Любовь в Санта-Монике (гет)

Прошёл месяц после того странного и откровенного разговора в офисе. Месяц, который принёс в их жизни не громкие признания и стремительные повороты, а медленные, почти незаметные сдвиги, как работа океана, который медленно стачивает скалы.

Перемирие между Наби и Лео, заключенное в кабинете под аккомпанемент ливня, постепенно переросло в хрупкое, но прочное рабочее партнёрство. Они не стали друзьями, не начали встречаться после работы. Но их взаимодействие в стенах «Caldwell & Sterling» лишилось ледяной стены. Теперь, когда Лео представлял новый макет, он сначала смотрел на Наби, ища в её глазах не одобрение, а понимание. А она, в свою очередь, формулируя свои юридические замечания, начала добавлять: «Но мы могли бы рассмотреть этот шрифт, он сохранит динамику» или «Если сместить акцент на другую деталь, это обойдёт патентные ограничения».

Однажды мистер Эванс, проходя мимо их рабочей зоны, остановился и покачал головой с удивлённой улыбкой.

— Знаете, я уже почти смирился с мыслью, что вам двоим понадобится переводчик. А теперь вы работаете как отлаженный механизм. Что случилось? Всем офисом держали пари.

Наби и Лео переглянулись. Краешек губ Лео дрогнул.

— Мы просто достигли взаимопонимания, мистер Эванс, — сказала Наби, и в её голосе не было ни смущения, ни высокомерия. — Оказалось, что креативность и закон — не враги, если они говорят на одном языке.

— Языке здравого смысла, — добавил Лео.

Эванс рассмеялся и ушёл, оставив их одних. Воздух между ними снова стал лёгким, почти комфортным.

— Языке здравого смысла? — скептически переспросила Наби, поднимая бровь. — Это с вашей-то любовью к совам с большими глазами, манипулирующими потребителями?

— Я уступил в тех совах! — возмутился он, но в его глазах плескался весёлый огонёк. — И с тех пор в моей студии поселилась целая армия суровых, как вы их назвали, экземпляров. Клиенты их обожают.

— Потому что они излучают надёжность, — парировала Наби, пряча улыбку. — А не наивную попытку вызвать жалость.

Это стало их новой игрой. Лёгкое, почти дружеское подтрунивание. Островки прошлого, которые уже не жгли, а лишь согревали.

В один из таких дней Лео, задерживаясь после совещания, небрежно бросил:

— Кстати, у меня в студии на следующей неделе открывается небольшая выставка. Один мой друг, фотограф, выставляет серию о старых неоновых вывесках Лос-Анджелеса. Думаю, это может быть интересно с точки зрения… эстетики городского права. Или просто для разнообразия.

Он произнёс это так, словно предлагал ей ознакомиться с новым юридическим бюллетенем. Но Наби почувствовала подтекст. Это было не рабочее приглашение. Это было нечто большее. И меньшее одновременно. Не свидание. Просто… событие.

Она медлила с ответом, перебирая бумаги на столе.

—Я… посмотрю свое расписание.

— Конечно, — он кивнул и уже собрался уходить, когда она добавила:

— Но идея с вывесками… звучит интересно.

Он обернулся и улыбнулся. По-настоящему. Впервые за долгие-долгие месяцы. Ямочки на его щеках обозначились так чётко, что у Наби на мгновение перехватило дыхание.

— Отлично. Я тогда вышлю тебе адрес и время. Если сможешь — заходи.

Он ушёл, а Наби осталась сидеть, глядя в пустой коридор. В груди что-то защемило. Не страх. Не паника. Предвкушение. Слабое, как первый луч солнца после шторма.

-

Тем временем жизнь Чонжи обретала новые, уверенные очертания. Её статья в «Santa Monica Scroll» стала началом. Редактор, пожилая, худая как щепка женщина по имени Барбара с пронзительными голубыми глазами, вызвала её к себе.

— Пак, ваш материал не лишён изъянов, — начала она без предисловий, разглядывая Чонжи через толстые линзы очков. — Стиль немного цветист для меня. Но там есть голос. Свой. И вы видите детали, которые другие пропускают.

Чонжи, привыкшая к куда более изощрённой критике в корейских медиа, лишь кивнула, готовясь к удару.

— У меня есть для вас задание, — Барбара отодвинула от себя распечатку. — Серия материалов о людях, которые строили Санта-Монику. Не архитекторах и мэрах. О простых людях. Владельцах первых закусочных, спасателях, сёрферах старой закалки. Найдёте их, поговорите, пока они не стали достоянием учебников. Справитесь?

Это был шанс. Настоящий. Не просто заметка, а целый проект.

— Да, — выдохнула Чонжи, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Справлюсь.

— Хорошо. Первое интервью — завтра в десять. Я дам вам контакты. И, Пак… — Барбара посмотрела на неё поверх очков. — Поменьше пафоса. Побольше фактов. И их историй. Поняли?

— Поняла.

С этого дня жизнь Чонжи превратилась в квест. Она обходила старые кварталы, разговаривала с ворчливыми стариками в потрёпанных ветровках, слушала истории о штормах, которые сносили крыши, о первых сёрф-клубах, о том, как пирс был не туристической меккой, а просто деревянным возвышением для рыбаков. Она писала. Переписывала. Присылала тексты Барбаре и получала обратно испещрённые красными пометками листы с лаконичными пометками: «Распиши!», «Слишком сухо!», «Это неинтересно!».

Это была лучшая школа в её жизни.

Итан не пытался возобновить их отношения. Но он оставался где-то на периферии её жизни. Как тихое, тёплое присутствие. Иногда он присылал ей сообщение с ссылкой на какую-нибудь старую фотографию Санта-Моники, которая могла бы пригодиться для её статьи. Иногда она, проходя по пляжу, видела его вдалеке с Бадди, и он просто махал ей рукой, не подходя. Он давал ей пространство. И в этом была его самая большая мудрость.

Однажды вечером, когда Чонжи сидела на пирсе, делая заметки для очередного материала, к ней подошел Итан. Он был один, без собаки.

— Можно? — он показал на свободное место рядом на скамейке.

— Конечно, — она отложила блокнот.

Они сидели молча, слушая, как под ними постанывают старые доски от набегающих волн.

— Как твои старики? — наконец спросил он.

— Удивительные, — улыбнулась Чонжи. — Сегодня говорила с женщиной, которая семьдесят лет проработала в лавке мороженого. Она помнит, когда порция стоила двадцать пять центов.

— Вау, — он покачал головой. — Здорово. Я читал твой последний материал. Про того спасателя, который спас тонущего ребенка в семидесятых.

— Ты его нашёл? — удивилась Чонжи.

— Барбара скинула мне ссылку. Я… я подписался на рассылку журнала.

Они снова замолчали. Но молчание было не неловким, а задумчивым.

— Знаешь, — сказала Чонжи, глядя на огни парка аттракционов. — Раньше мне казалось, что серьёзные отношения — это как этот пирс. Прочный, неподвижный, навечно вбитый в морское дно. И если ты пришвартуешься к нему, то уже никогда не уплывёшь. Поэтому я боялась.

— А сейчас? — тихо спросил Итан.

— А сейчас я понимаю, что и пирс меняется, — она обернулась к нему. — Его ремонтируют, доски заменяют, он гнётся под ураганами. Но он всё ещё стоит. И в этом его сила. Не в неподвижности, а в способности меняться, оставаясь собой.

Итан смотрел на неё, и в его глазах светилось что-то глубокое и понимающее.

— Красиво сказано. И мудро.

— Я учусь, — она снова улыбнулась.

Он не стал ничего больше говорить. Не стал спрашивать, может ли он быть тем самым пирсом для неё. Он просто сидел рядом, и этого было достаточно. Для обоих.

-

Вечер открытия выставки в студии Лео выдался тёплым и ясным. Наби стояла у входа, в простом, но элегантном платье цвета ночного неба, и чувствовала, как у неё слегка дрожат руки. Она видела сквозь стеклянную дверь людей с бокалами в руках, слышала приглушённый гул голосов и джазовую музыку.

Она уже собиралась развернуться и уйти, сославшись на внезапную мигрень, когда дверь распахнулась и на пороге появился Лео. Он был в тёмной рубашке с расстёгнутым воротником, без своего привычного хвостика, волосы свободно падали на лоб. Увидев её, он улыбнулся.

— Ты пришла, — произнёс он, и в его голосе прозвучало искреннее облегчение.

— Я сказала, что посмотрю расписание, — с напускной суровостью ответила Наби, переступая порог. — И оно оказалось свободным.

Внутри студия преобразилась. Гончарные круги и полки с заготовками были сдвинуты к стенам, освободив пространство для больших чёрно-белых фотографий. На них были запечатлены выцветшие, но всё ещё живые неоновые вывески мотелей, закусочных, кинотеатров. Они сияли в ночи, как последние звёзды ушедшей эпохи.

— Ну? — Лео смотрел на неё, изучая её реакцию. — Есть ли здесь эстетическая ценность с точки зрения права?

— С точки зрения права, большинство из этих заведений, вероятно, нарушали бы сегодня кучу норм по освещению и безопасности, — ответила Наби, подходя к одной из фотографий, где алым неоном горело слово «DREAMLAND». — Но как артефакты… они бесценны. Они хранят память.

— Именно, — он подошёл ближе. — Память о другом времени. О других мечтах.

Они медленно прошлись по залу. Лео представлял её своим друзьям — фотографу, паре художников, владельцу соседней галереи. Все они смотрели на Наби с любопытством, но без осуждения. Здесь она была не Наби-юристом, а просто Наби. Девушкой, которую пригласил Лео.

В конце вечера, когда гости начали расходиться, они оказались на маленьком заднем дворике студии, заставленном горшками с суккулентами и залитом мягким светом фонарей.

— Спасибо, что пришла, — сказал Лео, прислонившись к стене. — Я… не был уверен.

— Я тоже, — призналась Наби. Она смотрела на звёзды, такие тусклые по сравнению с городскими огнями. — Но мне понравилось. Твои друзья… они другие.

— В хорошем смысле?

—В смысле «настоящие». Они не играют в игры.

— В отличие от нас? — спросил он, и в его голосе снова зазвучала знакомая ей горьковатая нотка.

Наби повернулась к нему.

— Мы тоже перестали играть, разве нет? Мы сказали друг другу правду. Самую неприглядную.

— Да, — он кивнул. — Сказали. И что теперь?

Это был главный вопрос. Висящий между ними с того самого дня в кабинете.

— Я не знаю, Лео, — честно ответила она. — Я не знаю, что такое «серьёзные отношения» для тебя, и готова ли я к ним сама. Но я знаю, что мне не хочется с тобой враждовать. И не хочется просто работать. Мне… интересно. Интересно, что будет дальше.

Он смотрел на неё, и в его глазах плясали блики от фонаря.

— А если следующее — это просто чашка кофе? Без глины, без юридических споров. Просто кофе.

Улыбка медленно тронула губы Наби.

— Кофе — это хорошее начало. Практично и… мило.

Он рассмеялся, и этот смех был таким же тёплым и лёгким, как калифорнийский ветерок.

— Тогда договорились. На кофе.

Когда Наби шла домой, её телефон завибрировал. Это было сообщение от Чонжи: «Как всё прошло? Ты жива? Он снова читал тебе лекцию о керамике?»

Наби улыбнулась и набрала ответ: «Всё прошло… интересно. Никаких лекций. Только кофе. Когда-нибудь.»

Ответ пришел мгновенно: «ВАУ!!! ДЕТАЛИ!!! ЗВОНИ!!!»

Наби отложила телефон. Она смотрела на огни города, отражающиеся в тёмной воде залива, и чувствовала странное, давно забытое чувство — лёгкое, почти воздушное ожидание. Они с Чонжи плыли по своим волнам, иногда накатывающим, иногда отступающим. Но они больше не тонули. Они учились держаться на плаву. И, возможно, однажды они смогут направить свои лодки к одному берегу.

Пока же было достаточно того, что шторм утих, и впереди виднелся просвет.

От Беты:

Проверено! Ой, мне так нравятся отношения Наби и Итана 🤭

А вам?)