Что-то старое, что-то новое, что-то взятое взаймы (джен)

Весна 1981‑го выдалась ранней и странно тихой, но за привычными домашними хлопотами Молли ощущала едва уловимое дрожание воздуха — словно вокруг все время была натянута тонкая струна.

Одни дни тянулись вязко, как расплавленный воск, другие проносились, как будто кто-то случайно перемотал пленку. Миссис Уизли жила внутри этого сломанного механизма, отсчитывая не часы, а ритмы, по которым двигалась ее жизнь: утром казалось, что полдень никогда не настанет, а к вечеру вдруг выяснялось, что солнце уже за холмом и пора укладывать малышей. Времени то не хватало, то становилось слишком много, и оба состояния одинаково изматывали.

Та самая ссора с Артуром — жаркая, режущая, со сказанными в запале словами и горящей в камине книгой — осталась позади, но от нее, как от скола на стекле, расходились трещины. Муж почти не поднимал глаз, подолгу пропадал в мастерской, возвращался поздно, пахнущий холодным железом и маггловским маслом. Говорили они теперь тоже осторожно, словно боялись снова задеть друг друга и стать по-настоящему чужими людьми. И больше не касались запретных тем — книг, ритуалов, потраченных галлеонов.

Молли держалась за рутину. Каждое утро, когда остальные еще спали, она поднималась на чердак, стелила старое одеяло и, сидя на коленях, раскладывала принадлежности для обряда — маленький серебряный нож, мерный стаканчик, порошок из особых трав, записки‑подсказки. Из самого темного угла за ней молчаливо наблюдал Упырь.

Все происходило практически бесшумно. В этих тихих ежедневных ритуалах не было ничего зловещего: просто работа с древней родовой магией. Все отточено до автоматизма: действия, слова и даже мысли. Женщина не задавалась больше вопросами, «зачем» и «что если». Она знала: осталось немного. Один шаг. Один ребенок.

Беременность протекала неожиданно легко. Докучали мелочи — ноющие суставы, привычная усталость, — однако тяжелой вялости, что преследовала ее раньше, не было. Иногда Молли Уизли думала: может, это знак, что наконец‑то все идет правильно? Старшие ребята замечали перемены в доме, но никто не задавал лишних вопросов. Билл возился с Роном, Чарли — с какой-то живностью. Перси, едва научившийся складывать слоги и медленно читать простые слова, стал чаще сидеть за книгами.

Дамблдор не появлялся. С совами из Хогвартса приходили редкие, почти формальные письма — ни намека на старые поручения. Война с Волдемортом будто прошла стороной: все битвы, тревоги, громкие лозунги и призывы — это все было где‑то далеко, не в Норе. Тревожная тишина пугала сильнее внезапных новостей, но супругов Уизли будто отстранили ото всех дел, не давая ни крупицы лишней информации. Чем была вызвана такая немилость оставалась загадкой. Впрочем, как думалось Молли, оно и к лучшему.

Гидеон и Фабиан были рядом. Они заезжали несколько раз, привозили гостинцы для детей. Живые, спокойные. Иногда — чересчур молчаливые, а порой, наоборот, излишне веселые. Женщина видела: за улыбками прячется напряжение, но на расспросы они по‑прежнему отвечали уклончиво: «Скоро все станет ясно. Подожди, Лисса». Впрочем, на удивление, Молли это не тревожило. Ей бы насесть на братцев посильнее, да выпытать все или и вовсе запретить лезть куда бы то ни было, но впервые за долгое время у нее не было сил вмешиваться в чужие дела. Все сосредоточилось на одном.

Она часто смотрела в окно. Время словно сворачивалось вокруг нее в спираль. Молли Уизли чувствовала себя мухой, увязшей в паутине: все уже предрешено, и ей остается только ждать, пока норны закончат плести свой узор.

Проклятье было рядом. Женщина чувствовала его, ощущала, как жар в груди или тень за плечом. Но чувствовала она и другое — конец. Край. Финишную черту. Если все пройдет правильно… если все произойдет, как нужно… До завершения цикла ритуалов — один шаг. Осталось дождаться рождения ребенка, седьмого сына, после чего она замкнет круг, разорвет печать и, наконец, выдохнет. И, возможно, на этом все и закончится. Не только беременность, не только долгое блуждание впотьмах в поисках решения, но и сама она — прежняя Молли — закончится. Останется кто-то другой. Чистый. Свободный.

Или не останется никого.

Все завершилось неожиданно: 11 августа 1981 года Молли Уизли впервые взяла на руки своего седьмого ребенка. Девочку.

Молли смотрела на своего ребенка — на свою дочь! — и не знала, что чувствует. Внутри будто бы образовалась пустота, а в мыслях — вакуум. Многие месяцы расчетов, сорок два обряда, тринадцать контрольных отметок — и все насмарку. «Девочка» не укладывалась ни в один рабочий вариант.

Артур Уизли, в свою очередь, был горд до невозможности. Он, совершенно ошалевший от радости, бегал по палате Святого Мунго, размахивал руками и тихо, чтобы не разбудить любимую дочурку, повторял взахлеб:

— Гляди, Молли, какая красотка! Рыжие пушинки, прямой носик — ну просто вылитая ты!

Женщина тупо кивала, продолжая смотреть на малышку в своих руках. Мысли никак не хотели складываться в слова. Только одна звучала яснее других: все рухнуло.

— Девочка, Молли… Девочка! Ты представляешь? Такая крошка… — продолжал Артур, не замечая молчания супруги. — Я всю жизнь мечтал о дочери, правда. Все эти мальчишки — ну, замечательные, конечно, но девочка… это совсем другое. Она особенная.

Молли слушала, не двигаясь. Она никак не могла понять: как же так получилось, что вместо ожидаемого седьмого сына на свет появилась дочь. Беременность прошла ровно. Колдомедики говорили — будет мальчик. Все ритуалы были соблюдены. Каждый ее шаг был четко выверен и просчитан — все по книге! Все, как велено. В таком ответственном деле никто не полагается на волю случая, и, конечно, миссис Уизли тоже подстраховалась: некоторые из проводимых ритуалов были направлены именно на то, чтобы получить ребенка нужного пола! Не такое уж и редкое дело. Правда, обычно поступают наоборот: проводят ритуалы для того, чтобы гарантированно родился мальчик-наследник.

— Ты не поверишь, — вдруг добавил Артур Уизли, почесывая затылок, — но после нашей ссоры… ну, той, с книгой… я как-то… э-э… ну… перепугался. Не за тебя — за нас. Подумал, что ты слишком увлеклась этими… э‑э… старородовыми штучками. Я же не хотел конфликта, пойми. Хотел гармонии, чтобы все было у нас с тобой, как раньше. Как тогда, когда мы только переехали в наш домик. Помнишь, какими мы были? В общем… — он рассмеялся неловко. — Я, может, тоже там пару обрядиков провел. Никакой ереси, не подумай, ни-ни! Порылся в архивах Отдела, у старины Огдена спросил еще… да и нашел парочку совсем светлых, простеньких ритуалов на благополучие семьи. Без крови и прочих ужасов.

Молли резко повернула к нему голову. Мужчина, не заметив, продолжал с прежней немного дурашливой интонацией:

— Ну, знаешь, вроде «защиты семейного гнезда», «уравновешивания энергии» и что-то там еще. Не знаю, подействовало ли, или просто Мерлин сжалился, но вот же результат! Наша девочка. Разве это не прекрасно?

Молли Уизли медленно отвела взгляд. Вот он, ответ на ее незаданные вопросы: супруг вмешался. С грацией пятинога он вклинился в ее четко выстроенную схему ритуалов, сломал ее и даже не понял, что сделал. И все пошло не туда. Вся тонкая структура, которую она плела месяцами, рассыпалась от случайного прикосновения. Последний шаг — и все рухнуло.

Сказать что-то? Рассказать о своих ритуалах? О годах подготовки, о магии, которую она вытягивала из себя, из крови рода, из древних знаков? Нет. Нельзя. Не после того, как он сказал «будешь сама». Не сейчас, когда у нее — семеро детей, угасающая магия и ни малейшего понимания, что делать дальше.

— Прекрасно, — наконец ответила она мужу, который явно напряженно ждал ответа. — Конечно.

Артур облегченно вздохнул и поцеловал жену в висок.

— Я знал, что ты поймешь. Не хотел, чтобы это потом как-нибудь вскрылось и встало между нами. Ты ведь не против, что я… ну, попробовал? Светлые ритуалы, дорогая, ни капли темного.

— Все хорошо, Артур, — тихо ответила Молли. — Главное, что девочка здорова.

Впрочем, у женщины все еще оставалась надежда. Надежда на то, что если родить еще одного ребенка — сына! обязательно сына! — комплекс ритуалов все же сработает. Да, это будет ее восьмой ребенок, но сын-то — именно седьмой!

«Вполне вероятно, — судорожно думала Молли, — такой подход тоже принесет нужный результат, просто надо будет все тщательно просчитать и скорректировать».

Корректировать и пересчитывать, впрочем, ничего не пришлось.

Колдомедик в отделении Мунго был вежлив до безупречности, но слова его звучали абсолютно безжалостно.

— Миссис Уизли, да, ситуации бывают разные, но семь здоровых волшебных детей — это предел, за которым организм просто отказывает. Все каналы, сосуды, магическое ядро — все истощено. Новая беременность станет угрозой не только ребенку, но и вам, без всяких «может быть». Я обязан сообщить: дальнейшие попытки почти наверняка завершатся летально.

Пока целитель перечислял риски, Молли смотрела в пол и считала вдохи.

— Ваш случай и так очень необычный, миссис Уизли, — внезапно прервался колдомедик, вероятно, что-то понимая по ее взгляду. Голос у него был вежливый, ровный, даже с оттенком восхищения. — Семь детей — и все с активной магической матрицей. Это большая редкость. Потрясающая даже. Вы ведь знаете, у большинства чистокровных семей к третьему ребенку уже начинаются осложнения. А тут… семеро.

Он посмотрел на нее поверх очков, будто ждал, что она гордо кивнет. Скажет: «Да, мол, знаю. У нас сильная кровь». Но Молли ничего не ответила, и поэтому целитель продолжил сам:

— Вы, если позволите, для медицины — исключение. А если выразиться чуть более ясно и по-человечески — героиня.

«Не геройства мне надо, — подумала миссис Уизли. — Мне надо было еще одного сына. Последнего».

После выписки Молли шла к камину как во сне. Пальцы крепко сжимали медкарту, а в голове все крутилось одно и то же: конец, другого пути нет.

Проклятье осталось. Единственный рабочий‑хотя‑бы‑в‑теории путь был закрыт. Годы поисков дали лишь единственную схему разрыва проклятья — и она опиралась на седьмого сына. Теперь все знания, записи и схемы ритуалов на старом пергаменте стали бесполезными символами. Все, что она успела собрать, можно было просто сжечь в камине.

Вечером, укладывая дочь, Молли сидела рядом и наблюдала, как маленькая ладошка крепко держится за одеяло. Девочка не умела читать мысли, но будто чувствовала тревогу матери: морщила носик, тянулась ближе. Женщина погладила мягкие волосики и шепнула:

— Все хорошо, милая. Мы справимся.

Слова прозвучали уверенно, однако в груди было ощущение пустого колодца: дна не видно, воды нет, а из темноты поднимается только усталое эхо.

Она вышла из комнаты, закрыла дверь детской и оперлась спиной о стену. Проклятье «предателей крови» продолжало незримо тянуть силу, и остановить этот отток было нечем. Она уже чувствовала, как палочка тяжелеет в руке, как любое магическое действие требуют все больше усилий, а каждый простейший Люмос заканчивается болью в висках.

Магия, кровь, обряды — все это оказалось сильнее ее воли. А воли у нее было много. Молли Уизли не просила власти и не жаждала славы, она просто хотела освободиться — от проклятья, от клейма, от теней прошлого, от чужих пересудов. Но теперь знала: больше судорожно искать решение она не будет. Если за все это время она нашла только один путь — и тот оказался для нее закрыт — значит, другой не появится. И не потому что нет книги, которая все объяснит. А потому что это и было ее испытанием. И она его не прошла.

Из гостиной послышался смех близнецов, серьезный голосок Перси и спокойное бормотание Артура. Жизнь продолжалась. Миссис Уизли сжала кулаки и выдохнула.

— Ладно, — сказала она пустому коридору. — Значит, будем жить так.

Никаких обрядов, никаких великих планов. Только дом, дети и то крошечное пламя магии, что еще оставалось. Этого должно хватить. Хотя бы до тех пор, пока ее малышка не отправится в Хогвартс.

В большой семье чувства редко распределяются строго поровну. Молли никогда не питала иллюзий насчет родительской беспристрастности: ни тогда, когда сама еще была мисс Пруэтт, ни теперь, в бытность миссис Уизли. Ее отец, при всей строгости, мягче говорил с ней, чем с братьями. Он учил ее хитрым заклинаниям и позволял смотреть, как работает, закрывшись ото всех — кроме нее — в своем кабинете. То, что не дозволялось ни Гидеону, ни Фабиану для их сестры было в порядке вещей. Мама же, наоборот, души не чаяла в Гидеоне, всегда отличая его от брата-близнеца.

Молли много лет пыталась жить иначе и обманывала себя, повторяя, что любит всех своих детей одинаково. Она и вправду старалась: каждому — по сказке на ночь, по новой мантии, по пирогу с инициалами на корочке. Она стремилась относиться ко всем детям равнозначно: одинаково кормить, обнимать, ругать, радоваться успехам. Это получалось, но не до конца. Не потому что кто-то из них был хуже или лучше, а просто потому, что сердце все решало самостоятельно, вне зависимости от решения ее воли или разума.

Сначала особое место занимали Билл и Чарли. Они застали мать в те времена, когда она могла уделять им все силы и все внимание: с ними она училась родительству, в них вкладывала первые мечты. Их успехи и неудачи были ее собственными. Она боялась сделать хоть одну ошибку, а потому включилась в процесс воспитания с невероятным энтузиазмом. Кроме того, на тот момент женщина еще не осознавала, что проклята, а потому ничто не омрачало радость материнства. Младшие же… Рон, близнецы, Перси — у каждого из них было свое особенное место, и — видит Мерлин! — Молли любила каждого из них, но несколько иначе.

А потом появилась она.

Девочка.

Не долгожданный седьмой сын, а дочь. Словно насмешка над ее усилиями, над годами подготовки. Казалось бы, она должна была чувствовать разочарование, злость, растерянность. И в первые часы — чувствовала. Что‑то схлопнулось внутри, когда колдомедик произнес: девочка. Но прошло немного времени. День. Другой. И вдруг Молли Уизли поняла, что не может оторвать от дочери взгляд. В этой малышке было все: неисполненные мечты и обманутые ожидания, но была и абсолютная, чистая, невозможная любовь.

Она назвала ее Джиневрой. В память о былой себе — Молиссии Вирджинии. В память о собственном имени, которое когда‑то носила, пока не стала просто «Молли».

«Джинни», — ласково сказала женщина, и девочка, будто услышав и одобрив, заулыбалась. В этом имени сплелись старое и новое, память о том, кем когда-то была Молли, и надежда на то, кем сможет стать ее дочь.

Сыновья росли, и миссис Уизли продолжала заботиться о каждом, как умела, но внутренне теперь всегда тянулась именно к Джиневре. Она ловила себя на том, что просыпается ночью не от детского плача, а чтобы убедиться: маленькая Джинни дышит ровно. Что перед любой покупкой первым делом думает, не понадобится ли Джинни что‑то особенное.

Женщина боялась этого различия, боялась, что дети заметят. Но ничего не могла с собой поделать. Любовь к дочери не вытеснила привязанности к сыновьям — просто была иного рода. Яркая, острая, почти болезненная, она ощущалась на каком-то другом, глубинном уровне.

Джинни стала ее личным доказательством: даже на обломках разрушенных планов может вырасти нечто прекрасное. С каждым днем, с каждым детским лепетом, взглядом, ухмылкой, Молли понимала: пусть ритуал не сработал, пусть родовое проклятье осталось, пусть магия ослабевала — у нее теперь была Джиневра. Ее маленькая королева Гвиневера, ради которой она все равно выстроит заново свой мир. И эта ее безумная любовь казалась достаточным основанием, чтобы продолжать идти вперед, шаг за шагом, пока хватит сил.