взять и написать это сам, своей рукой. Получится такая же «вымышленная подпись вымышленного родителя». В чем смысл моей помощи?

Вопрос повис в воздухе, точный и отсекающий пути отступления. Вся конструкция из лжи сыпалась на глазах. Гоша почувствовал, как под худи выступает холодный пот. Его мозг лихорадочно искал ответ, но находил только пустоту.

— Ну... типа для эстетики, — выдавил он наконец, отводя взгляд в окно. Слово прозвучало глупо и беспомощно даже в его собственных ушах. — Твой почерк... он как у взрослого. Смотрится солидно.

Ангелина не сказала ничего. Она просто смотрела на него. Ее молчание было страшнее любых вопросов. В нем читалось полное понимание того, что он врет. И непонимание — зачем ему эта сложная, рискованная ложь из-за какого-то глупого проекта. Злость, стыд и отчаяние комом подкатили к горлу. Еще минуту — и она докопается до правды, до Леры, до клуба, до всего. Этого нельзя было допустить.

— Хотя ладно, ты права, — резко выдохнул он, стараясь звучать непринужденно. — Забей. Что-то я реально протупил. Это же фигня. Но пишешь ты все равно красиво.

Он нервно усмехнулся и отвернулся, всем видом показывая, что разговор окончен. В ушах звенело. Провал. Полный и окончательный. Боковым зрением он заметил, как Ангелина тихо хихикнула, но не стала спорить. Подтянув рукава шелковой блузки, девушка вернула все свое внимание к Блоку и символизму в его поэзии. Для Гоши этот эпизод закончился полным поражением. Еще одна глупая, провальная идея. В его голове гудело только одно: разрешение нужно, а путь к нему заблокирован со всех сторон.

Оставшиеся уроки Гоша провел в прострации. Слова учителей не долетали до него, они разбивались о непреодолимую стену из одной-единственной мысли: «Не получится». Даже не мысли, а физического ощущения — будто где-то под ребрами раскрылась та самая пустота, и теперь затягивает все остальное. Он машинально переписывал с доски, кивал, когда к нему обращались, но внутри была лишь тихая, тоскливая капитуляция. Ангелина сидела рядом, погруженная в свои идеальные конспекты, и больше ни разу не обернулась в его сторону. Этот короткий, провальный диалог будто и не случался.

Дорога домой была похожа на движение через густой, серый сироп. Каждый шаг давался с усилием, будто он тащил за собой тот самый смятый листок с несостоявшейся ложью.

В квартире витало то самое знакомое, густое, «предгрозовое» напряжение. Воздух был неподвижным и тяжелым, будто его специально не проветривали, чтобы сохранить. Все было убрано с неестественной чистотой — признак генеральной уборки, которая проводилась не для себя, а для виду.

В гостиной, словно расставленные экспонаты, сидели все дети. Соня, сжавшись в кресле, уткнулась в телефон, но по лицу было видно, что она не читает, а просто делает вид. Игорь нервно раскачивал ногой, ударяя пяткой о ножку стула, как метроном отсчитывающий последние минуты тишины. Амир стоял у окна, спиной к комнате, глядя во двор. Его поза была самой спокойной, но в напряженных плечах читалась та же настороженность, что и у всех.

Гоша молча скинул куртку и хотел было пройти к себе в комнату, но тут же понял, что отныне его территория — раскладушка в комнате Амира и Игоря. А оставаться в своей старой комнате наедине с яркими динозаврами и своими мыслями сейчас — самое худшее. Он вышел в коридор, где Амир уже отошел от окна и наливал себе воды на кухне.

— Привезли уже? — тихо спросил Гоша, останавливаясь в дверном проеме.

— Нет. Звонили, говорят, еще бумаги какие-то в опеке подписывают. Скоро, — Амир отхлебнул воды и поставил стакан с глухим стуком. Он посмотрел на Гошу оценивающе. — Ты чего такой серый?

— Слушай, сын Востока, мне нужен совет. Допустим, человеку... то есть мне... для подработки нужно получить от родителей бумажку, разрешение. А они, особенно мать, вряд ли дадут. С кого начинать?

Амир помолчал, обдумывая. Не как стратег, а как человек, который уже научился ориентироваться в подводных течениях их семьи.

— Ну мне кажется, лучше отца, — сказал он просто и уверенно. — К матери обратиться — это сразу в лоб получить. Папа поадекватнее в таких вещах.

— И что, просто подойти и сказать? — усомнился Гоша.

— Ну да. Только не ныть, что «хочу в компы играть». Скажи, что хочешь подрабатывать. Опыт, ответственность, свои деньги. Он это должен понять — сам же с утра до вечера на работе торчит. Ему такая мотивация ближе, чем мамино вечное про «учебу и помощь по дому». — Амир сделал небольшой глоток воды. — И если что, батя сможет и прикрыть тебя. Скажет маме, что ты у него на фирме помогаешь что-то делать, бумаги разбираешь. У нее сейчас голова этим Виталиком забита по самые уши — поверит, проверять не станет

Мысль была настолько простой и очевидной, что Гоша даже на секунду застыл. Не хитрый план, а просто логичное решение: обратиться к тому, кто с большей вероятностью поймет. Отец, вечно погруженный в работу, который и сам сбегает от семейной суеты в офис — он должен был оценить желание сына найти свое дело, свое пространство.

— То есть... по-мужски, да? — уточнил Гоша, чувствуя, как камень в груди понемногу смещается.

— Ну, типа того, — Амир пожал плечами, но в его глазах мелькнуло понимание. — Он не будет разводить драму, как мать. Или да, или нет. Но шанс, что да — есть. Особенно сейчас, пока тут все вот-вот рванет. Может, захочет тебе хоть какую-то отдушину дать.

В этом не было циничного расчета. Была простая житейская логика, которой Гоша в своей панике не увидел. Не нужно было врать или строить схемы. Нужно было честно прийти к отцу и сказать, что ты хочешь работать. Как взрослый — к взрослому.

— Хач, ты — гений, — Гоша аж хохотнул от облегчения. — Спасибо.

— Да не за что, — Амир отвел взгляд, снова становясь тем замкнутым, немного уставшим старшим братом. — Только, если пойдешь, выжди момент, когда папа будет один.

Гоша вышел из кухни. Адреналин сменился решимостью. Стратегии не было. Был простой разговор, на который нужно было набраться смелости. И шанс, что его поймут. Пусть не с распростертыми объятиями, но — поймут.

В квартире проходили последние минуты тишины. Скоро дверь откроется, и в их жизнь войдет что-то новое, чужое и громкое. И сейчас, перед самым этим «скоро», нужно было успеть отвоевать для себя клочок собственного будущего.

Два часа Гоша провел на кухне, делая уроки. Золотые минуты тишины, которые вот-вот станут редкостью, он все-таки решил провести с пользой. В начале пятого дверь открылась не со звонким щелчком, а с каким-то приглушенным, тяжелым стуком, будто за ней стоял не человек, а событие. И оно вошло.

Первой, конечно, впорхнула мать. Ее лицо светилось незнакомым Гоше восторженным, почти девичьим волнением. За ней, неуклюже переступая порог, вкатился Виталик. Он был не таким, как представлял Гоша. Не исчадием ада с горящими глазами, а... нескладным, угловатым пацаном лет десяти. Слишком короткие джинсы, слишком большой рюкзак, вцепившийся в его плечи как панцирь. Волос на голове не было. Он не смотрел по сторонам, а уставился в пол перед своими огромными, не по размеру, кроссовками.

И тут началось.

— Вот и наш новый дом, Виталик! — защебетала мать, и ее голос стал на октаву выше, слаще, мягче. Таким тоном она говорила разве что с котятами в рекламе. Она взяла его за плечо, осторожно, словно боялась спугнуть, и повела в прихожую. — Не бойся, у нас тут тепло и уютно. Все тебя ждали!

Гоша, затаившись в дверном проеме гостиной, наблюдал с леденящим душу скепсисом. Каждое ее слово, каждый искусственно-ласковый жест отдавались в нем тихим, горьким эхом. «У нас тут тепло и уютно». А он, ее родной сын, был выселен из комнаты на раскладушку.

Остальные дети ждали знакомства в гостиной. Соня сидела на подлокотнике дивана, нервно вцепившись в обивку, Игорь ерзал. Амир лишь слегка дергал ногой, как барабанщик, его лицо было каменным.

— Давай покажу тебе твою комнату! — сияя, объявила мать и повела Виталика по коридору. Прямо мимо Гоши. Она даже не взглянула на него. Ее взгляд был прикован к лысой макушке нового сына.

Они прошли. И Гоша увидел то, от чего внутри все перевернулось. Его дверь была открыта настежь. Внутри не осталось ни одного его постера, ни одной знакомой трещинки на обоях. Комната пахла чужим запахом нового постельного белья. Мать аккуратненько, «под белы рученьки», как экскурсовод в музее, провела Виталика внутрь.

— Вот твоя кровать, вот стол, — ее голос доносился оттуда, все такой же сладкий и настойчивый. — Окно смотрит во двор, тихо. Здесь ты сможешь отдыхать.

Гоша не выдержал. Он резко развернулся и прошел на кухню. Воздух там был еще не тронут общей истерией. И там, оперевшись на подоконник, стоял отец. Он смотрел в окно, но взгляд его был пустым. Он не участвовал в представлении. Он просто пережидал. Пока из комнаты доносились восторженные возгласы матери и тишина в ответ, пока в прихожей копошились остальные, Гоша сделал шаг вперед. Это был момент. Последний шанс до того, как отец окончательно погрузится в трясину новых проблем.

— Пап, — голос Гоши прозвучал хрипло, неожиданно громко в тишине кухни.

Отец вздрогнул и медленно обернулся. На его лице была та самая виноватая усталость, которую Гоша прекрасно знал.

— Я... мне нужно с тобой поговорить. Пока все заняты.

— Гош, не сейчас... — начал отец, но Гоша его перебил. Не со злости. С отчаянием:

— Наоборот, сейчас самое то. Ты же сам понимаешь.

Отец помолчал, вздохнул и кивнул на стул. Гоша сел, отец остался стоять.

— Я хочу подрабатывать в компьютерном клубе, — выпалил Гоша, без предисловий. — Во второй половине дня, после школы. Мне нужно твое официальное письменное разрешение.

Отец снова вздохнул, глубже. Он потер переносицу:

— Гоша, а учеба... Мама не разрешит.

— Я поэтому и пришел к тебе. — отрезал он. Вообще-то хотелось повысить голос, чтобы до отца дошло, но Гоша сдержался, понизив голос до резкого шепота. — Я спрашиваю тебя. Потому что ты... ты должен понять. Ты же помнишь нашу прошлую договоренность? Ту, про «формальную бумажку»?

Он посмотрел отцу прямо в глаза. Тот отвел взгляд, и это было все, что нужно было Гоше. Признание.

— Ты сказал, что его не отдадут. Что это просто для детдома. А в итоге... — Гоша кивнул в сторону коридора, откуда доносился щебет матери. — В итоге вот он. Здесь. В моей комнате. Твой план не сработал, пап. И теперь мне... мне нужно куда-то деться. Хоть на несколько часов в день. А я вот, совмещаю приятное с полезным. Как раз меньше денег мне на карманные будете давать, — многозначительно добавил он.

Он говорил не как обиженный ребенок, а как человек, констатирующий факты. В этом был новый, незнакомый отцу тон. Тон человека, которого обожгли, и который теперь ищет хоть какую-то соломинку. Павел долго смотрел в пол. В квартире громко щелкнула дверь ванной — кто-то пошел умываться. Суматоха нарастала, но здесь, на кухне, время будто замедлилось.

— Подработка... это серьезно? — наконец спросил отец, поднимая голову. В его глазах не было возражений, лишь усталая попытка оценить риски.

— Да, Помощником администратора. Не в игрушки играть, а чекнуть кассы, пополнять аккаунты, порядок навести. Рома, владелец, человек строгий, все по правилам. Поэтому и разрешение нужно.

Гоша соврал про «не игры», но это было необходимо. Он видел, как в глазах отца что-то менялось. Тот видел не каприз, а просьбу о спасательном круге. И на мгновение ему показалось, собственную вину.

— А учеба? — спросил отец уже формально, потому что должен был спросить.

— Не пострадает. Обещаю. Буду все делать.

Еще пауза. Потом отец медленно, будто с огромным весом, кивнул.

— Хорошо. Я подпишу. Только... что маме скажем?

— Скажем, что я у тебя на фирме помогаю. Ну там, с бумажками и прочей ерундой.

— Гош, ты уверен? Это все-таки работа... с людьми, с деньгами и...

— Пап, мне не пять лет. Меня пригласили туда, — соврал он.

— Кто? — удивился отец. Вся семья знала про Макса, который был вхож в семью Нестеренко, а тут кто-то новый и загадочный.

— Знакомый, — Гоша все-таки решил не упоминать Леру. Мало ли, отец бы начал лекцию о делах сердечных.

Повисла пауза. Отец долго и внимательно смотрел на сына. Гоша же пытался изобразить на лице максимальную решительность и непоколебимость, чтобы дать понять, что он настроен серьезно. После двух минут напряженного молчания, на фоне которого были слышны голос матери и шум воды в ванной, отец все-таки утвердительно кивнул:

— Дай мне текст, я напишу и подпишу.

Облегчение ударило в голову, такое сильное, что на мгновение потемнело в глазах. Он победил. Вырвал свое крошечное право на спасение.

— Спасибо, — выдавил Гоша. И после секундной паузы добавил, глядя куда-то мимо отца: — Я... я буду стараться.

Отец лишь хлопнул сына по плечу, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. Он снова стал тем, кто укрывается на кухне от семейного шторма. Теперь таких стало двое.

— Приноси текст, — повторил он и отвернулся к окну.

Гоша вытащил из рюкзака лист бумаги и ручку и вывел на экране телефона сообщение Леры, предварительно сохраненное в избранное. Спустя пару минут на листке появились заветные строчки, написанные острым, угловатым почерком отца:

«Я, Нестеренко Павел Леонидович, настоящим документом подтверждаю свое согласие на трудоустройство моего сына, Нестеренко Георгия, в компьютерном клубе «VOID» (владелец: Макаров Роман Андреевич) на условиях неполного рабочего дня (16:00-21:00). Претензий к администрации клуба не имею, ответственность за безопасность сына вне рабочего времени оставляю за собой».

Дата: 17 марта

— Спасибо, пап, — выдохнул Гоша. Впервые за долгое время он испытал чувство искренней благодарности и облегчения.

Довольный, он вышел из кухни. В гостиной уже гремел телевизор на непонятной громкости, Соня просила Игорька переключить канал, а из глубины коридора по-прежнему доносился сладкий, настойчивый голос матери, пытавшийся растопить лед молчания нового члена семьи. Но Гоша больше не слушал. Он достал телефон и дрожащими от волнения и предвкушения пальцами набрал сообщение Лере. Всего два слова, но за ними стояла целая битва:

Гоша: Ликуй, подруга

Разрешение получено

Ответ, неожиданно, пришел почти сразу. Гоша даже удивился, насколько оперативно ответила его новоиспеченная коллега.

Лера: ликую!

завтра после школы жду тебя на стажировку

бумажку только не забудь

Гоша: Окей, в 14:30 буду в клубе

Лера: жду ;)

Она его ждет. От предвкушения завтрашнего дня Гоша напрочь забыл и про мать, и про Виталика, молча сидевшего в его бывшей комнате, и «пока не готового знакомиться» с остальными. Весь вечер Гоша с необычайным энтузиазмом делал домашку на неделю вперед, и даже раскладушка, поставленная в комнате братьев не казалась ему жесткой. Он засыпал с мыслью, что уже завтра после школы он пойдет в клуб, но не как раньше, играть в Валорант и искоса поглядывать на Леру за стойкой. Он будет по ее сторону клуба, изучит все нюансы, детали, приколы и наконец-то будет со всеми админами на равных.