Пожалуйста, Сев, не шути! (джен)

Открытие пришло не с озарением, а с кропотливым перелопачиванием маггловских медицинских журналов, которые Гермиона с риском для себя добывала через подпольные каналы. Речь шла об экспериментальном препарате, химическом антагонисте, «перезагружавшем» определенные нейронные пути. В аннотации черным по белому было написано: «Вызывает временное состояние глубокой меланхолии с последующей нормализацией аффекта у пациентов с эмоциональными расстройствами».

— Достаточно одного приема, — Гермиона перевела взгляд с распечатки на Снейпа. — Но побочный эффект… депрессивное состояние в течение семи дней. После приема — час сна, а затем… по теории, спектр должен разблокироваться.

Снейп изучал молекулярную формулу препарата с видом дегустатора, рассматривающего редкое вино.

— Интересный механизм действия. Химический «шок» для лимбической системы. Вызывая искусственную тоску, препарат как бы «пробивает туннель» к тем зонам мозга, что отвечают за более сложные, не базовые эмоции. — Он посмотрел на Гермиону. — Вы понимаете, что это не «лечение». Это насильственное вмешательство.

— Я понимаю, — тихо сказала Гермиона. — И решение принимаете вы.

Гарри наблюдал за этим, сжимая в кармане кулаки. Идея намеренно ввергнуть кого-то в недельное отчаяние казалась ему чудовищной. Но он видел решимость в глазах Гермионы и холодное научное любопытство в глазах Снейпа.

— Риск оправдан ценностью данных, — заключил Снейп. — Мы проведем эксперимент.

Он принял таблетку, запив ее глотком воды, и через пятнадцать минут погрузился в тяжелый, неестественный сон.

А когда проснулся — начался ливень.

Не только за окном, где хмурые тучи обрушили на Косой переулок потоки воды. Ливень начался внутри него. Его лицо, обычно застывшее в маске безразличия, исказилось. Не рыданиями, не криком — просто тяжелой, давящей грустью, которая, казалось, выедала изнутри все, даже любопытство и досаду. Он сидел у окна в гостиной Паучьего Тупика и смотрел на стекающие по стеклу капли.

— Окно показалось очень уютным, — произнес он как-то раз на третий день, его голос был глухим и лишенным привычной резкости. — Защищает от внешнего мира. Как кокон.

Это было первое в его жизни чисто эстетическое, ничем не обусловленное наблюдение. Не «окно функционально, так как пропускает свет», а «окно уютно».

Гермиона вела подробные записи. «Объект демонстрирует пассивность, замедленность реакций. Отмечает субъективные ощущения, связанные с окружающей средой, ранее не фиксируемые».

Снейп не плакал. Он просто был грустным. Как серый, бесконечно долгий день. Он смотрел, как Пепел играет с клубком пыли, и в его взгляде была не отстраненность исследователя, а тихая, щемящая нежность. Он чувствовал грусть от того, что котенок когда-нибудь состарится. Он чувствовал странное умиротворение, слушая стук дождя.

Это длилось ровно три дня. Пик «расширения спектра». На четвертый день интенсивность начала спадать.

К седьмому дню ливень внутри прекратился. Снейп снова сидел прямо, его взгляд снова стал собранным и аналитическим. Но что-то изменилось.

— Отчет, — сказал он Гермионе, и его голос вновь обрел привычную твердость, но без былой язвительности. — Эффект регрессирует. Меланхолия потускнела. В настоящее время я идентифицирую состояние как… отрешённость. С легкой примесью лени и фоновой, низкоинтенсивной грусти. — Он помолчал, подбирая аналогию, что было для него совершенно новым поведением. — Примерный эквивалент чувству, когда понимаешь, что яичница подгорела, и исправить это уже невозможно.

Гермиона смотрела на него, и в ее глазах блестели слезы. Не от разочарования, а от осознания масштаба случившегося.

— Профессор… вы только что описали легкое разочарование и принятие. Не досаду на неэффективность процесса. А именно разочарование. И… смирение с ним.

Снейп замер, анализируя собственные слова.

— Да. Верно. Это иное ощущение. Менее энергозатратное, чем досада. Более… пассивное.

Он не стал снова тем, кем был. Его «четверть радуги» не схлопнулась обратно. К ней добался бледный, размытый сегмент. Он не умел радоваться или любить. Но он теперь мог чувствовать тихую грусть и легкое, меланхоличное умиротворение. Он мог смотреть на дождь и находить его уютным. Он мог понять, что значит «подгоревшая яичница» не как неудачный результат готовки, а как маленькая, ни на что не влияющая жизненная досада.

Это было крошечное, хрупкое приобретение. Всего два новых цвета в его палитре. Блеклых, пастельных. Но они были.

— Эксперимент можно считать успешным, — заключил Снейп, делая пометку в своем журнале. — Гипотеза подтвердилась. Спектр поддается модификации. Дальнейшие исследования требуют разработки стабилизирующей методики.

Он посмотрел в окно, где дождь уже стихал.

— Было… информативно.

И для Гермионы, и для Гарри эти слова значили больше, чем любая благодарность. Для Снейпа «информативно» было высшей оценкой. И впервые за все время они поняли, что это «информативно» относилось не только к данным, но и к самому ощущению. К тому, как это — сидеть у окна во время дождя и чувствовать не спокойствие пустоты, а умиротворение присутствия чего-то нового внутри себя.