Испытание (гет)

Нина отняла варган от губ, но мягкий вибрирующий звук всё ещё наполнял комнату.

— И вы думаете, я услышу это и во сне? — спросила задумчиво Марта.

— Улышишь.

— И проснусь?

— Я надеюсь, что ты вспомнишь всё и поймёшь, что спишь, хотя полной уверенности у меня, конечно, нет. Осознать себя во сне — сложнее и важнее, чем даже просто проснуться, потому что только это даст тебе возможность целенаправленно изучать морок или даже как-то трансформировать его.

— А если получится, то в первый раз я просто... пойду на разведку? Сколько у меня будет времени?

— Реального — не больше получаса, потом мы тебя разбудим. Но ты сама знаешь, что время здесь и там течёт очень по-разному, так что ты вполне можешь успеть посмотреть один из своих повторяющихся снов до конца.

— Солнышко, постарайся для начала увидеть и запомнить что-то, чего тебе обычно не показывают, — вмешался Платон, — но при этом... не делать сразу резких движений. Мы ведь не знаем, чем твои действия там могут обернуться для тебя здесь, сколько они будут стоить тебе сил.

— Тоша, лучше я потрачу силы на то, чтобы что-то изменить, чем они будут утекать просто от безысходности, — Марта взяла Платона за руку и заглянула ему в глаза. — Ведь получается, что там моя помощь нужна, в том числе и мне самой. Вы мне здесь помогаете — все-все, а я должна там... — Платон нахмурился. — Не смотри так, пожалуйста, мне ясно, что ты хотел бы пойти со мной или даже вместо меня, но такое никак не возможно, и я этому даже рада. Я должна сама, а ты должен меня отпустить.

Тут они оба обернулись на звук закрывшейся за Ниной двери. Видимо, она решила оставить их наедине.

— Ты так повзрослела...

Платон нежно погладил Мартусю по щеке.

— Ну-у, я же собираюсь замуж, а для этого всё-таки лучше быть взрослой, — улыбнулась она. — Или тебе не нравится, какой я стала?

— Конечно, нравится. Ты будешь нравиться мне всегда.

— Даже если перекрашусь в брюнетку?

— Даже когда поседеешь, — Она глубоко вздохнула и подалась к нему, положила голову на плечо. — Солнышко, я очень тебя прошу, не рвись там сразу в бой. Если ты надорвёшься...

— ... то уже никому не смогу помочь, — закончила она за него. — Тоша, ты не думай, я понимаю, что добьюсь большего, если начну с меньшего. Мне надо пробовать и учиться, я и буду. И советоваться буду, и прислушиваться, и спорить, и... даже что-то сама решать.

Очевидно, Мартуся говорила сейчас не только о ближайшем будущем и своих действиях в мороке. Платон притянул её к себе поближе, зарылся лицом в волосы. Марта никогда не бунтовала всерьёз, но в важных для неё вопросах исподволь, постепенно всякий раз добивалась своего, потому что характер имела не менее сильный, чем у Риммы Михайловны, даже если это не так бросалось в глаза. И Платон принимал это — всей душой, именно такой она была ему нужна с самого начала.

— Что ты затих? Обдумываешь, как меня укротить?

— Да.

— И что надумал?

— Видимо, лаской придётся. Других способов нет.

Дорога уже лет семь, с тех пор как достроили новую ветку метро, была одна и та же: с одной пересадкой до станции "Ладожская", потом на автобусе до Шепетовской улицы; остановка находилась почти напротив главного входа на Большеохтинское кладбище⁽¹⁾. Здесь всегда продавали цветы, но Мартуся привозила с собой и сажала живые, так было лучше и надёжнее — их вряд ли выкопают, чтобы продать снова.

Справа от ворот располагалась церковь Николая Чудотворца⁽²⁾, но в неё Марта обычно заходила на обратном пути. Сейчас же ей следовало пройти метров триста по Псковской дорожке вдоль кладбищенской ограды и свернуть направо на Берёзовую⁽³⁾. Здесь она замедлила шаг, глубоко вздохнула и прислушалась. Пахло прелой листвой, мхом, застоявшейся водой, приближающейся осенью. Откуда-то доносился заунывный, настойчивый звук, как будто где-то в отдалении играли на волынке. Странно.

Влево уходили дорожки с "речными" названиями: Двинская, Ленская, Амурская... Енисейской не было. Они поехали бы на Енисей, если бы Платон был жив, так что, может быть, и правильно, что такого названия здесь нет. Семейное захоронение Штольманов располагалось между Печерской и Дунайской. Она остановилась, глядя на серый гранитный обелиск. Теперь уже получалось смотреть прямо на фотографию и даже не плакать.

— Здравствуй... Как ты?

Когда она приходила сюда одна, то не только здоровалась, но и разговаривала с Платоном вслух. Негромко, чтобы не привлекать чужого ненужного внимания, рассказывала ему о своих и Яшиных делах, о близких, работе, соседях, даже о политике. Ответа давно не ждала, да по большей части и присутствия Платона не чувствовала. Его присутствие острее ощущалось в местах, где они часто бывали вместе, а здесь был просто камень. Символ...

Когда-то у памятника на месте падения самолёта, в котором погибли её родители, Платон сказал Мартусе, что они теперь повсюду и навсегда в ней самой. До конца она поняла эти слова, только потеряв и его тоже. Он ушёл и в то же время остался, навсегда став частью её и сына.

Марта принесла воды, смыла пыль с памятников, протёрла их прихваченной из дому мягкой ветошью, сгребла и отнесла в мусор опавшую листву, посадила в узкую клумбу между могилами луковицы нарциссов. Закончив, присела на скамеечку, которую Яшка самостоятельно выкрасил весной. Сегодня она не стала брать с собой сына, ему незачем так часто бывать на кладбище. Она — другое дело. Тринадцать лет назад в этот день Мартуся видела Платона в последний раз, провожала на поезд, так что ей совершенно невозможно было не прийти.

Накануне отъезда ему сняли гипс, так что на перроне Платон, наконец, обнимал её обеими руками. Она так никогда и не узнала, где и как он сломал правую руку, вообще ничего не смогла добиться от него по этому поводу, кроме: "Поскользнулся, упал, очнулся — гипс", и того, что без перелома не случилось бы внеочередного трёхнедельного отпуска. Тогда у поезда её не посетило никакого предчувствия, она просто и естественно не хотела расставаться с ним, ощущала всей кожей, что теперь будет тосковать ещё невыносимей, гладила исчерна загорелое лицо, коротко стриженные волосы, не обращая внимания на любопытствующих вокруг. Платон обещал писать ещё чаще, смотрел горячо и ласково, давал немного забавные наставления, передавал приветы всем на свете. Потом он уехал, а она осталась. Без него, но, как потом оказалось — не одна. С Яшкой...

Мартуся достала термос и выпила чаю со смородиновым листом. Платону тоже оставила в стакане, накрыв его кусочком чёрного хлеба. Подошла к памятнику, нежно коснулась кончиками пальцев лица на фотографии. Нужно было возвращаться.

Обратно она шла другим путём, по Петрозаводской и Олонецкой дорожкам. Здесь было больше старых могил и склепов с нечитаемыми табличками, покосившихся крестов, совершенно заросших участков. Замшелая девочка-ангел из серого камня грустно смотрела в небо. Марта кивнула ей, как старой знакомой.

Ещё один знакомый попался ей перед церковью. Местный дворник в задумчивость мёл площадь — ритмично, но без особого энтузиазма. Высокий, совершенно седой, бородатый, в синем рабочем халате, грязных перчатках и неожиданных, не по погоде, сапогах. Год назад он вдруг заступил ей дорогу в воротах кладбища и вопросил сумрачно:

— Зачем так часто приходишь, милая?

— Муж у меня там, — ответила она единственную правду.

— Ясно, что муж, — Старик нахмурился ещё больше. — Только муж у тебя там, а сын — здесь.

— Я знаю, — ответила спокойно Мартуся. — Потому и живу. — От его взгляда, полного горькой и всё понимающей жалости, ей сделалось очень неуютно. — Я могу вам чем-нибудь помочь? — спросила она.

Тот досадливо крякнул, взмахнул рукой и оступил с сторону, пробормотав:

— Себе помоги...

В храме сегодня было почти пусто, как раз для неё. Мартуся поставила свечи и подошла как обычно к иконе Божьей Матери. Икона была удивительная, будто источавшая поток тёплого света, перед ней всегда получалось найти слова, чтобы попросить за тех, кто ушёл и кто остался — не каноничные, но для неё единственно верные. После того, как слова закончились, просто стояла молча, прикрыв веки.

Когда вышла, дворник всё ещё был здесь, застыл прямо напротив входа, оперевшись на метлу, как на посох, и явно дожидался её. Мартусе совершенно не хотелось вариации прошлогоднего разговора, но и просто развернуться и уйти казалось неправильным. Поэтому она сразу подошла и повторила заданный тогда вопрос:

— Я могу вам чем-нибудь помочь?

Старик кивнул и сказал совершенно неожиданное:

— Котёнка не возьмёшь? — И объяснил, заметив её изумление: — Кошка как-то пробралась в сараюшку, где я храню инвентарь, и окотилась там. Трое малых, пристроить бы, а то зиму не переживут.

Он повёл Мартусю вдоль ограды кладбища в противоположную сторону, но недалеко. Шёл дворник на удивление прямо, размашисто и легко, и ей вдруг пришло в голову, что он едва ли старше Якова Платоновича, которого ей, несмотря на седину, и в голову не приходило считать стариком. Сараюшка оказалась деревянным, позеленевшим от времени строением с покатой крышей и одним единственным малюсеньким пыльным окошком, поэтому дверь он оставил распахнутой настежь. Внутри вдоль стен стояли мётлы, лопаты, грабли, вёдра, а в углу — стол, заставленный непонятным хламом, возле которого он присел на корточки и поманил Марту к себе. Уже переступив порог, она запоздало подумала, что ничего об этом человеке не знает, они здесь одни, а газовый балончик — на дне сумочки, да и распылять газ в таком маленьком помещении нельзя.

Кошка лежала под столом в большой картонной коробке, застеленной тряпьём, обычная серо-полосатая мурка. Подсунула голову под протянутую руку и загудела — тихо, но отчётливо. В коробке рядом с ней копошились два котёнка — не крохотные, как представляла себе Мартуся, а вполне уже шустрые, трёхмесячные: серый, как мать, и рыжий с белым.

— А третий где? — задал дворник вопрос, интересовавший и Мартусю. — Опять за приключениями отправился?

Он огляделся, прищурившись. Потом аккуратно отодвинул Марту в сторону, поднял отложенную было метлу и поводил ею по полу. Почти сразу из полумрака в углу выкатился чёрно-белый комочек, радостно атаковал прутья и тут же был подхвачен и вздёрнут за шкирку.

— Этого бери, — усмехнулся дворник. — С ним точно не соскучишься.

Он сдвинул в сторону пару жестяных банок из-под краски и посадил котёнка на столешницу. Тот недовольно фыркнул, покрутился на месте, а потом сел и уставился на Марту.

— Красавец и модник, — Дворник поцокал языком. — Даже галстук есть. Как назовёшь-то?

— Штолик, — прошептала Мартуся одеревеневшими губами. — Это не галстук, это манишка. Или слюнявчик... Ой, мамочки!

— Вот и умница, — выдохнул дворник, подхватывая её под локоток⁽⁴⁾.

Она не поняла, откуда взялся стул, на котором она теперь сидела. В ушах всё ещё слегка шумело, но сквозь шум отчётливо пробивалась знакомая мелодия Нининого варгана. Дворник устроился рядом на перевёрнутом ведре, посадив котёнка на колено, извлёк из Мартусиной сумки термос и молча налил ей чаю.

— Он жив, — с трудом выговорила Марта; в глазах стояли слёзы облегчения.

— Конечно, жив, — прозвучало в ответ, — и у вас с ним есть хороший шанс прожить вместе дольше, чем до сих пор удавалось кому-либо из нас.

— Вы кто?! — пролепетала она.

— А на кого похож?

Мартуся всмотрелась и ахнула, когда тот, кого больше даже мысленно не получалось назвать дворником, улыбнулся такой знакомой кривоватой улыбкой. На чужом лице эта улыбка выглядела, конечно, немного дико, но в то же время...

— Вы что, вселились? — выпалила она.

— Не пугайся, — вздохнул он и почесал за ухом котёнка. — Так прийти было проще всего...

— Вы-ы... автор дневников⁽⁵⁾? — поняла Мартуся и после этого минуты три наблюдала, как он смеётся — взахлёб, точно так же, как его внук и правнук.

— Ох уж эти дневники, — ответил он наконец. — Кто бы мог подумать, что от этого несуразного занятия окажется столько пользы!.. Как ты себя чувствуешь?

— Кажется, нормально. Как в последние дни, с тех пор как приехала Нина, только воспоминания о том, что здесь, ярче... — Тут она поднялась. — Мне надо ехать домой, меня же Яша ждёт и волнуется.

— Котёнка-то возьмёшь?

— Конечно.

— Я тебя провожу до остановки.

Сумку с термосом и садовым инвентарём Мартуся оставила в дворницкой, завернула котёнка в свой шейный платок и теперь несла его, прижав к груди. Он перестал вырываться почти сразу и теперь ошеломлённо глазел по сторонам.

— Этот сон про кладбище мне уже снился не раз, но там точно не было ни вас, ни Штолика. Значит, вы можете менять морок?

— Коты были здесь, просто ты их не видела. Перемены, которые можем привнести мы, — что-то вроде кругов на воде. Стоит мне покинуть это место, как всё вернётся в исходное состояние. По-настоящему что-то изменить можешь только ты: выплеснуть воду, перелить её в другой сосуд, заварить чай...

— Вы шутите?

— Нет. Это твой сон и твоё неслучившееся будущее. Если ты подаришь котёнка сыну, он останется у вас.

Мартуся даже остановилась.

— А это будущее... точно неслучившееся?

— Анна Викторовна видела и продолжает видеть другое. То же, что и Платон, про Светлячка...

Марта даже зажмурилась от счастья. Потом открыла глаза и огляделась вокруг. Они уже вернулись к Никольской церкви.

— Сегодня этот сон вообще как-то светлее, чем обычно. Это из-за вас?

— Отчасти, — не стал возражать он, — но в первую очередь из-за тебя самой. Если ты, несмотря ни на что, станешь питать морок не страхом и болью, а светом и надеждой, которых в тебе с лихвой, то очень многое сможешь в нём преобразить.

— Я постараюсь, — сказала она серьёзно. — А вы... будете здесь?

— Не только здесь и не только я. Мы поможем, чем сможем, Марта. Не бойся.

1) Большеохтинское (Георгиевское) кладбище — кладбище в Красногвардейском районе Санкт-Петербурга. Располагается между проспектом Металлистов, Партизанской улицей, Бокситогорской и Большой Пороховской улицей. Кладбище является крупнейшим некрополем в городской черте Санкт-Петербурга, оно занимает площадь более 70 гектаров.

Вернуться к тексту

2) Церковь Николая Чудотворца, она же Никольская церковь на Большеохтинском кладбище, построена в 1812-1814, освящена 10 октября 1814. Никогда не закрывалась для богослужения.

Вернуться к тексту

3) Аллеи (дорожки) на Большеохтинском кладбище не пронумерованы, а имеют уникальные исторические названия: Псковская, Цветочная, Берёзовая, Печёрская, Дунайская и т.д.

Вернуться к тексту

4) Эпизод с обретением Штолика из повести "О воспитании", с которым у Марты тут возникли ассоциации:

Дядя Володя появился ещё на четверть часа позже. Остановился в дверях комнаты, улыбаясь лукаво и весело. В руках у него почему-то была его шапка-ушанка. Он кивнул Риммочке, и она вмиг составила в стопку несколько тарелок и освободила место на краю стола, куда он и положил шапку. О-ох, а потом Мартуся чуть не запищала от восторга, потому что в шапке сидел котёнок: чёрный, с белоснежным галстучком и такими же лапками, с целым веером белых усов, с зелёно-синими задумчивыми глазами.

— Так, Платон Яковлевич, этот подарок уже не тебе, а девочкам, — сказал дядя Володя. — Знакомьтесь, это Штольман, для своих Штолик.

Мартуся совершенно растерялась и с опаской посмотрела на Якова Платоновича, у которого знакомо ползла вверх левая бровь.

— Володья, это не смешно, — сказала Августа Генриховна сердито.

— Думаешь? Как по мне, так очень, — ухмыльнулся тот. — Но это не я придумал, котёнок детдомовский, его так назвали дети в честь тёти Насти, так что я решил, что не взять мы его не можем и переименовать тоже не можем. И вообще, по-моему, он похож, вон, даже галстук есть.

— Вынужден заметить, — сказал Яков Платонович, — что это не галстук, а, скорее, манишка.

— Жабо, — невозмутимо добавил Платон, и Мартуся зажала рот рукой, чтобы не захохотать.

Дядя Володя закатил глаза, а потом развернул шапку, чтобы ещё раз разлядеть котёнка как следует.

— Ладно, убедили, слюнявчик, — сказал он в конце концов. — Но всё равно — сходство налицо...

Мартуся не смогла потом вспомнить, кто засмеялся первым, может быть, даже все разом. Смеялись долго и громко, буквально до слёз, остановиться не могли. Котёнка происходящее смутило мало. Поняв, что быстро это безобразие не прекратится, он преспокойно улёгся и принялся вылизываться, и в этой невозмутимости точно было что-то неуловимо штольмановское.