Что-то старое, что-то новое, что-то взятое взаймы (джен)

Молли Уизли стояла перед большим зеркалом в старинной резной оправе, на которой можно было разглядеть переплетающиеся друг с другом буквы: «ЕИНАЛЕЖ». Чуть ниже шла витиеватая приписка. Читать следовало справа налево, будто бы артефакт был изготовлен каким-нибудь арабом, право слово! Впрочем, если все же оторваться от манящего отражения и сконцентрироваться на надписи, то никаких проблем с прочтением не возникало: «Я показываю не твое лицо, но желание твоего сердца» — вот, что было написано там.

Тем не менее, Молли видела перед собой именно собственное лицо. Свое и, одновременно с этим, чужое. Чуждое. Давно позабытое и оставленное в прошлом. Лицо Молли Пруэтт. Вернее, Моллисии Вирджинии Пруэтт.

Первым называть ее сокращением «Молли» придумал Артур, и это казалось влюбленной девчонке очень романтичным.

Стройная девица в зеркале, одетая в роскошное зеленое платье, задорно рассмеялась и закружилась в танце.

Молли закусила губу. Вот, значит, каким было ее самое сокровенное желание. Что ж, ожидаемо. Жаль только, что не осуществимо.

— Хочешь все вернуть, дорогуша? — внезапно обратилась к Молли девица из зеркала, поправляя прядь огненно-рыжих волос.

Женщина непроизвольно шагнула вперед, всматриваясь в поплывшие очертания лица. Теперь она видела перед собой уже не собственную молодую и беззаботную копию, а какую-то незнакомку.

— Ну так что? — снова переспросила та, приподняв бровь. — Хочешь? Заместишь себя собой же, так сказать.

— Что взамен? — хрипло произнесла миссис Уизли.

— Судьба на судьбу, — пожала плечами неизвестная. — Считай, что живешь взаймы, и твоя новая жизнь не должна повторять решений прежней. Это основное: другие действия, другие поступки и другие выборы. Возможно, что и еще что-то потребую, но позже. Ну так как, рискнешь исправить собственные ошибки?

Молли задумалась, вспоминая всю свою жизнь.

Ошибок она совершила немало…

* * *

Всему виной был ее типично пруэттовский характер: взрывной, огненный, непокорный. О, а еще юношеский максимализм. Все-таки есть разница в том, как смотришь на жизнь, когда тебе восемнадцать, и когда — чуть за сорок.

В восемнадцать кажется, что мир огромен, впереди только прекрасное будущее, а вот этот вот долговязый рыжий парень, добродушный чудак, восхищенный не магией, но техникой — лучшее, что может быть. Искренний, чуткий, верный, забавный, он очень интересно умел рассказывать, но что еще более важно: не менее внимательно он слушал.

Школьный роман был быстротечным и бурным. Слухи о нем молниеносно покинули пределы Хогвартса, и обеспокоенные родичи в ближайшие выходные выдернули девушку прямо из Хогсмида для разговора.

— Моллисия Вирджиния Пруэтт! Задумайся, что ты творишь! — кричала мать, заламывая руки. — У тебя помолвка с Ноттом! Ты вообще помнишь об этом?

— Нотт мордредов старик! — не менее экспрессивно отвечала в ответ Молли. — Ему уже тридцать, и все, что ему интересно — это политика! Что я с ним буду делать? И я люблю Артура!

— Как полюбила, так и разлюбишь! — не сдавалась женщина.

Отец укоризненно качал головой. Младшая дочь была его любимицей: веселая хохотушка, яркая, как солнышко. Отрада глаз и сердца. Она, казалось, являла собой все то, чем были Пруэтты: страсть, порыв, задор и отвагу. Ей позволялось многое.

В целом, все Пруэтты были, как стихия: буйные, шальные и свободные, жившие с душой нараспашку, ставившие чувства превыше всего. Вот только для боевых магов, которыми всегда славился род, такая импульсивность могла значить лишь быструю и бесславную смерть в первой попавшейся заварушке. А то, что такая непременно будет — это к Кассандре не ходи. Не существовало еще ни одного Пруэтта, который прошел бы мимо мало-мальски стоящей драки, разборки или войны. Поэтому детей с малолетства приучали держать себя в руках. Сначала думать — потом делать. Вот только на Моллиссии Вирджинии веками отработанная тактика воспитания юных магов дала сбой.

Боевка — это целая система. Тренировки и постоянная муштра. Закалка характера, выплавка воли. Наследников рода гоняли нещадно, Молли же… Девчонку жалели. Нет, учить — учили, и делали это на совесть, но с огромными поблажками.

Увы, вседозволенность еще никогда не приводила ни к чему хорошему.

Моллиссия Вирджиния Пруэтт не привыкла себе отказывать ни в чем. Она знала, что может получить все, что захочет, и сейчас она хотела Артура Уизли. Однако впервые ни отец, ни мать, ни даже братья не поддерживали ее.

— Лисса, — аккуратно подбирая слова сказал Гидеон, обращаясь к сестре — хорошо, не хочешь выходить замуж за Нотта, думаю, с этим можно будет что-то решить. Просто не делай глупостей, Уизли — это не тот человек, которого стоит выбирать для дальнейшей семейной жизни.

— Называй меня Молли, — упрямо взметнула волосами девушка. — И что ты имеешь против Артура? Он добрый, хороший, смешной. С ним интересно.

— Да в общем-то против Артура Уизли, как отдельно взятого человека, мы ничего не имеем. Он может продолжать оставаться отличным человеком, но мужем твоим ему не быть. Пожалуйста, не порть свою репутацию и прекрати общение с ним. Уизли — Предатель крови. Этого достаточно, чтобы держаться от него подальше, — поддержал брата Фабиан.

Моллиссия фыркнула: опять эти нелепые отговорки! Да это же антинаучно! Директор Дамблдор заверил ее, что «Предательство крови» — это не более, чем устаревшие представления магов о природе волшебства. Да, раньше, в былые времена, когда наука еще не достигла должного уровня развития, на некое «предательство крови» скидывали все подряд: от банальных сглазов и порчи до простого сквибства и завуалированных оскорблений. Удобный термин, маскирующий за собой невежество простых магов или, наоборот, зазнайство аристократии!

— Разумеется! — со скепсисом протянула Молли. — Расскажи мне еще, что Земля плоская и стоит на трех китах. Братец, я не дура: Предателей крови не существует. Это выдумка. Миф.

— Земля круглая, — пожал плечами Гидеон, — ты не дура, но Предатели крови — это вполне себе реальность.

— Если это и так, то Артур точно к ним не относится, — продолжала упорствовать девушка. — Какой первый признак якобы Предателей крови? Сложности с волшебством! Невозможность творить трудоемкие заклинания. У Артура с этим проблем нет!

— Пока нет, — внушительно произнес молчавший до этого отец. — Во-первых, вы сейчас большую часть времени проводите в Хогвартсе или вблизи него. Это особое место, насыщенное магией. Любые чары там удаются в разы легче, чем где бы то ни было еще. Во-вторых, этот твой Уизли еще очень молод. Сейчас какие-никакие силы у него, может, и есть, но со временем ситуация начнет ухудшаться, и твой драгоценный супруг превратится в полусквиба. И утянет тебя за собой. Ты получишь печать Предателя крови, а от тебя пострадают и все Пруэтты. Чтобы не допустить этого, мне придется отрезать тебя от рода. В общем, Моллиссия, я не даю и никогда не дам согласия на твой брак с Артуром Уизли и не проведу брачный ритуал. Не вижу, что еще здесь можно обсуждать.

Молли, дернув плечом, стрелой вылетела из отцовского кабинета, где собралась вся семья. Она прекрасно знала своих родителей: переубеждать их сейчас было абсолютно бессмысленно. Однако, это совсем не значит, что ей нужно смириться с подобной тиранией! Она еще поборется! Что эти старики вообще понимают в жизни и любви?

Артур, конечно, был раздосадован тем фактом, что семья невесты так предвзято к нему настроена.

— Дорогая, — мягко улыбался парень, доверчиво глядя в глаза Молли, — Про Предателей крови — это все выдумки. Злые наветы. У Абраксаса Малфоя какие-то претензии к моему отцу, вот и распускает эти гадкие слухи. А еще ему не нравится, что мы относимся к магглам с уважением и стремимся лучше узнать их культуру. Вот и все! Конечно же, у меня нет никаких проблем с магией! Вот, смотри: «Орхидеус!».

В руки мисс Пруэтт плавно опустился огромный букет цветов, который она тут же прижала к груди.

— Я знаю, Артур! Осталось только дело за малым: переупрямить родителей! Но я не я буду, если не смогу!

Переупрямливать, впрочем, никого не пришлось. Директор Дамблдор пришел на помощь юным влюбленным. Хогвартс всегда был неким государством государстве, а потому и правила там действовали особые. Молли не знала, как Артур упросил директора, но тот с готовностью согласился провести свадебный ритуал в алтарном зале школы.

— Ах, любовь! Как она прекрасна! Нет ничего сильнее и ничего дороже любви, — добродушно улыбаясь сказал Альбус Дамблдор и добавил: — Вы оба уже совершеннолетние, не вижу никаких проблем! А родители, девочка моя, со временем поймут и примут, не переживай.

Скромная свадебная церемония прошла, как и полагается, в среду вечером. Моллиссия Вирджиния точно соблюла все традиции: на ней было новое свадебное платье, старинный кулон, принадлежащий женщинам рода Пруэтт испокон веков, лучшая подруга одолжила прекрасные туфельки, а в руках невеста держала очень милый букет голубых незабудок. Символизм, подчас, многое значит, а потому Молли была уверена, что в новой, замужней жизни у нее все будет хорошо.

Альбус Дамблдор, по случаю торжественного мероприятия надевший бархатную мантию нежно-василькового цвета, позвякивая золотыми колокольчиками в бороде, сопроводил будущих новобрачных в святая святых — алтарный зал Хогвартса, где и провел свадебную церемонию, неразрывно связавшую две жизни воедино.

Воодушевленная Молли, крепко держа за руку будущего супруга, дала все положенные клятвы и в одночасье превратилась из мисс Пруэтт в миссис Уизли. Что до родителей, то действительно: пройдет немного времени, и они простят и примут. Как же иначе? Не может же отец на самом деле отказаться от нее?

Тем сильнее оказался удар: мистер Пруэтт действительно привел свою угрозу в исполнение и отрезал непокорную дочь от рода, отказавшись не только как-либо поддерживать ее, но и разговаривать вообще.

Молли рассорилась с семьей.

«Ничего, это временно. Пока все поправимо. Вот появятся внуки, и отец, конечно, передумает!» — думала девушка.

Впереди были выпускные экзамены и небольшое свадебное путешествие. Артур предложил посетить мир магглов, и супруга с ним решительно согласилась. Их ждала прекрасная новая жизнь, новые возможности и радужные перспективы.

Впоследствии Молли Уизли часто думала, что это была ее первая ошибка: она пошла наперекор воле родителей и выбрала Артура Уизли.

А, может, ошибкой было то, что она поверила Дамблдору?

Сдача ЖАБА прошла как в тумане: вот, казалось, они только-только ходили бледные, уткнувшись в конспекты лекций и книги, а вот уже им вручают дипломы, а директор Дамблдор пожимает руки особо отличившимся семикурсникам.

Молли сдала экзамены не то, чтобы сильно хорошо, но это было вполне объяснимо — новая жизнь! Где уж тут нормально подготовиться и отработать заклинания?!

Впрочем, все проходит, прошла и пора суматошной подготовки, и яркий выпускной. И вот уже новоявленные супруги Уизли отправились в традиционное свадебное путешествие — исследовать мир магглов. Заселились они в маленькую, но очень уютную гостиницу на Портобелло-Роуд. Небольшая проблема возникла с документами, но Артур быстро справился с ней, ловко махнув палочкой и прошептав: «Конфундус».

— Смотри, Молли, — сказал Артур, стоило им только переступить порог их номера, и показал пальцем куда-то в стену, — вон там живет лепестричество.

— Что, прости? — удивилась девушка, которая на маггловедение в Хогвартсе не ходила и в придумках простецов не разбиралась.

— Это такая маггловская штука, — с гордостью произнес Артур Уизли. — Я еще не совсем понял, как она работает, но она может делать так.

Артур протянул руку к стене и щелкнул тумблером. С потолка полился яркий теплый свет. Молодой человек снова нажал на переключатель, и свет погас. Молли растерянно смотрела, как ее супруг щелкает и щелкает чем-то, свет загорается, тухнет и снова загорается… Потом внезапно раздался глухой хлопок, и комната окончательно погрузилась во тьму. Миссис Уизли вздохнула и потянулась за палочкой — «Люмос» как-то привычнее будет.

Магглов было много. Несравнимо больше, чем волшебников. И все они жили какой-то своей, совершенно особой, яркой жизнью. По улицам города курсировали железные повозки («Автомобили, дорогая, это автомобили! Когда-нибудь и у нас будет такой же!»), женщины и мужчины носили странную одежду. Иногда Молли даже хотела прикрыть глаза, когда видела очередной психоделический принт или излишне короткую юбку.

Супруги Уизли посещали лондонские выставки и салоны, ходили на кинопоказы и исследовали местные достопримечательности. Все было ново, интересно и необычно. Кино оставило неизгладимый след в душе Молли: как будто огромный думосбор, внезапно решил вывести картинку сразу для всех. И все это — без капли магии! Невероятно!

Девушка, не видевшая до этого ничего более глобального, чем Косой переулок, была покорена. Ах, эти затейники простецы! Чего только не придумают!

Жизнь магглов казалась ей радужной и беззаботной.

Возможно, Молли захотела бы остаться в этой веселой круговерти, влиться в толпу праздно гуляющей публики и проводить так все дни напролет, если бы не одно «но»: ей очень не хватало магии.

Как оказалось, в мире простецов достаточно сложно колдовать. Далеко не самые трудоемкие заклинания давались ей с большим трудом, а иногда сбоили и не получались вовсе. Конечно, речь не шла о чем-то глобальном (все же о наличии Статута Секретности миссис Уизли не забывала), но даже стандартные бытовые чары внезапно становились капризными и ненадежными. Простое «Акцио» срабатывало через раз, а «Люмос» иногда загорался так тускло, что проще было зажечь маггловскую лампу.

Артур, напротив, казался совершенно невозмутимым. Он был слишком увлечен исследованиями, чтобы замечать какие-то сложности. Каждый день он открывал для себя что-то новое, с детским восторгом крутя в руках то билеты для автобуса, то газеты, фотографии в которых, к его удивлению, совершенно не желали двигаться.

Атмосфера Лондона с его шумом и хаосом завораживали Молли, но ощущение какой-то странной магической «глухоты» не проходило. Она чувствовала себя так, словно оказалась на большой глубине, где слова заклинаний звучат приглушенно, а волшебная палочка становится практически бесполезным куском дерева.

А еще девушку не покидало чувство голода. Нет, они хорошо питались, и еда магглов была очень вкусна, но почему-то ей совершенно не получалось насытиться.

— Это все потому, что в ней нет ни капли магии, — авторитетно произнес Артур. — Мы же другие, поэтому нам нужна наша еда, приготовленная из тех продуктов, что были выращены на магической территории.

— Как странно! — удивилась Молли. — Как же выживают здесь магглорожденные?

— Наверное, для них это не проблема, все же они родились в этом мире, и для него они в какой-то степени «свои», — пожал плечами Артур.

Их небольшой вояж уже подходил к концу, и Молли Уизли предвкушала, как они вернутся в знакомый и родной мир магии, она будет обустраивать семейный быт, а Артур займется чем-нибудь важным и очень значимым.

* * *

Оказалось, что магический мир новоявленную чету Уизли совсем не ждал.

Начать с того, что жить им оказалось совершенно негде. Помыкавшись по друзьям, супруги ненадолго осели у тетки Молли — Мюриэль. Отец гнев на милость не сменил и общаться не желал. Судя по тому, что проблемы с колдовством у девушки сохранились и за пределами маггловского мира, из рода ее вычеркнули отнюдь не просто на словах.

Молли уже слышала о таких случаях: когда покидаешь род — проседаешь в силе, да и магия какое-то время стабилизируется. Это было неприятно и очень грустно, но не смертельно. Живут же люди без поддержки рода, лишь на собственной магии, не так ли? Нужно лишь немного подождать, и все наладится!

Проблема с жильем была серьезнее, но Артур обещал в скором времени ее решить.

«Дорогая, — сказал он, — я думал, мы будем жить в доме моей семьи, но после смерти родителей он отошел старшему брату, а мы с ним не в ладах. Но не переживай: я все улажу».

Ни через месяц, ни через два новый дом у них так и не появился, но Молли верила, что Артур найдет выход. Или, по крайней мере, надеялась на это. Однако помощь пришла совсем с другой стороны.

На третий месяц пребывания супругов Уизли у Мюриэль, когда хозяйка дома начала усиленно коситься на обосновавшихся в ее доме гостей, появились Гидеон и Фабиан. Братьям Молли была рада.

— Пляши, сестренка, — сказал Фабиан и сунул ей в руки конверт.

— Что это? — нахмурилась Молли, не торопясь, впрочем, открывать полученное письмо.

— Купчая, — ответил Гидеон. — На миленький дом с участком. Передача прав на домовика. И деньги на первое время.

Молли замерла. На языке вертелось множество вопросов, но один был главным:

— Откуда?

— Отец принял решение. Ты больше не часть семьи, но он не смог оставить тебя совсем ни с чем.

Девушка зажмурилась, сжимая пальцы на шершавой бумаге. В груди закололо. Именно в этот момент она четко и ясно осознала, что ее связь с родом разорвана. Бесповоротно.

Дом действительно оказался очень славным. Маленький, но уютный, он стоял в окружении бескрайних лугов. Молли Уизли с энтузиазмом принялась обустраивать семейное гнездышко, шустрый домовик уверенно помогал по хозяйству, а Артур днями и ночами пропадал в небольшой хозяйственной пристройке, в которой занимался чем-то, безусловно, очень важным.

Молли нравилось то время: спокойное и теплое. Воспоминания о нем несли в себе запахи луговых трав и цветов, которые ей дарил супруг, а еще — свежевыпеченного хлеба и яблочного пирога, который они ели прямо на крыльце, запивая теплым чаем. Тогда казалось, что впереди их ждет бесконечность таких же дней, наполненных солнечным светом, тихими разговорами и смехом детей, которые пока еще не родились.

Иногда вечерами, когда Артур возвращался из пристройки, покрытый пылью и с очередной диковинной железякой в руках, они сидели у камина, молчали и просто слушали, как потрескивает пламя. Молли любила эти моменты. Именно тогда ей казалось, что их счастье, как этот дом: может скрипеть, может быть неровным, но стоит прочно и надежно, не боясь ни ветров, ни дождей.

В ноябре 1970 года их небольшая семья пополнилась: родился долгожданный сын Билл! Радостное событие омрачало только то, что деньги, полученные от братьев, стали подходить к концу, а Артуру все никак не удавалось хоть немного продвинуть свои проекты.

— В министерстве курс на исключительно магические разработки. Если в проектной документации что-то излишне техническое, то сразу же возникают различные препоны, — жаловался супруге раздосадованный мистер Уизли. — Говорят про законы какие-то, но я совсем ничего в этом не понимаю!

— Может быть, стоит попробовать немного по-другому? — предложила Молли. — Давай спросим совета у Мюриэль? У нее хорошие связи в министерстве, возможно, она сможет помочь.

Артур покачал головой:

— Я уже договорился о встрече с директором Дамблдором. Он обещал как-то посодействовать.

— Директор? — удивилась Молли. — Ты был в Хогвартсе?

— Нет-нет, дорогая. Мы встретились в министерстве. Все-таки, Альбус Дамблдор — не просто школьный директор, — со значением произнес Артур. — Он, кстати, просил передать тебе поздравления и наилучшие пожелания.

Девушка, обрадованная открывающимися перспективами, радостно улыбнулась.

Со встречи Артур вернулся воодушевленный и взбудораженный.

— Все прошло хорошо? — обеспокоенно спросила его супруга. — Директор сможет помочь с твоими изобретениями?

— С этим — нет, но он нашел мне подходящую должность в министерстве! Представляешь, я буду начальником целого отдела. Он, правда, пока совсем небольшой, но зато — перспективы! И место достаточно ответственное, это очень поможет в нашем деле.

— Погоди, Артур, — не поняла девушка. — Каком еще деле?

— Дорогая, — мягко начал Артур Уизли, взяв жену за руку, — директор мне все объяснил: все наши проблемы из-за Тома Реддла!

— Кандидата в министры? — удивилась Молли, которая, конечно, неоднократно встречала в газетах имя подающего надежды политика, который если и не на этих выборах, то уж на следующих точно мог выиграть. — При чем здесь он?

— Он из консерваторов и активно ратует за политику ужесточения Статута. Это из-за него мне отказывают в патентах. Но и это пол беды! От методов сугубо политических он начал переходить к физическому устранению конкурентов и запугиванию магов и магглов! Директор Дамблдор собирает всех неравнодушных граждан, готовых бороться за свое будущее. Я уже вступил в его Орден, а в эти выходные директор будет ждать и тебя.

— Я не понимаю, Артур, как мы можем помочь и чем? — недоумевала девушка. — Я — молодая мать, сижу дома, занимаюсь воспитанием сына. Ты — не политик, не входишь ни в какую фракцию, не занимаешь высоких должностей. Тем более, я даже не знала, что существуют какие-то проблемы с магглами в целом и Томом Реддлом в частности!

— Не обо всем пишут в газетах прямо, милая. Директор показывал мне маггловские новости, там говорилось о непонятном взрыве дома одного чиновника. А еще о пожаре в одном поселении, который магглы не смогли ни локализовать, ни потушить. Директор считает, что это — дело рук Тома Реддла и его партии. Все они балуются темной магией и преследуют очень плохие цели. У меня нет оснований не верить директору, тем более, что Реддла поддерживают Малфои, а от них, сама знаешь, добра не жди! — эмоционально произнес Артур Уизли и добавил: — Он столько сделал для нас, дорогая. Мы стольким ему обязаны! Я просто не мог ему отказать. Тем более, что это — правое дело.

Молли не имела четкой позиции на этот счет, но считала, что ничего страшного не случится, если она пойдет навстречу как Артуру, так и директору. В конце концов, темная магия — это действительно плохо, а ничего существенного от нее лично не требуется. Поэтому в воскресенье Молли Уизли, как и ее супруг, стала полноправным членом Ордена Феникса, со спокойной душой принеся все положенные случаю обеты.

Впоследствии она часто думала, что это была ее вторая ошибка: нельзя бездумно давать клятвы. Даже если даешь их таким волшебникам, как Альбус Дамблдор.

Особенно если даешь их таким волшебникам, как Альбус Дамблдор.

Молли была серьезно обеспокоена. После рождения первенца проблемы с магией лишь усилились. Казалось бы: с того момента, как она перестала быть Пруэтт прошло достаточно времени, и все должно было прийти в норму. Однако заклинания по-прежнему получались далеко не все: точно и бесперебойно срабатывали лишь те из них, что не требовали существенных затрат сил.

Первый тревожный звоночек прозвучал, когда Гидеон и Фабиан пригласили ее на тренировку. Братья были нечастыми гостями в ее доме, но тем ценнее был каждый их визит для Молли, которая очень болезненно переживала разрыв с семьей. Неизменно веселые и шебутные, они всегда заявлялись неожиданно, не забывая прихватить небольшой презент племяннику.

— Слушай, сестренка, — спросил ее как-то Гидеон, — а давно ли ты разминалась вообще?

— Пожалуй, еще до замужества, — с удивлением ответила Молли, только теперь осознавшая, что действительно словно потерялась в круговерти домашних дел и забот.

— Как насчет небольшого спарринга? — подмигнул ей Фабиан.

И девушка, конечно, согласилась. Как уж тут устоять? Тренировочного зала в ее новом доме не было, но во дворе имелось достаточно свободного пространства для небольшой дружеской тренировки. Молли стояла уверенно, помня, как легко раньше ей удавалось уклоняться и контратаковать.

— Экспелиармус! — нарочито медленно начал Гидеон, при этом еще и произнеся заклинание вслух.

Молли едва успела отразить его, отметив, что контрзаклинание было слабее, чем следовало. Она нахмурилась, списав это на случайность, но потом, когда Гидеон предложил перейти к чему-то посложнее, чем школьный курс ЗОТИ, тревога девушки значительно возросла: щитовые чары рассыпались, едва встретившись с атакой. Огонь, который раньше лился из ее палочки легко, словно полноводная река, теперь был похож на слабый ручеек. Даже простые обезоруживающие заклинания не обладали прежней силой.

Молли сделала несколько шагов назад, не понимая, что происходит. Фабиан нахмурился, но ничего не сказал. Гидеон же криво улыбнулся:

— Засиделась ты дома, сестренка.

Она кивнула, пытаясь побороть возникший в душе страх. Собственное состояние вызывало тревогу.

Вдобавок ко всему, что-то непонятное стало происходить с ее домовиком. День ото дня он становился все более тупым и ленивым. Все меньше работы по дому выполнял, все хуже откликался на зов, отсиживаясь где-то на чердаке.

Пыль скапливалась в углах быстрее, чем прежде, паутина растягивалась по потолку, а вещи, которые раньше словно сами собой укладывались на свои места, теперь приходилось убирать вручную. Молли со свойственным ей энтузиазмом училась готовить, а хозяйственные чары, которыми раньше она пользовалась от случая к случаю, теперь стали настолько привычными, что применялись просто мимоходом.

Артур, ставший целым начальником отдела каминной связи, пусть там и работал только он один, пропадал на работе в попытках хорошо зарекомендовать себя. Молли была искренне рада за супруга и взяла на себя решение всех бытовых проблем. А они, к сожалению, были.

Небольшой огородик с лекарственными травами, который миссис Уизли разбила неподалеку от дома, начал хиреть. Садовые гномы и прочие вредители успешно разоряли грядки и даже полностью уничтожили цветник. Как справиться с этой напастью Молли не знала: ни в травологии, ни в УЗМС она никогда не блистала. Ее сильной стороной всегда было зельеварение, причем особенно хорошо удавались те зелья, что предполагали возможность боевого применения. Профессор Слизнорт даже предрекал девушке неплохое будущее, если после выпуска она решится идти и дальше по этой стезе.

В конце 1972 года в семье снова произошло пополнение — на свет появился Чарли Уизли. Роды дались Молли тяжелее, чем в первый раз, и после них она почувствовала, как магия вновь ослабла. Домовик, и раньше не сильно-то обременявший себя, пропал вовсе. Забот у молодой матери прибавилось.

— Это странно, — сказала Молли супругу в один из дней, — домовые эльфы так себя не ведут. Я переживаю, не случилось ли с ним чего.

Муж пожал плечами. В последнее время он мало времени проводил дома. Стрелка настенных часов с именем Артура словно застыла на отметке «на работе». Необычный артефакт, который мистер Уизли когда-то сделал сам, отражал, где именно находится каждый член их семьи.

Впрочем, не только служебные обязанности занимали свободное время Артура Уизли. Все чаще Дамблдор стал привлекать его к «делам Ордена».

— Директор кое о чем попросил меня… — загадочно рассказывал Артур за ужином своей супруге.

Это всегда были какие-то небольшие поручения, например, подключить чей-нибудь камин, не отражая этого в документации, или оформить бумаги для министерского архива. Иногда требовалось перенаправить каминную телепортацию или закрыть каминный адрес. В этом не было ничего сильно плохого, но Молли почему-то переживала.

Артур тоже беспокоился, но причина была иной. Он говорил, что у простецов происходит что-то очень неприятное, и виноваты в этом волшебники.

— Юджина Дженкинс совсем не справляется, — качал он головой, читая за завтраком маггловскую газету.

Артур очень гордился тем, что отслеживает последние новости. Он по-прежнему был влюблен в мир магглов и даже мечтал когда-нибудь перейти работать в другой отдел: что-нибудь, что будет связано с защитой простецов или вроде того.

— Что ты имеешь ввиду, дорогой? — спросила его Молли.

— Проклятые консерваторы! Том Реддл нагнетает ситуацию. Он рассказывает какие-то байки про магглов и привлекает в свою партию самых богатых и влиятельных. Хочет, чтобы всем заправляли чистокровные. Он взбаламутил народ, а Дженкинс совершенно ничего не предпринимает. Да она даже с беспорядками, начавшимися после марша сквибов, — помнишь, милая, несколько лет назад дело было, — не справилась!

Молли неуверенно покачала головой, помешивая ложечкой чай.

— Но Артур… Я, конечно, все понимаю, но чистокровные всегда считали себя особенными. В этом нет ничего нового. И, кстати говоря, мы с тобой тоже потомственные волшебники, не вижу в этом ничего плохого.

— Не о том речь! — Артур резко отложил газету. — Посмотри: в своей пропаганде Реддл заходит все дальше. Эта его теория магической исключительности — это не просто убеждение, а инструмент. Средство для разделения общества, превращения волшебников в касту господ! Проведи параллели!

Девушка нахмурилась:

— Параллели… с чем?

— С тем, что было в маггловском мире! — Артур раздраженно провел рукой по волосам. — Помнишь, ты рассказывала, как магглы недавно решили, что одни из них лучше других? Они называли это расовой чистотой! И чем все закончилось? Войной, убийствами! Теперь послушай Реддла. Он говорит, что чистокровные должны править, что магглы хуже нас. Разве это не то же самое?

— Но волшебники и магглы… это же не совсем одно и то же, — пробормотала Молли.

— А чем отличается? — мистер Уизли поднял брови. — Разве ты не видишь, как он разделяет людей? Сначала — просто высокомерие. Потом — ограничения. Потом… кто знает? Директор Дамблдор говорит, они будут утверждать, что магглорожденные несут опасность! Потом начнут ограничивать их права! А что дальше? Аресты? Запрет на обучение в Хогвартсе? Если мы не остановим Реддла сейчас — потом будет поздно.

В словах супруга была логика. Молли крепче сжала чашку в руках.

— Так говорит директор Дамблдор? Он уверен, что Реддл ведет именно к этому? — спросила она осторожно.

— Разве это не очевидно? После его выступлений студенты в Хогвартсе словно с ума сошли: только и разговоров, что о чистоте крови! В Визенгамот на рассмотрение уже поступило несколько законопроектов о контроле волшебства магглорожденных! Хотят запретить им колдовать дома. Реддл выступает за ужесточение Статута Секретности, чтобы было как в Америке, с их законом Раппапорт! Какой еще тебе нужен знак?!

Молли задумалась. В глубине души она чувствовала тревогу — не из-за Реддла, нет. Из-за Артура. Он был слишком уверен, слишком категоричен и, пожалуй, слишком сильно любил магглов.

Сама миссис Уизли, хоть и числилась активным членом Ордена Феникса, особого участия в его работе не принимала. Все, что от нее требовалось — это иногда организовать собрание, обеспечив чай и угощение.

Немного спокойнее стало, когда на очередных выборах победил все же не Том Реддл, а Гарольд Минчум. Он столь рьяно взялся за подавление всяческих беспорядков, что в стране на какое-то время наступило затишье.

Молли же в третий раз оказалась беременна, снова родила и снова — сына. Она всегда хотела иметь трех детей, правда, надеялась, что одной их этих троих будет все-таки девочка.

Рутина угнетала. Может быть поэтому, а может и по какой-то другой причине женщина стала более нервной: там, где раньше она бы не заметила проблемы или и вовсе посмеялась над ней, теперь она поднимала крик. Молли всегда была эмоциональной, но сейчас ее реакции явно стали чрезмерными.

Каждый день миссис Уизли был похож на предыдущий: приготовить завтрак, отправить мужа на работу, уделить время детям, убрать, приготовить обед, починить что-то, что сломалось, прибраться снова и опять заняться детьми, сварить кое-какие зелья. Заклинания для дома выходили легко, почти машинально. Грязь исчезала, тарелки перемещались на места, окна сами протирались до блеска, но стоило ей попытаться сделать что-то более сложное, как руки начинали дрожать. Молли стала искать более простые аналоги ранее привычных заклинаний.

Еще одна проблема, которая все это время маячила на краю сознания — давно пропавший из виду домовик. Пропажа нашлась внезапно, но лучше бы не находилась вовсе.

Одним погожим весенним утром маленький Билл Уизли прибежал к матери с криками:

— Мам, там что-то странное!

Молли осторожно приоткрыла дверь кладовой, на которую показывал сын, и ее передернуло. В существе, застигнутом за поеданием съестных припасов, смутно угадывались черты ее бывшего домового эльфа. Однако теперь это был совершенно не тот милый маленький лопоухий помощник, что когда-то сновал по дому. Кожа его стала землисто-серой, глаза мутными, а движения медленными и ленивыми. Зрелище было печальным.

— Да что ж с тобой такое… — пробормотала женщина, делая шаг ближе.

Эльф повернул к ней голову, но не ответил.

Он больше не был домовиком.

Так в их доме появился Упырь — существо безвредное, но и бесполезное. Обосновался он на чердаке и время от времени стучал металлической миской по полу и стенам, требуя еды.

После рождения Перси женщина четко и ясно осознала, что слишком долго закрывала глаза на очевидное. Пыталась списать свою слабость на усталость, на возраст, на заботы о детях. Но факты были слишком явными, чтобы продолжать их игнорировать и дальше. Заклинания становились все слабее, их последствия — все непредсказуемее. Скудела и приходила в негодность принадлежащая семейству Уизли земля, на которой теперь хорошо росли только сорняки и — почему-то! — редис. Магия Молли уходила, истончалась, растворялась в воздухе, как будто ее вытягивало что-то невидимое, но неумолимое.

Старые книги, добытые через знакомых, ничем порадовать не могли, а обычно язвительная Мюриэль Пруэтт, также временно открывшая племяннице доступ в собственную библиотеку, выглядела очень сочувствующей.

Предательство крови.

Проклятье, ослабляющее магию носителя, пока той не останется вовсе.

Вердикт был однозначен: в недалеком будущем Молли Уизли станет сквибом.

Потеря магии для волшебника подчас хуже смерти. Можно лишиться ноги, руки, зрения, — Мерлин, да чего угодно! — но не магии.

Молли была в ужасе. Когда-то, когда они только начинали жить вместе с Артуром, они обсуждали свои семьи и родственников. У Артура был кузен, сравнительно недавно утративший магию и ставший сквибом. Он работал каким-то бухгалтером или кем-то вроде того. Тогда, услышав об ужасной судьбе этого несчастного, девушка очень его жалела.

«Вероятно, — думала она, — этот мужчина силен духом, раз смог пережить утрату основополагающей части себя и даже как-то начать жить дальше».

Впрочем, в семействе Уизли о неудачливом кузене предпочли никогда больше не вспоминать. Сейчас же и Молли, судя по всему, грозило то же самое.

Характер и темперамент требовали срочно, вот прямо сейчас, не дожидаясь нового собрания Ордена, назначенного через неделю, отправиться к Альбусу Дамблдору и получить от него ответы на все свои вопросы. Она не стала отказывать себе в этом.

Молли вышла из камина и огляделась. Кабинет директора Хогвартса был таким же, как она помнила — теплый свет ламп, портреты прежних директоров, вполголоса переговаривающиеся между собой, книжные полки, гобелены, непонятные приборы на письменном столе, заваленном кипой бумаг, и прикорнувший на своем золотом насесте Фоукс.

Дамблдор поднял голову от пергамента и с мягкой улыбкой пригласил свою гостью присесть.

— Дорогая миссис Уизли! Какой приятный сюрприз. Чем могу помочь?

— Вы знали, — выпалила она, проигнорировав правила хорошего тона, предполагавшие необходимость как поздороваться, так и сделать небольшое словесное отступление. — Знали с самого начала.

Альбус Дамблдор слегка склонил голову набок и внимательно разглядывал Молли, словно пытаясь проникнуть в смысл сказанного.

— Прошу прощения, но что именно я знал?

Молли сжала подлокотники кресла.

— Предательство крови. Это не миф, не пустые слова, не банальная порча. Это проклятье. Реальное, действенное. И сейчас оно уничтожает меня.

Дамблдор некоторое время молчал. Ярко голубые глаза его загадочно поблескивали из-под очков-половинок. Он смотрел на сидящую перед ним женщину так, будто решал в уме какую-то сложную задачу и не знал, стоит ли доверить ответ на нее своей гостье.

Наконец, он вздохнул и наклонился вперед, сцепив пальцы в замок.

— Молли, моя дорогая, мне жаль, что ты испытываешь такие трудности. Но позволь задать тебе вопрос — почему ты так уверена, что дело именно в этом?

— Я проверяла, читала, перерыла все доступные мне библиотеки в поисках информации! Найти было сложно, мало где пишут об этом, но кое-что я нашла: и подробные признаки (а не расхожие сплетни и домыслы относительно них!), и то, как прогрессирует эта дрянь, и то, к каким последствиям мне стоит готовиться. Все совпадает! — возмутилась женщина. — Это проклятье! И оно медленно убивает меня, а вы… Вы скрыли это от меня! Не верю, что вам не было известно, как все обстоит на самом деле!

Дамблдор чуть улыбнулся — не насмешливо, нет, а скорее с какой-то глубокой, почти отеческой печалью.

— Девочка моя, — сказал он, — я никогда не скрывал от тебя истину. Я лишь давал тебе возможность видеть мир таким, каким ты хотела его видеть.

— Что? — моргнула Молли, даже не сразу поняв смысл ответа.

— Ты всегда была сильной, решительной девочкой, а затем и девушкой. Теперь ты выросла, став невероятной женщиной, любящей, волевой, сильной духом. И когда ты выбрала свою судьбу, я не хотел, чтобы страх преследовал тебя по пятам, став твоей тенью. Ты хотела верить, что старые предрассудки остались в прошлом — и это прекрасно, ведь вера во что-то великое зачастую сильнее любой магии. Ты хотела любить без оглядки на догмы. Разве это плохо?

Молли Уизли открыла рот, но не смогла найти, что сказать.

— Я не лгал тебе, — мягко продолжил он. — Но я и не стал бы отнимать у тебя право на надежду. И не кажется ли тебе, что, зная о проклятье заранее, ты могла бы никогда не решиться на свой выбор? И если бы так случилось… была бы ты сейчас той самой Молли Уизли, матерью прекрасных детей, мудрой и заботливой женщиной?

— Но… Я теряю магию!

— Да, и это несправедливо, — согласился Дамблдор. — Но ты же знаешь, что истинная сила не всегда в заклинаниях. Может, твоя настоящая магия — в том, что ты уже сделала? В любви, в семье, в выборе, который ты отстояла? Разве твоя жизнь была бы лучше, если бы ты поверила в ограничения, вместо того чтобы их разрушить?

Молли стиснула зубы. Она пришла сюда злиться, требовать ответов и объяснений, может, просить о помощи… А теперь чувствовала себя глупо. Жалко. Как ребенок, который не разобрался в правилах игры и теперь обвиняет взрослого в том, что потерпел поражение.

Дамблдор, казалось, читал ее мысли.

— Если ты хочешь обвинить меня — обвиняй. Но позволь спросить: если бы ты знала тогда, что знаешь сейчас… ты бы сделала другой выбор? Мне думается — нет!

Молли прикусила губу, не спеша озвучивать свои мысли вслух. Ее гнев начал угасать, оставив после себя только пустоту.

Дамблдор вздохнул.

— Твоя сила, девочка моя, всегда была в твоем сердце, и в нем же остаются ответы на все твои вопросы. Я не сделал ничего, кроме как позволил тебе быть той, кем ты всегда хотела быть.

Женщина кивнула, поднимаясь.

— Спасибо за беседу, профессор. Могу ли я получить доступ к книгам Запретной секции?

— Боюсь, что нет, моя дорогая, — развел руками Дамблдор, — Хогвартс не даст тебе доступ, и я в этом вопросе не властен. Работать с книгами из этой секции библиотеки может только персонал, действующие студенты, имеющие разрешение за подписью преподавателя, и еще кое-кто, например, студенты по обмену.

Молли решительно направилась к камину. Она найдет выход! Как бы то ни было, но сквибом она не станет!

Дамблдор печально улыбнулся ей вслед, но не сказал больше ни слова.

Молли с отчаянной надеждой погрузилась в судорожные поиски того, что могло бы ей помочь. Она обращалась к друзьям и знакомым, знакомым знакомых и дальним родственникам, ибо ближних у нее не осталось: отец с матерью не выходили на связь, запершись в поместье и не появляясь даже на обязательных светских мероприятиях, отвечая категоричным отказом на любые просьбы о встрече, а братья временно отсутствовали в Британии. Практически везде она нарывалась на отказ: семейная библиотека — это не то место, куда пускают посторонних. Те же, кто был готов пойти навстречу, не могли похвастаться хоть сколь-нибудь ценной для женщины литературой.

Многие, к кому она обращалась, даже не пытались казаться вежливыми или быть менее категоричными.

— Библиотека рода доступна только членам семьи, вассалам и особо доверенным лицам, — коротко бросил лорд Берк, с которым юная Моллисия Вирджиния дружила в пору босоногого детства. — Если вас что-то беспокоит, миссис Уизли, то, возможно, вам стоит пересмотреть некоторые из своих… жизненных решений.

Она сжимала пальцы в кулаки, пытаясь не сорваться. И шла дальше.

Информация и знания всегда были в цене. Хочешь что-то узнать — плати, но не факт, что в ворохе пыльных манускриптов найдешь то, что нужно. И Молли платила, конечно. Она мечтала, чтобы решение вскоре нашлось, чтобы однажды, открыв очередную книгу, она увидела нужные слова, но каждая новая покупка приносила лишь разочарование.

Обращалась Молли и в Мунго, где ей, увы, ничем не могли помочь. Все, что там диагностировали — это небольшой отток магии, да существенное расхождение маго-физических показателей между ее состоянием на момент первых родов и теперь. Более ранних данных в Мунго не было, так как будучи Пруэтт в общественную больницу обращаться не было никакой необходимости (при нужде ее всегда обследовал семейный лекарь), но даже так разница была существенна и очевидна.

— Кровная магия, — сказал ей целитель Сметвик, на прием к которому Молли смогла попасть с большим трудом. — Увы, милочка, помочь не сможем — нет специалистов по данному профилю. Да и направление у нас в Британии запрещенное. Даже если кто и знает, как решить вашу проблему, то не возьмется.

Миссис Уизли расстроилась и приободрилась одновременно: да, она по-прежнему не представляла, что ей делать, но хотя бы получила точный вектор для будущих поисков.

Старые книжные лавки в магических кварталах, подвальные букинистические магазины, где продавцы прятали товар за хитросплетением охранных чар. Она скупала все, на что хватало денег, вырученных за изготовление некоторых зелий для Малпеппера, да оставшихся от приданного, полученного от отца — трактаты, чьи-то научные труды, даже старые учебники и обрывки дневников, но в них не было ответа. Для покупки по-настоящему стоящих вещей у Молли недоставало средств.

Конечно же, женщина в первую очередь попыталась обсудить сложившуюся ситуацию с супругом, но того, кажется, занимали совершенно другие мысли. Подчас ей думалось, что муж вообще не верит в существование проклятья и не доверяет ее словам.

Артур, который уже родился вместе с печатью «Предателя крови», изначально не был особо силен, а потому просто не понимал, что его и так скудные силы понемногу становятся еще меньше. На работе от него не требовалось каких-то особых магических свершений, львиную долю остававшегося свободного времени занимало абсолютно маггловское увлечение — техника.

Миссис Уизли же силы покидали стремительнее. Была ли причина этого в том, что она женщина, что она изначально обладала мощным магическим потенциалом, неоднократно рожала или же пришла «со стороны», став для проклятья словно новой порцией отличнейшей сухой древесины, подкинутой на уже затухающие угли — Молли не знала.

Она покупала книги и читала их в свое свободное время, — по ночам, — морщась от омерзения. Большая часть ее находок так или иначе была связана с запрещенными нынче направлениями магии, и пусть хранить такую литературу было разрешено или условно разрешено, так как была она сугубо теоретической и имела исключительно описательный характер, но от того информация, приведенная в потрепанных книгах, более приятной не становилась. Темная магия. Абсолютнейшая дрянь. Чудовищные ритуалы и обряды, отвратительные заклинания. Молли читала, но по интересующей ее теме пока не находила ничего. Глухая, отчаянная пустота.

А утром — снова заботы. Дом требовал ухода. Дети требовали внимания. Билл хмурился, когда она забывала рассказать обещанную на ночь сказку, Чарли, кажется, чувствовал ее беспокойство и капризничал больше обычного, а Перси… Ему было всего несколько месяцев, но даже он, похоже, считал, что с мамой творится что-то неладное.

Единственным человеком, который искренне полагал, что в его доме все хорошо, был драгоценный супруг. По правде говоря, они оба — и она, и Артур — жили каждый в своем ритме и, казалось, находились в разных мирах. У Артура была если не работа, то мастерская. Если не министерство, то сарай. Он пропадал там часами, окруженный проводами, колесиками, странными маггловскими устройствами, принцип действия которых она даже не пыталась понять. Иногда он приносил их в дом, показывал детям — вот, смотрите, это называется тостер! — и Молли в эти моменты только устало качала головой.

— Ты совсем не помогаешь мне с детьми, — однажды сказала она, когда он, едва вернувшись с работы, тут же направился в свою мастерскую. — У нас трое сыновей, Артур. Им нужно участие отца.

— Дорогая, ну что ты, — улыбнулся муж, чмокнул ее в щеку и снова потянулся к двери. — Я всего на пару минут…

— Ты всегда «на пару минут», но в итоге они становятся часами!

Артур виновато потер затылок.

— Просто у меня тут… одна идея… Я могу показать?

Между тем, период короткого затишья в МагБритании подошел к концу. Гарольд Минчум благополучно провалился как министр, сначала излишне усилив Азкабан дементорами, а затем утратив над ними контроль. Беспорядки вспыхнули снова, и были они во сто крат сильнее, чем раньше, ибо на арене появилось новое действующее лицо и новая сила — Лорд Волдеморт.

Никто не знал, кто он, никто не видел его воочию. Только имя, которое распространялось быстрее, чем Адеско Файер. Темный маг, который объединил вокруг себя таких же. Они называли себя «Чистыми», а люди прозвали «Упивающимися Смертью». Они говорили, что магия не для всех. Что кровь — это сила, а сила — право.

Они появлялись из ниоткуда и исчезали в никуда. Они носили пугающие маски и плащи, отражающие заклятья. Они наблюдали. Выжидали. Пробовали почву. А потом начали действовать.

Наступал 1977 год.

Оказывается, в кулуарах про Лорда Волдеморта шептались давненько. Поговаривали, что он наследник самого Салазара Слизерина, и, как и его далекий предок, решительно настроен против обучения магглорожденных наравне с чистокровными волшебниками, коих он единственных и считал достойными магии и знаний. Молли, которая политикой совершенно не интересовалась, долгое время о наличии потенциального наследника одного из Основателей даже и не подозревала.

— Да понятно, что это он стоит за Реддлом и его прихвостнями! — ярился Артур Уизли, стуча кулаком по столу. — Не получилось через политику зайти, так силой решил свое взять!

В Ордене прибавилось людей, почти на каждом собрании Дамблдор представлял новых членов. Они пылали энтузиазмом и жаждой победы и практически все как один были ужасающе юны — гриффиндорцы, только-только покинувшие стены альма-матер.

Были, впрочем, и вполне состоявшиеся маги. Многие вступали в Орден целыми семьями.

— Волдеморт активно проталкивает своих людей в министерство и пытается завербовать тех, кто имеет места в Визенгамоте, — обеспокоенно сказал как-то Дамблдор на очередном собрании. — Конечно, мы не можем быть в этом абсолютно уверены, но я ничуть не сомневаюсь, что и Малфои, и Блэки, и Лестрейнджи как минимум из сочувствующих ему.

— Да Малфои — эти-то точно! — выкрикнул Артур. — Тут и сомнений быть не может, достаточно на их холеные презрительные рожи посмотреть.

Сидящий рядом Фрэнк Лонгботтом рассмеялся и хлопнул Артура по плечу.

Уровень напряженности в обществе стремительно нарастал. В министерстве происходило непонятно что, Визенгамот то принимал, то отменял какие-то законопроекты. Обычные волшебники, далекие от верхов, лишь недоуменно смотрели за дележом власти, пытаясь вовремя сообразить, в какую сторону дует ветер. Те, кто не мог похвастаться хоть сколь-нибудь подтвержденной родословной или имели слишком большой процент маггловской крови в своих жилах, решались на переезд: начали пропадать магглорожденные, а иногда и полукровки, и люди шептались, что судьба их была незавидна.

В феврале 1977 несчастье пришло в дом одного из членов Ордена — была зверски убита магглорожденная жена Карадока Дирборна. Над разгромленным домишкой в воздухе повисло изображение огромного скалящегося черепа.

— Это их знак, — мрачно сказал Аластор Грюм. — Мы уже видели такое. Это упиванцы.

Грюм был другом директора Дамблдора и служил в аврорате. Вступление его в Орден было делом времени, и это время, кажется, наступило.

Увы, беда не приходит одна. Следом за женой Карадока, который даже не успел прийти в себя от чудовищного удара, погибла сестра Бенджамена Фенвика. И была она абсолютно чистокровной. Над найденным в какой-то лесополосе телом гордо реял уже знакомый всем фосфоресцирующий череп.

А после был тяжело ранен в бою с неизвестными, закутанными в черные плащи, отец Фрэнка Лонгботтома. Стало совершенно очевидно, что ведется охота за родственниками членов Ордена.

— Как это возможно? Откуда им известно, кто состоит в Ордене? — громко спросила Доркас Медоуз поднявшись на ноги и заглушив начавшиеся после этого известия шепотки. — У нас завелась крыса?

Доркас была очень сильной волшебницей и яркой личностью. К ней прислушивались, а потому и сейчас в помещении, где проходило собрание фениксовцев, воцарилась тишина.

Молли с подозрением посмотрела на притаившегося в углу Наземникуса Флетчера. Он у нее доверия не вызывал ровным счетом никакого. С маленькими бегающими глазками, с вечным алкогольным амбре, впечатление о себе он создавал четкое и однозначное: выходец из Лютного. Ряды орденцев он пополнил недавно, и директор, представляя его, сказал, что к нему можно обращаться, когда нужно будет найти что-то в определенных кругах.

— Абсолютно невозможно, моя дорогая, — покачал головой Дамблдор, отвечая на реплику Медоуз. — Все вступившие в Орден, как ты помнишь, давали клятву, и она такова, что не позволила бы никому из вас раскрыть имена своих товарищей без моего на то позволения, а я его, разумеется, не давал.

— Тогда откуда? — снова настойчиво спросила женщина.

— Думаю, — мрачно сказал Аластор Грюм, — за нами следят. Нужно менять места встреч и лучше приходить камином, раз уж у нас есть возможность сделать так, чтобы наше перемещение не отследили. Артур, обеспечишь?

Мистер Уизли надулся от гордости и важно кивнул.

— Думаю, для конспирации нужно также сменить каминные адреса. Сообщите новые только самым доверенным лицам, а Артур в справочнике оставит прежние, — продолжил Грюм, а затем вдруг гаркнул: — Постоянная бдительность!

Так, с легкой руки бравого аврора, дом семьи Уизли получил новый каминный адрес: «Нора».

От каждого — по способностям, каждому — по потребностям. Время пустопорожних разговоров подошло к концу. Грюм и Дамблдор ловко распределяли членов Ордена, придумывая каждому посильные задачи.

— Мы будем приходить на помощь каждому, кто о той помощи попросит, — важно сказал директор, — и в первую очередь нужно озаботиться собственной безопасностью. Думаю, каждый из нас в случае возникновения угрозы должен иметь возможность позвать на помощь своих товарищей и, что самое главное, эту помощь получить.

Так были созданы боевые тройки, куда вошли те из волшебников, кто демонстрировал хоть какие-нибудь успехи в нападении и защите. К сожалению, таких оказалось немного. Хоть состав Ордена и увеличился, но большая его часть была либо еще слишком молода и неопытна, чтобы противостоять Упивающимся, которые показывали отменное владение заклинаниями, либо являлись силой больше политической, чем боевой.

Над тем, куда пристроить Молли Уизли, Альбус думал недолго.

— Девочка моя, — сказал он, — на тебе будет зельеварение. Профессор Слизнорт, помнится, хорошо отзывался о тебе, а нам очень нужны будут твои услуги.

— Директор! — воскликнула Молли, но была тут же остановлена властным взмахом руки и лукавой улыбкой.

— Я уже давно не твой директор, моя дорогая, называй меня Альбус.

— Хм, хорошо, — недоуменно протянула женщина, сбитая с мысли, но затем собралась и продолжила: — Альбус, я не уверена, что смогу справится с такой задачей. Когда-то я действительно показывала кое-какие успехи в этом, но… когда это было?!

— Ничего страшного, почитаешь книги, повспоминаешь позабытое. Я тебе пришлю некоторые любопытные издания. К тому же, ты ведь подрабатывала у Малпеппера все эти годы, не так ли?

— Это были обычные микстуры от кашля, костерост, да прочая мелочевка, директор! — вновь сбилась на привычное обращение Молли. — Если вы планируете вступать в бой, то нам понадобятся атакующие, защитные, усиливающие и тактические зелья. Это минимальная база, вы же знаете сами. И, боюсь, большая часть из этого — не мой уровень.

— Молли, — нахмурился Дамблдор, но продолжил мягко: — глаза боятся — руки делают. Ничего слишком сложного я от тебя не потребую, будешь варить самое основное: «туманную защиту», «теневой шаг», «ледяной настой»… В общем, я составлю список. Профессиональный зельевар нам бы не помещал, но чего нет — того нет. Насчет ингредиентов не переживай: Хогвартс поможет, чем сможет.

Так миссис Уизли стала штатным зельеваром Ордена, и на ее плите кроме супов и каш теперь постоянно стояли котелки с чем-то совершенно неаппетитным. Лаборатории в «Норе» не было, и Молли выкручивалась, как могла.

Не забывала она и о попытках решить свою проблему. Расширившийся круг знакомств мог послужить ей неплохую службу. Как добыть знания о собственном проклятье, если область эта практически неизученная, доступные библиотеки и иные места уже обследованы, а результатов поиски не принесли? Тут нужен был человек с опытом поиска чего-либо в совершенно других, недоступных Молли местах. Человек, который, как змея, мог бы проползти по самому дну магического общества и вынырнуть с нужной добычей.

Таковым, к величайшему прискорбию миссис Уизли, был Наземникус Флетчер.

Она случайно наткнулась на этого своего соорденца в «Дырявом котле», откуда планировала переместиться камином домой, и решила, не откладывая в долгий ящик, сразу же с ним поговорить.

— Флетчер, мне нужна литература по старым проклятьям, особенно — про «предательство крови» — начала Молли Уизли без предисловий.

Тот нервно оглянулся и хмыкнул:

— Это-то зачем тебе, красотка?

— Я варю зелья, — отчеканила Молли, которая нигде, кроме Мунго, не афишировала, что проклята, — и мне нужно знать, с чем мы имеем дело.

Наземникус цокнул языком, но, видимо, не нашел ничего странного или необычного в высказанной просьбе.

— Ладно, гляну, что можно достать, — проворчал он. — Но предупреждаю, такие штуки просто так не валяются. Платишь сколько? У тебя, вроде, с деньжатами напряг. Я со своих-то ничего не возьму, но и мне просто так никто ничего не даст, сама понимаешь.

— Понимаю, — подтвердила женщина. — Найдешь чего — пришли сову или патронус, я скажу, брать или нет.

Через две недели Флетчер, получивший накануне подтверждение покупки от Молли, объявился на пороге ее дома, сунул ей в руки потрепанный томик в потемневшем кожаном переплете, забрал мешочек с галлеонами, схватил со стола пару румяных пирожков и был таков, буркнув на прощание:

— Лучшее, что нашел. Правда, тут не совсем про «предательство крови», а скорее, про… Ну, в общем, разберешься.

Она скептически осмотрела полученную книгу. «Трансцендентные узлы магии: проклятия и связи» — значилось на обложке.

— Что за… — начала она, но Флетчер уже скрылся в зеленом пламени камина.

Молли вздохнула. Ну что ж, придется разбираться. В ее ситуации любая информация могла оказаться полезной.

Удивительно, но, кажется, миссис Уизли действительно наконец нашла решение.

«Издревле известно, что число семь обладает особой магической природой, служа якорем для силы мироздания. В магических линиях, пораженных проклятьем, энергия несчастья, наложенного на род, передается из поколения в поколение, цепляясь за кровь, словно паразит. Однако, согласно древним арканам, существует способ разорвать этот порочный круг.

Седьмой сын в линии, если его рождение сопровождается надлежащими ритуалами, становится живым проводником очищения. Он не только унаследует магию своего рода в концентрированной форме, но и создаст мощный резонанс с фундаментальными потоками судьбы. Этот резонанс, при умелом управлении, способен «отделить» одно родовое проклятие, перезаписывая его на магический потенциал самого седьмого сына.

Важно понимать, что магия не терпит пустоты: проклятие не исчезает бесследно, оно переформатируется, превращаясь в особенность или дар ребенка. В зависимости от природы проклятия, это может быть как усиленная чувствительность к магии, так и необычные свойства крови, а в редких случаях — латентное пророческое зрение.

В магических хрониках отмечено, что роды седьмого сына, будучи ритуально подготовленными, требуют проведения обряда «Связанной Жертвы» (лат. Victima Nexus), где одно проклятье выбирается сознательно, а прочие остаются нетронутыми. Если же обряд не был выполнен, магическая линия просто продолжает свое существование, передавая и проклятия, и силу далее…»

Что ж, у Молли уже было трое сыновей. Оставалось родить еще четверых.

Она никогда не хотела иметь такое огромное количество детей: честно-то говоря, и с тремя она сейчас справлялась с трудом, особенно учитывая появившуюся нагрузку в виде варки зелий для Ордена. Но другого способа не потерять магию все не находилось, и миссис Уизли решила рискнуть и поверить в этот.

Все, кто знал Августу Лонгботтом (а таких людей было очень даже немало), с уверенностью могли сказать, что в жизни она ценила две вещи: свою работу и свою семью. Женщина была несчастливой обладательницей отвратительного характера: жесткого, прямолинейного, неуступчивого. Сделав неплохую карьеру в ДМП, «Стальная Августа» не собиралась на этом останавливаться и могла претендовать даже на должность главы отдела, если бы не начавшийся передел власти в верхах.

Излишняя принципиальность сослужила женщине плохую службу: на компромиссы она не шла, взятки не брала и не готова была закрывать глаза на совсем уж вопиющие случаи беззакония, которых в последнее время становилось все больше. Поэтому, когда ее мягко попросили покинуть занимаемую должность, она ушла, громко хлопнув дверью напоследок. Случилось это аккурат после нападение на мистера Лонгботтома, которое в свете всех предшествующих и последующих событий казалось теперь отнюдь не случайным.

Уйти-то она ушла, но обиду и злость затаила. Равно как и подозрения о том, кто за всем этим стоит. Мужа и сына женщина любила самозабвенно, а потому Молли Уизли совсем не удивилась, узнав, что Орден Феникса пополнился новым членом — Августой Лонгботтом.

Молли злилась: в то утро ей пришлось пешком добираться от Хогсмида до Хогвартса, потому как Дамблдор, сам же и назначивший ей встречу, почему-то закрыл камин, а на посланный патронус не среагировал. Пускай уже и началась весна, и погода была достаточно теплой, но ни настроение, ни слякоть под ногами, ни отсутствие свободного времени к прогулкам не располагали. К тому же в последнее время у миссис Уизли начались проблемы со сном. Стоило ей только закрыть глаза, как сразу мерещилось что-то странное, зыбкое и неприятное. Она не могла понять, что же ей такое чудится, но предчувствия были тревожными.

Горгулья, перекрывающая вход в директорскую башенку, споро отпрыгнула с дороги разгневанной женщины, стоило той прошипеть сквозь зубы универсальный пароль-доступ, известный каждому фениксовцу. Движущаяся лестница, которая обычно доставляла посетителей прямо к двери кабинета Альбуса Дамблдора, почему-то осталась неподвижной, и Молли пришлось подниматься пешком.

— Ты мне, Альбус, голову своими магглами не морочь! — внезапно раздался достаточно громкий женский голос с металлическими нотками. — Мне до них дела, уж извини, нет. Я чистокровная, чистокровной родилась, ею же и помру. А эти свои разговоры в пользу бедных оставь для более доверчивых.

Что ответил директор, миссис Уизли не разобрала, но замерла на ступеньках, внимательно прислушиваясь.

— Я знаю, зачем я здесь, ты тоже это знаешь, — снова раздалось сверху, и Молли рискнула подобраться поближе.

Дверь, ведущая в комнаты Дамблдора, оказалась приоткрыта. Через небольшую щель было видно, что напротив директора в кресле сидела очень узнаваемая дама: шляпа с чучелом стервятника не оставляла никаких сомнений в ее личности.

— О, Августа, но это же не только вопрос крови, — голос Дамблдора звучал так, будто он искренне удивлен таким подходом. — Это вопрос справедливости, вопрос свободы для всех волшебников, независимо от их происхождения.

— Свободы? — Августа коротко рассмеялась. — Да что ты говоришь, Альбус. Свобода — это, когда я могу спокойно пройти по Косому переулку и быть уверенной, что мой муж не окажется в списке жертв очередной «игры» твоего Томми и его кодлы. Или этого, как его там… Лорда Волдеморта, кем бы он ни был. А то, что ты тут разводишь про справедливость — простите, но звучит как политическая кампания, а не реальная война.

Дамблдор выдержал короткую паузу.

— Августа, ты же знаешь, что мы не просто боремся за власть, — наконец сказал он. — Волдеморт и его последователи творят ужасные вещи. Магглорожденные не просто уходят — они исчезают. Навсегда.

— Исчезают? — фыркнула Августа. — Да просто драпанули, вот и все. Как, впрочем, многие полукровки. Давай не будем делать вид, что этот Орден — оплот моральных ценностей. Это борьба за влияние, Альбус, и ты это знаешь. Просто ты используешь для этого другие методы, а не те, которыми пользуется этот самопровозглашенный Темный Лорд.

Дамблдор вздохнул, сцепив пальцы в замок.

— Наши методы не включают пытки и убийства, разве этого недостаточно?

— Для меня недостаточно, — спокойно ответила Августа. — Потому что лично меня интересует только одно — кто именно напал на моего мужа. Если твой Орден поможет мне это выяснить, я с вами. Но не проси меня верить в твои идеалы.

Молли Уизли подумала, что Августа Лонгботтом — это сила, и ее присутствие в Ордене могло бы значительно укрепить их позиции.

— Тогда, Августа, я попрошу тебя принести Обет Ордена. Его дает каждый, кто становится частью нашего сообщества. Это гарантирует, что ты не предашь нас, так же, как и мы не предадим тебя.

Августа недоверчиво прищурилась.

— Я слишком стара, чтобы раздавать клятвы направо и налево. Что это за обет?

— Ты поклянешься хранить тайны Ордена, не действовать против его интересов и защищать его членов так же, как они защитят тебя. Это стандартная магическая клятва, Августа. Вот текст, ознакомься, — внушительно произнес директор, протягивая женщине пергамент.

Августа взяла предложенный лист, бросила быстрый взгляд на написанный текст и недоверчиво прищурилась. Затем она вчиталась внимательнее и на губах ее появилась легкая ухмылка.

— Альбус, побойся Мерлина. А не его, так хотя бы Мордреда. Ну неужели ты и вправду думаешь, что я настолько наивна? — протянула она, скрестив руки на груди. — Эту чушь про верность делу можешь впаривать молодым выпускникам Хогвартса, которые еще не поняли, как устроен мир. Только они могут поверить, что подписываются под благородной миссией, а не выдают тебе карт-бланш на управление их жизнями.

Она вновь взяла в руки пергамент с текстом клятвы, отброшенный ранее, и с явным сарказмом прочитала:

— «Я, такая-то, даю клятву верности делу Ордена Феникса». Ну-ну. Дело Ордена, как я понимаю, определяешь ты, Альбус? И что мешает тебе завтра решить, что во имя великого будущего я должна, скажем, отправиться на верную смерть? Далее. «Я обязуюсь всеми силами содействовать защите волшебного мира». Каким образом, уточнять не будем? Хоть в петлю полезь, если того потребует защита?

Она медленно подняла глаза, но продолжила:

— «Я обещаю служить этому делу честно, следовать решениям, принятым главой Ордена во благо Ордена, и неуклонно исполнять свой долг, каким бы он ни был». А вот это уже вообще красиво. «Каким бы он ни был»! То есть ты говоришь «беги и прыгай с обрыва», и я должна повиноваться, потому что ты решишь, что так надо для Ордена? Нет уж, Альбус, так не пойдет.

Августа с раздражением швырнула пергамент обратно на стол.

Молли Уизли, молча стоявшая за дверью и откровенно подслушивающая, сжала пальцы в кулаки. Она, признаться, не вспоминала текст произнесенной клятвы с тех самых пор, когда дала ее несколько лет назад, будучи той самой молодой и наивной выпускницей Хогвартса. Сейчас, мысленно вновь проговорив слова обета, миссис Уизли ужаснулась: все было именно так, как изложила Августа. Конечно, Альбус Дамблдор полученной властью за все это время так и не воспользовался, подумалось ей, но никто не мог гарантировать, что так будет и впредь. В груди противно заныло.

Дамблдор же некоторое время хранил молчание. В глазах его уже не было прежнего дружелюбия, и на секунду он даже показался очень старым и уставшим.

— Тогда предложи свой вариант, Августа, — наконец сказал он.

— Легко, — кивнула она. — «Я, Августа Лонгботтом, обязуюсь хранить тайны Ордена Феникса, не действовать во вред его членам и помогать его борьбе с Упивающимися Смертью в меру своих сил и возможностей». Все. Этого вполне достаточно. И никакой бесконечной покорности главе Ордена, кем бы он ни был.

Дамблдор вздохнул и, кажется, даже немного улыбнулся.

— Что ж, мне не остается ничего, кроме как принять этот вариант.

Августа кивнула и произнесла свою клятву. Магия вспыхнула, принимая ее слова.

— Отлично, — сказал Дамблдор, протягивая ей руку. — Теперь ты — полноправный член Ордена. Буду ждать тебя на следующем собрании, где мы поговорим более обстоятельно. Думаю, тебе будет удобнее координироваться с Фрэнком и Алисой — они уже давно в Ордене, так что вы сможете обмениваться мнениями и планировать совместные действия.

Августа, уже протянувшая было руку, замерла.

— Фрэнк и Алиса?

— О, да, они вступили несколько месяцев назад. Они очень преданы нашему делу, — Альбус Дамблдор говорил спокойно, как будто обсуждал погоду. — Молодые, полные решимости, верят в светлое будущее.

Женщина медленно убрала руку.

— Ну конечно, — произнесла она мягко. — Молодые всегда верят. И естественно они принесли тот вариант клятвы, от которого я только что отказалась?

— Как я и говорил, — пожал плечами Дамблдор, — это наш стандартный обет, его приносят все члены Ордена. Ну, за очень редким исключением.

Воздух в кабинете стал ощутимо тяжелее. Августа замерла, и на ее лице проступила едва уловимая тень ярости.

— Ты воспользуешься этим, Альбус, — тихо, но угрожающе произнесла она. — Ты можешь сколько угодно играть в мудрого старца, но я знаю, как ты действуешь. Я предупреждаю тебя: если хоть раз увижу, что ты ведешь моего сына и его жену в пропасть во имя своего всеобщего блага, тебе не понравится то, что я сделаю.

Дамблдор не ответил. Только кивнул, принимая ее слова на веру.

Молли, решившая, что услышала достаточно, резко толкнула дверь и вошла в кабинет. Стервятник на шляпе Августы Лонгботтом ожил, хлопнул крыльями и прокричал:

— Тррревога! Сзади!

Дамблдор вздохнул и повернулся к Молли Уизли с выражением добродушного сожаления на лице.

— Девочка моя, прошу простить меня за недоразумение с камином. В последнее время дел так много, что я, признаться, совершенно закрутился. Надеюсь, прогулка не слишком вымотала тебя?

Молли прищурилась.

— О, разумеется, директор, — отозвалась она с ядовитой вежливостью. — Грязь, ветер, дождь — просто мечта, а не дорога. Я прямо наслаждалась.

Дамблдор, казалось, всерьез раскаивался. Он покачал головой и перевел взгляд на миссис Лонгботтом, будто только сейчас вспомнив, что они еще не были представлены друг другу.

— Августа, позволь представить тебе миссис Молли Уизли. Она — зельевар Ордена Феникса и одна из наших самых надежных соратников.

Августа смерила Молли взглядом.

— Пруэтт, — вдруг сказала она, чуть прищурившись. — Ты ведь была Пруэтт?

— Была, — коротко ответила Молли.

— Отличная семья, — кивнула Августа. — Надеюсь, ты не растеряла их боевой дух.

С этими словами она развернулась к Дамблдору:

— Альбус, я думаю, нам все ясно. Я покину вас, открой камин.

Директор кивнул, и миссис Лонгботтом, не теряя времени, направилась на выход. Зеленое пламя взметнулось, Августа исчезла, и воцарилась напряженная тишина.

Молли Уизли сложила руки на груди:

— Ну? Зачем я вам понадобилась, директор Дамблдор? И почему это что-то не могло подождать очередного собрания Ордена? Нужны какие-то дополнительные зелья?

Дамблдор улыбнулся, но взгляд его оставался серьезным.

— Ты знаешь, как я ценю твою работу, Молли. Однако сейчас дело в другом. Очень хорошо, что Августа Лонгботтом теперь с нами, но… Нам не хватает боевых магов. Ордену нужны люди, которые могут и хотят сражаться.

Молли недовольно нахмурилась. Ей показалось, что она начинает понимать, в какую сторону дует ветер.

— Директор, — голос женщины сделался жестче, — если вы хотите сказать, что мне тоже пора взяться за палочку и нестись сломя голову в гущу боя, то вынуждена разочаровать — я не могу позволить себе такой роскоши. Даже не принимая во внимание тот факт, что у меня, между прочим, семья и маленькие дети, я теперь практически бессильна. Меня размажут в первом же поединке. Ну, допустим, несколько минут я продержусь, если наберу зелий побольше, а дальше-то что?

— Я никогда не просил бы тебя об этом, — спокойно возразил Дамблдор. — Но я слышал, что в Магическую Британию недавно вернулись твои братья. Гидеон и Фабиан — прекрасные дуэлянты, смелые, опытные. Они могли бы стать бесценными бойцами Ордена.

Молли застыла. По ее лицу пробежала тень.

— Нет.

Одно короткое слово прозвучало твердо, без малейшей возможности для спора. Дамблдор, казалось, ждал именно такой реакции, но его голос остался ровным:

— Молли, я понимаю твои опасения, но…

— Нет, Альбус! — взорвалась она. — Вы сами твердите нам на каждом собрании, что это война. Война! И вы хотите втянуть в нее моих братьев? Гидеон и Фабиан — сильные, да, но они не бессмертные! Они не… не расходный материал!

— Разумеется, нет, — мягко ответил Дамблдор. — Я не стану заставлять их. Я лишь прошу тебя поговорить с ними. Убедиться, что они понимают, что происходит. Дать им шанс сделать выбор.

Молли отвернулась, пытаясь справиться с бешено колотящимся сердцем. В глубине души она знала, что братья, узнав о происходящем, не отступят. Они Пруэтт. Они никогда не отступали.

— Вы не понимаете, директор, — тихо сказала миссис Уизли, сжав кулаки. — У меня дурное предчувствие. Что-то… что-то не так. Я не хочу их втягивать. Не хочу, чтобы они…

Она осеклась, не находя слов, но Дамблдор уже смотрел на нее с глубокой печалью.

— Ты дала клятву, Молли.

Холод пробежал по спине женщины.

— Что?

— Когда ты вступала в Орден. Ты поклялась содействовать его делу всеми своими силами. И это вполне посильная задача.

Молли побледнела. До сегодняшнего дня она и не думала о клятве, но стоило Дамблдору произнести эти слова, как магия внутри нее вздрогнула, напоминая о себе. Что-то невидимое, но ощутимое словно сомкнулось вокруг нее, требуя подчинения. В груди разлился глухой ужас.

Она сжала челюсти.

— Это подло, Альбус, — прошипела она.

— Это необходимо, — тихо ответил он.

Молли закрыла глаза. Она знала, что проиграла.

Братья Молли были предметом ее гордости. Веселые, находчивые, вечно ввязывающиеся в какие-то авантюры, но при этом надежные, как гоблинский сейф. Она всегда восхищалась их духом и хотела, чтобы ее дети унаследовали хоть толику той самой искры, что заставляла Гидеона и Фабиана не унывать даже в самые мрачные времена и сносить все преграды на своем пути.

Гидеон был старшим — всего на три минуты, но этого хватало, чтобы он постоянно напоминал брату, кто в их тандеме главный. Он был более сдержанным, серьезным, с ярко выраженным стратегическим мышлением и дурной привычкой продумывать десять вариантов развития событий вперед.

Фабиан, напротив, был как огонь — ярким, живым, неудержимым. Он смеялся громче, дрался чаще и всегда первым влезал в неприятности. Он обладал редким даром мгновенно располагать к себе людей, а потому имел необыкновенный успех среди дам. В нем было нечто неистовое и почти безрассудное, и в этом заключалась его сила.

Братья Пруэтты были из той породы людей, которые не умели стоять в стороне. Кроме того, драться было для них столь же естественным занятием, как дышать, а потому, когда встал вопрос о вступлении в Орден Феникса, они не сомневались ни секунды. Тем более что там уже была их младшая сестра. Пускай и отрезанная о рода, а потому формально не имеющая к ним никакого отношения, Молли все равно оставалась для Гидеона и Фабиана «своей», а своих Пруэтты не бросали никогда.

Клятва, предложенная Дамблдором, их категорически не устраивала — даже не потому, что Молли, теперь уже прекрасно знавшая о подвохе, нашла возможность братцев о нем предупредить, а потому что любое ограничение свободы вызывало у Пруэттов стойкое отвращение. Миссис Уизли благоразумно настояла на урезанной версии обета, что, впрочем, для Дамблдора после недавних переговоров с Августой Лонгботтом было вовсе неудивительно.

Братья вошли в Орден без пафосных речей и без особого энтузиазма. Они не искали справедливости для всех и не вполне разделяли идеалы директора, но им не нравилось то, что сейчас творилось в обществе, и они хотели это изменить. Впрочем, не все Пруэтты, как оказалось, придерживаются этой позиции.

Молли Уизли давно знала или во всяком случае подозревала, что случайности — не случайны. Очень часто это всего лишь хорошо продуманные шаги, кем-то спланированные заранее. Вопрос был только в том, кто именно переставляет фигуры на шахматной доске.

Очередной разговор, явно не предназначенный для ее ушей, — удивительно, как она только умудрялась попадать в неловкие ситуации! — позволил Молли на многое взглянуть под другим углом. Миссис Уизли находилась в Министерстве Магии, когда совершенно случайно услышала знакомый голос, раздававшийся со стороны транспортных каминов. Пускай прошло много лет с тех пор, когда она разговаривала с родителями в последний раз, но не узнать низкий и хрипловатый голос собственного отца женщина не могла. Молли остановилась как вкопанная, моментально позабыв, куда направлялась до этого.

— Я хочу, чтобы ты держался подальше от моей семьи, Дамблдор.

— О, Дугал, неужели ты так плохо обо мне думаешь? — мягко и даже несколько укоризненно спросил директор. — Мне очень жаль, что ты так это воспринимаешь.

— Воспринимаю? — язвительно уточнил мистер Пруэтт. — Ты использовал мою дочь. Ты втянул ее в свои игры и теперь делаешь то же самое с моими сыновьями. Как ты это называешь? Светлый путь? Всеобщее благо?

Молли резко вдохнула.

— Твоя дочь сделала осознанный выбор, — осторожно сказал Дамблдор.

— Осознанный? Она была юной девчонкой, которая верила в твои сказки. А теперь? Что она получила? Нормальную жизнь? Нормальную семью? Хорошего мужа?

Дамблдор промолчал.

— Ты хочешь, чтобы мои сыновья пошли по тому же пути. Но я тебе этого не позволю.

— Дугал…

— Нет! — рявкнул Дугал Пруэтт. — Я вижу, как ты работаешь, Дамблдор. Я наблюдаю за тобой годами. Ты преподносишь себя как доброго старика, но ты отнюдь не добр. Моей семье ты принес только горе. Ты лишил меня дочери! Ты разыгрываешь людей, как шахматные фигуры. Выставляешь пешек на поле, пока сам остаешься в тени.

— Это несправедливо.

— Да ну? — усмехнулся мистер Пруэтт. — Тогда пообещай мне, что не тронешь Гидеона и Фабиана. Дай слово, что не будешь заманивать их красивыми словами о долге, о светлом будущем, о борьбе.

Молчание растянулось.

— Я не могу дать такого обещания, — наконец произнес Дамблдор, и голос его звучал тяжело. — У каждого есть свой путь.

— Конечно, — процедил отец. — Особенно если этот путь указываешь ты.

— Дугал… — Дамблдор тяжело вздохнул. — Ты говоришь так, будто я злодей из сказки.

— А ты уверен, что не стал им?

Воцарилось молчание, и Молли, наконец, отмерла. Она стремительно направилась в ту сторону, откуда раздавались голоса, испытывая невероятное волнение: столько лет не видеть отца! Конечно, все знают прописную истину, что для родителей дети всегда остаются детьми, вне зависимости от того, сколько им лет. Однако справедливо и обратное. Пускай она уже давно не Пруэтт, а Уизли, пусть даже она не может открыто назвать своего отца — отцом, а вынуждена будет обращаться по обезличенному «мистер» — это все совершенно неважно. Для Молли имело значение лишь то, что сейчас, спустя годы, она наконец сможет снова увидеть некогда самого дорого для нее человека.

Увы, повернув за угол, она успела застать лишь вспышку зеленого пламени, в котором угадывался смутно знакомый силуэт. У транспортных каминов еще несколько кратких мгновений оставался лишь Дамблдор, но вот и он переступил одну из решеток и, швырнув себе под ноги горсть дымолетного порошка, унесся прочь.

Мордред его разбери как, ведь были предприняты все меры безопасности, но Упивающиеся, вероятно, все же прознали, что братья Пруэтт тоже вступили в противостоящий им Орден.

В последнее время Молли Уизли спала очень крепко: стоило только опустить голову на подушку, как она тут же погружалась в темное ничто, а утро наступало так непозволительно рано, что женщине казалось, что она и не спала вовсе, а так — моргнула. Все ее время было расписано буквально поминутно, но его совершенно ни на что не хватало. Однако в одну из ночей Молли проснулась от мягкого серебристого света, озарившего спальню. Прямо над их с Артуром кроватью застыл красивый серебряный феникс — патронус Альбуса Дамблдора — и мягким, вкрадчивым голосом, полным печали и сочувствия, произнес:

— Девочка моя, крепись! Мне очень жаль, но твоих родителей больше нет.

Признаться, Молли не сразу в это поверила. Ей казалось, что она спит и в кои то веки видит пусть не самый лучший, но сон. К сожалению, закопошившийся рядом Артур, с силой сжавший ее ладонь, убедил ее в том, что это реальность.

— Дорогая, — сказал он, прокашлявшись, — мне тоже очень жаль. Наверное, нужно узнать, что произошло.

Миссис Уизли, как и была, в одной ночной рубашке, кинулась вниз. Захватив добрую щепоть дымолетного порошка из стоявшей на каминной полке чашки, она бросила его в камин и выкрикнула:

— Пруэтт-холл!

Ничего не произошло. Обычно, когда никого не было дома или никто не мог или не хотел ответить, пламя просто оставалось ровного изумрудного оттенка, сейчас же пламени не было вовсе.

— Такого каминного адреса больше нет, — недоуменно произнес Артур Уизли, стоящий за плечом жены, а затем уточнил: — Твои родители не могли его сменить?

Молли пожала плечами. Надеясь неизвестно на что, она поднялась наверх, быстро накинула на себя мантию и рискнула аппарировать по знакомым координатам. В последнее время она старалась не пользоваться аппарацией, так как не была уверена, что ее не расщепит, но, к счастью, в этот раз все прошло хорошо: она оказалась там, где нужно, и была цела. Чего нельзя было сказать о родительском доме. Вместо привычного по детским воспоминаниям уютного поместья Молли Уизли увидела перед собой дымящиеся руины.

Женщина смотрела перед собой широко раскрытыми глазами и, казалось, не замечала ничего: ни ярко-красных аврорских мантий, то и дело мелькавших то тут, то там, ни братьев, беседующих с кем-то неподалеку, ни дождя, который не просто шел, а буквально стоял стеной, мигом промочив одежду Молли до последней нитки. Все ее внимание было приковано к небу, а вернее к сияющему в ночи огромному скалящемуся черепу, изо рта которого выползала змея.

Молли сделала несколько осторожных шагов, а затем побежала — туда, где, по всей видимости, находились ее родители. Внезапно дорогу ей преградил пожилой аврор:

— Мисс, туда нельзя. Работает аврорат. Кто вы?

— Но мне нужно туда! — воскликнула женщина. — Там мои родители, я должна помочь!

— Мисс, — покачал головой аврор, — там уже ничем не поможешь. Идите домой. Сейчас вам здесь делать нечего, ведутся работы. Ваши, я так понимаю, братья уже здесь.

— Кто это сделал? — прошептала она.

Аврор молчал.

Молли стиснула зубы. Ее руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони.

— Кто это сделал?! — сорвалась женщина на крик.

— Упиванцы, — вздохнул аврор и утешающе похлопал Молли по плечу. — Вон, их знак в небе висит. А если вы про конкретные имена — так кто уж тут разберет. Видать, где-то ваши родители им дорожку-то перебежали…

Молли долго не могла прийти в себя после того, что случилось с мистером и миссис Пруэтт. Она старалась занять себя работой, заботами о детях, но тоска разъедала изнутри. Тоска и непроходящее чувство вины: ответственность за произошедшее женщина возложила на себя. Ведь если бы она не привлекла по приказу Дамблдора братьев к делам Ордена, то и отец с матерью бы не пострадали.

Гидеон и Фабиан стали мрачными и решительными, бросаясь на каждое полученное сообщение о замеченных где-либо фигурах в приметных масках и плащах. Обычно возвращались они ни с чем: в Британии снова наступила пора затишья. Самые напряженные бои велись исключительно на политической арене, где Том Реддл снова проявил себя во всей красе.

Братья не говорили о случившемся и не обсуждали ничего с Молли, но молчание между ними стало каким-то тяжелым, напряженным. Однако по прошествию некоторого времени именно Гидеон и Фабиан пришли к сестре с неожиданной новостью.

— Не думай об отце плохо, пожалуйста, — начал Фабиан, — он был вынужден отрезать тебя от рода и не общаться с тобой больше, чтобы не допустить ни малейшей возможности, что проклятье перекинется на Пруэттов. Но это не значит, что его перестали заботить твои дела. Он знал, что ты, наконец, поняла, во что вляпалась со своим Артуром. И что ищешь способы из всего этого выбраться, ему тоже было известно.

— Твое проклятье — тема не самая популярная, оно практически никем не исследовалось, но родители пытались найти хоть что-то, что сможет тебе помочь, — продолжил Гидеон.

Братья часто договаривали друг за другом фразы, так что для Молли была совершенно привычна такая их манера вести диалог.

— В общем, мы знали, что они ищут, — сказал Фабиан, бросая на стол увесистый том. — Искали для тебя. Поместье сильно пострадало, но кое-что удалось спасти.

Молли с удивлением посмотрела на братьев, затем на книгу.

— Что это?

— Одно из последних их исследований, — медленно произнес Фабиан. — Они искали способы, как можно было бы спасти твою магию. Тут не только первоисточник, но и кое-какие заметки отца.

У Молли сжалось сердце. Она медленно протянула руку и провела пальцами по обложке.

— И… что? Они что-то нашли?

Гидеон кивнул.

— Это не идеальное решение, — предупредил он. — Но… есть способ.

Молли осторожно раскрыла книгу там, где лежала закладка, и прочитала:

«Магия, будучи сущностью изменчивой, не терпит праздного перераспределения. Лишь закон древний, высеченный в самой ткани волшебства, дозволяет одному магу взять силу у другого, и закон сей есть право сильного. Vinculum Praevalens — Узел Превосходства — есть заклинание редкое и тягостное, и не терпит оно ни обмана, ни слабости.

Не всякому позволено сковать узел сей, но лишь тому, чья природа подобна природе его противника. Ибо магия чужеродная не приживется, не сольется с той, что в жилах течет изначально. Магу надлежит быть равным побежденному — единым в сути своей, схожим в происхождении. Встретиться им должно не в беседе праздной, но в схватке, где один падет, а другой, возложив руку на умирающую силу, вобьет ее в себя, укрепляя сердце и жезл свой.

Слова узора, сотканного заклятьем, тяжки, и не всяк язык их изречь сумеет. Требует оно власти не только над телом, но и над самой сущностью побежденного. Потому творить его можно лишь в миг триумфа, когда победа не вызывает сомнений, когда кровь противника пылает подчинением, а его магия, слабея, готова склониться.

Но ведать должен каждый, кто осмелится воззвать к Vinculum Praevalens: магия, взятая таким образом, есть сила хрупкая, чужая, и не ляжет она спокойно в груди новой. Вечно она будет бунтовать, искать прежнего владельца, сопротивляться. А если не удержать узел крепко, если дозволить хотя бы нитям его расплестись, маг, возжелавший чужой силы, сам останется без своей».

— Это… — помотала головой Молли, пока не очень понимая, о чем речь.

— Заклинание, позволяющее перенести часть магического потенциала от одного человека к другому, — закончил за нее Фабиан. — Не устраняет проблему, но может замедлить процесс. Дать тебе время.

Молли почувствовала, как у нее пересохло в горле.

— Это… кража магии, — прошептала она.

— Это шанс, — возразил Гидеон. — Да, он грязный, да, он требует жертвы, но, — Мордред и Моргана! — Молли, ты что, правда готова просто сдаться?!

— Какие условия? — нахмурилась миссис Уизли. — Я только начало прочитала.

— Заклинание сложное, требует мощного ритуала, — сказал Фабиан. — Более того, его можно применить только к человеку со схожими параметрами: тот же пол, тот же уровень магии, близкий возраст, чистота крови. И…

— И его нужно победить в бою, — холодно закончил за брата Гидеон.

Фабиан кивнул.

— Закон силы. Ты получаешь часть потенциала по праву победителя.

— Это не вариант, — твердо сказала Молли, захлопнув книгу. — Я так не могу.

Братья переглянулись.

— Пока, может быть, и нет, — тихо сказал Гидеон. — Но если придет день, когда другого выхода не будет…

Молли ничего не ответила. Только крепче сжала книгу в руках, глядя в темноту за окном. Позже это заклинание она заучила накрепко.

В апреле 1978 года произошло радостное событие: миссис Уизли родила сразу двоих сыновей! Они были такие забавные и так походили на Гидеона и Фабиана, что женщина не удержалась: она назвала детей Фред и Джордж. Ей показалось, что подобрать имена, начинающиеся на те же буквы, что и у ее братьев — это очень символично и будет хорошим решением.

Она надеялась, что Гидеон и Фабиан растроганно расплывутся в улыбке. Ну или хотя бы не фыркнут сдержанно и снисходительно, как обычно делают, когда кто-то (то есть она) вдруг решает проявить сентиментальность. Кроме того, был в этом выборе имен и некоторый шутливый подтекст: пусть братцы-насмешники получают по заслугам — младших Уизли, которые будут носить их именные инициалы. И смеяться точно так же. И лезть в неприятности с тем же блеском в глазах.

Но, конечно, было и нечто глубже, чем эта полушутка.

Молли хорошо помнила, как они втроем — она, Гид и Фаби — стояли у старой беседки под вязами в родовом поместье Пруэттов, и братья по очереди уверяли ее, что как бы жизнь ни сложилась, какие бы решения она ни приняла, они всегда будут рядом. Даже если весь мир обернется против нее — они останутся. Как показало время, слово свое братья сдержали.

Так что выбор имен новорожденным сыновьям был не просто символичным. Он был абсолютно логичным и даже почти пророческим.

Теперь у Молли Уизли было уже пять сыновей, и она была практически счастлива.

Молли сидела в дальнем углу комнаты, аккуратно сложив руки на коленях, и честно пыталась не подслушивать. Но, во-первых, положа руку на сердце, всякий нормальный человек подслушивал бы, а во-вторых, это были Сириус, Джеймс, Лили и Римус — тихие разговоры в их компании были явно не в чести.

— Я тебе вот что скажу, Джейми, — весьма выразительно заявил Сириус, лениво крутя в руках пустую чашку. — Твои родители умерли подозрительно. Уж больно вовремя и слишком странно. Драконья оспа? В Англии? Да брось, это ж ерунда какая-то.

— Ой, только не начинай, — вздохнул Джеймс. — Родители редко выезжали из страны, но мало ли? Кто-то притащил, заразились, не справились. Грустно, но бывает.

— Вы только послушайте его! — Сириус повернулся к Лили и Римусу. — Говорит, бывает! Может, их просто устранили по-тихому?

Джеймс Поттер фыркнул, покачав головой:

— Бродяга, ты параноик. Это маловероятно. Драконья оспа — дело редкое, но не невозможное. Да и кому бы потребовалось устранять моих родителей?

— Может, их упиванцы грохнули? Просто без показухи. Сейчас они вообще предпочитают не светиться, разве что над магглами издеваются… — предположил Блэк и эмоционально добавил: — Давить этих гнид, надо, давить!

Вот тут Молли была согласна целиком и полностью. Была бы ее воля — всех уродов в примечательных черных плащах и масках приговорили бы к Поцелую дементора! Да вот незадача: они снова пропали с горизонта. Только в маггловских газетах периодически появлялись заметки то о чьих-нибудь странных смертях, то о массовых несчастных случаях. Гидеон и Фабиан мотались по всей Англии в поисках тех, кто был виновен в гибели Пруэттов-старших, но пока ничего разузнать не смогли. Ловить упиванцев нужно было непосредственно на местах преступлений, потому как вообще было непонятно, кто примкнул к радикальной группировке, а кто просто — из сочувствующих. Конечно, многие аристократы разделяли идеи Темного Лорда, но немногие были готовы вступить на путь кровавого террора.

Сама миссис Уизли все так же снабжала Орден зельями, но уже в меньших количествах. После рождения близнецов уровень ее магии вроде бы как остался на прежним, но вот чего она не ожидала так не ожидала: она лишилась своего таланта к зельеварению. Вернее, способность к варке-то осталась, но теперь у нее все время получалось совершенно не то, что должно было выйти, хотя женщина неуклонно следовала рецептуре. Удивительно, как из вроде бы безвредных ингредиентов у нее каждый раз выходила какая-то опасная бурда. Дамблдор качал головой, цокал, но все забирал.

Проблема была только в том, что вместе со способностью варить нормальные запатентованные составы Молли лишилась и источника дохода: Малпепперу неизвестно что убивающего назначения явно было не нужно. Уровень жизни во все разрастающемся семействе Уизли стремительно ухудшался. Хорошо, что дети пока были маленькими и не требовали существенных расходов. Но вопрос, что делать, когда они все подрастут, и нужно будет собирать их в Хогвартс (благо хоть обучение теперь для всех детей будет бесплатным), оставался открытым.

— Сириус, — Джеймс устало потер переносицу и поправил очки. — Я не думаю, что упиванцам было дело до моих родителей.

Лили нахмурилась и пожала плечами.

— В целом… я тоже не уверена, но Сириус прав в одном: драконья оспа — это крайне странное заболевание для Англии. Разве что они заразились от кого-то, кто недавно был за границей?

— Или это было сделано намеренно, — продолжил Сириус, не сдаваясь. — Кто-то мог их заразить специально. Ну, подмешать что-нибудь в зелье или через артефакт какой.

— Не знаю… — Лили закусила губу. — Это не так просто. И потом, зачем?

Все посмотрели на четвертого члена их компании, который до этого молча слушал разговор, но ничего не комментировал. Джеймс сузил глаза:

— Ну, а ты что думаешь, Римус?

Люпин ненадолго задумался, прежде чем ответить:

— Подозрительно. Это да. Но не похоже на Упивающихся.

— А кто тогда? — подал голос Сириус.

— Надо искать, кому выгодно, — пожал плечами Римус Люпин.

— Да никому не выгодно! — фыркнул Джеймс. — Мы же не основная ветвь рода, наследство Поттеров все равно не у нас. Да, у родителей был хороший капитал, но не убивать же из-за этого! Самое ценное в нашей части семьи — это ты сам знаешь, что.

Лили нахмурилась:

— Что?

Джеймс сжал губы и промолчал.

— Если уж искать, кому выгодно, то проще сказать, что это выгоднее всего тебе, Лилс, — внезапно ухмыльнулся он. — Ты же у них была нелюбимая невестка.

— Рехнулся, что ли?! — возмутилась Лили.

— Или вообще — вот умора! — Дамблдору! — продолжил Джеймс с явным сарказмом.

Все замолчали. Даже Сириус прищурился.

— Эээ… в смысле? — осторожно спросил он.

— А в том смысле, что родители с ним были не в лучших отношениях, даже приходили поговорить о чем-то. Но разговор прошел неудачно.

— Это уже бред, Джеймс, — нахмурился Римус.

— Постой… — Лили сдвинула брови. — Ты хочешь сказать, что…

— Да нет! — воскликнул Поттер. — Я хочу сказать, что если копаться в теориях, можно докатиться до полной чуши. Так что нет, не ерундите, это просто несчастный случай, и точка.

Сириус закатил глаза, но больше спорить не стал. Лили все еще недовольно бурчала что-то себе под нос.

Члены Ордена Феникса потихоньку подтягивались, но Дамблдора по-прежнему все еще не было, а потому четверка друзей продолжила разговор.

— Ты, Сири, лучше скажи, что со своими родителями делать собираешься? Мириться-то планируешь или как? — спросила Лили.

— Потом, — отмахнулся Блэк. — Придется, конечно, но позже. Если сейчас приду, маман точно на какой-нибудь богатенькой чистокровке женит, а я пока не готов. Да и с Марлин у нас вроде как все на мази уже. Я же не один в семье, есть еще малышок Регги, вот пусть предки пока им и занимаются.

— Не боишься, что тебя из рода выкинут? — внимательно посмотрел на друга Джеймс. — Наследства лишить могут…

— Не, — мотнул головой Сириус, — мои не такие. Маман орет много, конечно, да и на замшелых традициях рода повернута ужасно, но дальше слов и красивых жестов дело не зайдет. Потом вернусь — сюрприз ей с отцом будет. Так что примут с распростертыми, куда денутся?!

О, тут Молли могла многое рассказать, куда могут деться родители. Да и насчет невозможности вычеркнуть из рода она бы поспорила. Блэки вообще-то не особо церемонились с теми, кто не оправдал их надежд и чаяний: история с Андромедой, выбравшей в мужья магглорожденного, была на слуху.

Семейка Блэков была хоть и могущественной, но двинутой. У каждого ее представителя наблюдался какой-нибудь бзик. А еще ходили слухи, что они не чураются темной магии. Впрочем, намного больше всех волновало то, сколько власти было сосредоточено в руках одного из представителей этой семьи. И имя ему было — Орион Блэк, глава рода Блэк.

Орион Блэк был фигурой, вокруг которой вращалась значительная часть магической политики Британии. Его имя не мелькало в списках участников сражений, не упоминалось в связи с тайными заговорами, но именно он во многом определял расстановку сил. Тот, кто мог склонить на свою сторону Блэков, получил бы мощное преимущество в гражданской войне, которая, с переменным успехом, велась в стране. Однако Орион не позволял втянуть себя в эту игру, предпочитая более тонкую и опасную стратегию — влияние через Визенгамот.

Те, кто умел считать ходы наперед, видели, что Орион медленно, но верно расставлял фигуры. Одни его законопроекты укрепляли позиции чистокровных семей, другие — незаметно ограничивали власть Министерства. Он не пытался играть на чьей-то стороне, он создавал свою собственную партию. Его начинания вызывали споры, они раздражали как радикалов, так и сторонников уравнивания прав. Блэка интересовало не поле боя, а структура власти, и он мастерски использовал каждую возможность, чтобы укрепить собственное влияние. Однако его осторожность и нежелание становиться марионеткой кого-либо сделали его мишенью. В общем-то было лишь вопросом времени, когда его судьба будет решена. Вот только Молли не ожидала, что все разрешится именно так.

Миссис Уизли никогда не была пугливой женщиной. За годы брака с Артуром она научилась сохранять спокойствие даже в самых напряженных ситуациях. Но что-то в этом хлопке аппарации за окном заставило ее насторожиться. Аппарация была для них редкостью, обычно все приходили через камин. Молли отложила скатерть, которую собиралась заштопать, и выглянула в окно.

Артур. Но вместо привычной усталой улыбки после рабочего дня — бледное, перекошенное лицо. Он стоял, будто не знал, что делать дальше, а его руки дрожали. Молли встревожилась еще больше. Он должен был вернуться через камин, как всегда. Значит, что-то случилось.

Она вышла ему навстречу, но даже не успела задать вопрос: Артур Уизли заговорил первым. Слова сыпались сумбурно, без связи, он не мог собраться с мыслями, и Молли все никак не могла понять, что он там бормочет.

— Артур, соберись! Что случилось? — встряхнула она супруга.

Мистер Уизли поднял на жену взгляд, в котором читался чистейший ужас.

— Его размазало, Молли! — выдохнул он. — Просто размазало при перемещении!

Она моргнула, не сразу осознавая смысл.

— Кого размазало? О чем ты говоришь?

— Орион Блэк… — Артур провел дрожащей рукой по лицу. — Он… он погиб. И это… это моя вина.

Молли Уизли сжала губы, пытаясь осмыслить услышанное.

— Орион Блэк?! — повторила она, но в ее голосе было больше неверия, чем вопроса.

Артур кивнул. Губы его дрожали.

— Я… я не знаю, как это случилось…

— Начни с начала, Артур, — спокойно и твердо произнесла Молли. — Что ты сделал?

Он зажмурился и провел рукой по лицу.

— Дамблдор попросил меня изменить точку его выхода. Как и раньше. Ты же знаешь, я уже делал это… отслеживал маршруты, смещал вектора, перенаправлял, ставил блокировки…

Молли кивнула: это она знала.

— Ну вот. Сегодня он попросил сделать то же самое, — голос Артура сорвался. — Орион избегал контактов, а Дамблдору нужно было срочно переговорить с ним. Он дал мне адрес, куда нужно будет перенаправить перемещение Блэка. Я сделал все, как всегда, но… но что-то пошло не так.

— Что именно?

— Я не знаю! — вцепился себе в волосы мистер Уизли. — То ли адреса такого не существовало, хотя нет, вряд ли, тогда бы он просто вернулся на исходную точку, то ли защита стояла… Может, он запаниковал и попытался аппарировать прямо из камина, забыв про запрет на аппарацию… Молли, я не знаю, что произошло, но он мертв. Мертв! И это я его…

Он не договорил. Просто обессиленно опустился на крыльцо, уткнувшись лицом в ладони.

Артур винил себя. До глубины души. Он был уверен: он что-то сделал неправильно. Где-то допустил ошибку. Не так задал координаты, не учел защиту, не проверил нюансы. Он тряс головой, повторяя, что должен был перепроверить все трижды.

— Артур… — Молли положила руки ему на плечи, глядя прямо в глаза. — Ты уверен, что это была твоя ошибка?

— А чья же еще? — горько усмехнулся он. — Это я перенаправил его! Я его убил, Молли. Это я виноват.

— А что с его телом? Его нашли?

Артур медленно кивнул.

— Вернулось в поместье. Там… паника. Никто не понимает, что произошло. Мерлин! Что я скажу Сириусу?! Это же его отец!

— Ничего не скажешь, — отрезала Молли Уизли. — Давай, отправляйся к Дамблдору, нужно разобраться. Камин должен быть открыт.

— Смотреть на камины больше не могу, — затряс головой Артур Уизли, кажется, немного приходя в себя. — Я лучше в Хогсмид аппарирую, а оттуда пешком дойду.

Орион Блэк умер. И вместе с ним исчезло равновесие, которое он так долго поддерживал. Дом Блэков замкнулся в себе.

— Врагам рода Блэк не будет покоя, — вот то единственное, что сказала Вальбурга.

1979 год завершался напряженно.

Мир магов — он ведь как вода в хрустальном графине, которая с виду спокойна, прозрачна, почти безмятежна… но стоит подуть ветру, как по гладкой поверхности идет рябь, вода выплескивается наружу, графин качается, и — бах! — все летит к Мордреду. Так вот: в Магической Британии как раз подул ветер.

Выборы Министра магии, будучи и без того напряженным процессом, в этот раз оказались на грани политического фарса и откровенного хаоса. После смерти Ориона Блэка — фигуры, не участвовавшей напрямую в гонке, но определяющей равновесие интересов, — началась настоящая чехарда. Старые альянсы пошатнулись, новые формировались буквально на глазах, вырастая как грибы после дождя. Те, кто при жизни Ориона осторожничал, теперь и вовсе затаились, не желая предпринимать каких-либо действий, пока ситуация окончательно не прояснится. Другие — более ловкие, более жадные — напротив, рванули вперед, стремясь отхватить как можно больший кусок пирога и прибрать власть к своим рукам, пока зыбкое положение и неясность правил оставляли им пространство для маневра.

На этом фоне кандидатура Тома Реддла продолжала стремительно набирать поддержку. Харизматичный, умный, образованный, с определенной репутацией и таинственным шармом — он умел говорить то, что люди хотели слышать. Реддл не стеснялся раздавать обещания, уверенно заявляя, что наведет наконец порядок в стране, сократит влияние министерского аппарата, укрепит традиционные институты и восстановит пошатнувшийся авторитет Магической Британии в глазах международного сообщества. Именно он на этот раз считался безусловным фаворитом предвыборной гонки. Том уже практически сел в министерское кресло, и, казалось, лишь чудо могло его остановить.

Чудо звали Миллисента. Миллисента Багнолд. Фигура, которую многие сперва восприняли с удивлением, а кто-то и вовсе с откровенным недоверием. В отличие от Реддла, Миллисента не обладала невероятным животным магнетизмом, она не жонглировала пафосными речами, не блистала на светских раутах и не внушала трепет. Но именно это, по мнению Дамблдора, и делало ее идеальной кандидатурой в сложившейся ситуации: не слишком заметная, но с внутренним стержнем, умеренная, склонная к диалогу и компромиссам, не подверженная крайностям.

Дамблдор выдвинул ее на авансцену стремительно. Он знал, что времени почти не осталось. Реддл, почувствовав вкус победы, усиливал давление, и если не предпринять решительных действий, он мог получить власть официально — со всеми вытекающими последствиями. Альбус не мог этого допустить. Потому что Реддл был не просто амбициозным кандидатом. У него были последователи, деньги, влияние, но главное — идеи. Страшные, выверенные до запятой, обернутые в мантию патриотизма, сдобренные тем, что глупцы называют «порядком», а умные — контролем. Он был человеком, которому Дамблдор противостоял годами. Том Реддл почти победил. Почти. Пока не вмешался Альбус.

Молли Уизли отлично помнила, как решительно Дамблдор принялся за дело, ведь то, на что обычно уходят годы, им нужно было провернуть всего за несколько месяцев: вывести Миллисенту Багнолд в лидеры и помочь ей стать новым Министром магии. Вероятно, у Альбуса изначально был какой-то другой план или другой кандидат, но что-то пошло не так. Иначе оставалась загадкой, почему же директор Хогвартса тянул до последнего и практически позволил консерваторам одержать победу.

То самое собрание Ордена Феникса, положившее начало активной политической кампании в поддержку Багнолд, проходило не в Норе и даже не в одной из знакомых безопасных квартир, что держались под чарами Фиделиуса. На этот раз они встречались в доме одной дамы — Арабеллы Фигг. Когда-то она работала следователем Отдела магического надзора, но потом случилось что-то ужасно неприятное и в одночасье из успешной, подающей надежды волшебницы она превратилась в сквиба. Молли и не думала, что мисс Фигг тоже входит в состав Ордена.

Дамблдор стоял у камина, спиной к собравшимся, глядя на огонь. Наконец он заговорил так негромко, но внушительно, что каждому пришлось чуть податься вперед, чтобы не упустить ни слова.

— Мы стоим у черты, — произнес он. — Не между добром и злом, а между хотя бы иллюзией порядка и концом Магической Британии.

Он обернулся. Лицо его, обычно мягкое, сегодня было жестким, а взгляд — тяжелым и цепким.

— Магия, — медленно продолжил Дамблдор, — великая сила, но куда опаснее — магия человеческого доверия. Она способна возвысить ничтожного и погубить достойного. Именно поэтому мы здесь. Том Реддл, — Альбус не повышал голос, но даже те, кто сидел в дальних углах, почувствовали, как воздух в комнате сгустился, — готовится не к победе, а к захвату. Он формирует собственную беспощадную властную структуру, искусно встроенную в министерский механизм. Его поддерживают те, кто жаждет порядка, но не знают, какую цену им придется за него заплатить. Ему симпатизируют те, кто хочет вновь услышать, что есть «правильная кровь» и «неправильные люди».

Никто не перебивал. Даже Сириус, который обычно позволял себе саркастическое фырканье при каждом упоминании «порядка», сидел молча, нахмурившись.

— Но Том не просто политик. Он — хищник. И если дать ему власть, Магическая Британия перестанет быть нашей страной. Мы не получим порядок — мы получим диктат. Не безопасность, а страх. Не закон — а произвол, замаскированный под волю народа. Том близок к тому, чтобы получить официальную власть, и если он доберется до кресла министра, — Дамблдор сделал эффектную паузу, — никто больше не будет бороться с ним в открытую. Он станет Законом. Он и Темный Лорд с Упивающимися смертью. Давайте называть вещи своими именами — все мы прекрасно знаем, что из себя представляет мистер Реддл. Нас ждут указания, репрессии и чистки. Все, кто хоть как-то не вписываются в его картину мира, — окажутся за пределами системы. Сначала магглорожденные, потом полукровки, потом и вы, — он обвел взглядом чистокровных, — если посмеете не согласиться.

Альбус Дамблдор помолчал, дав членам Ордена обдумать все, что он сказал, а затем продолжил:

— Если Том Реддл получит министерское кресло, это будет не начало нового порядка, как он обещает. Это будет начало конца. Конца для Магической Британии, какой мы ее знаем.

— Что ты предлагаешь, Альбус? — громко спросила Августа Лонгботтом.

— Поддержать Миллисенту Багнолд, — отчетливо произнес Дамблдор.

— И ты думаешь, Багнолд сможет остановить Реддла? — со скепсисом протянул Дедалус Дингл.

— Не она, — покачал головой директор. — Мы. Миллисента Багнолд не идеальна, но она — наш шанс. Ее поддерживает женский электорат, нейтралы, некоторые влиятельные семьи. И мы должны удвоить эту поддержку. Нет, утроить.

Дамблдор прошелся вдоль первого ряда стульев, внимательно и пристально глядя каждому волшебнику в глаза, а затем поднял руку, и в воздухе всплыла магическая схема — имена, должности, связи.

— Что ж, друзья, — продолжил Альбус, — у нас еще есть время, и не все еще потеряно. Давайте посмотрим, что сможет сделать каждый из нас для всеобщего блага.

Маги энергично закивали, всеми способами выражая готовность помочь и поспособствовать во имя и во благо. Впрочем, некоторые члены Ордена Феникса, наоборот, пребывали в глубокой задумчивости, напряженно ожидая собственного задания. Миссис Уизли заметила, что сидящая неподалеку Августа Лонгботтом, по бокам которой устроились Фрэнк и Алиса, с подозрительным прищуром уставилась на развернувшуюся в воздухе схему и явно что-то просчитывала в уме.

— Эдгар, — обратился директор к Бонсу, — ты в курсе политических настроений внутри департамента правопорядка. Твои слова имеют вес. Поддержи кандидатуру Багнолд — не явно, разумеется, а как вариант, к которому склоняются наиболее рассудительные. Перестань упоминать Реддла в нейтральном ключе. Нам нужно изменить саму интонацию в разговорах о нем.

Боунс кивнул, показывая, что все услышал и все сделает. Он вообще был излишне молчаливым, очень редко подавая голос, предпочитая действовать, а не говорить.

— Фабиан, Гидеон, — повернулся он к братьям Пруэтт, — мне нужен разговор с Буттом и мадам Тугвуд. Их поддержка поможет перетянуть часть голосов Визенгамота. Они оба помешаны на стабильности. Убедите их, что Багнолд — это самый стабильный и безопасный кандидат, она не настроена ни на какие радикальные действия.

— Сделаем, — в унисон ответили Пруэтты, переглянувшись.

— Эмерик, — обратился директор к седовласому магу в мантии с нашивкой члена Визенгамота, — ты внесешь предложение о временной комиссии по этике предвыборной кампании. Это даст нам инструмент для проверки финансовых потоков Реддла. Мы не остановим их, но замедлим. Возможно, вытащим что-то грязное.

— Считай, что уже подготовлено, Альбус, — отозвался Эмерик. — На неделе внесу.

— Эмелина, — Дамблдор повернулся к высокой женщине в зеленом, — тебе предстоит тонкая работа. Ты сейчас, насколько я знаю, занята архивами. Доклад, который ты вскоре должна представить, может сослужить неплохую службу. Твои отчеты должны показать, насколько вырос уровень насилия за последний год. Найди способ представить рост количества преступлений так, чтобы следы уходили к тем лицам, которых Реддл, как мы знаем, представляет. Пусть это не будет обвинением — просто констатацией фактов. Статистикой. Цифрами. Найди данные, аценты сделай правильные. Это должно попасть на глаза Совету.

— Хорошо, — Вэнс пожала плечами, — не думаю, что подобрать правильные данные и подвести под них статистику будет сложно.

Альбус Дамблдор кивнул и продолжил:

— Дедалус, у тебя связи в «Пророке». Размести материалы, поднимающие авторитет Багнолд. Не в лоб, а как-нибудь косвенно. «Светлое будущее», «стабильность», «диалог с обществом». Ну, ты знаешь. В помощь себе возьми Марлин. На вас двоих — работа с прессой. Поднимите волну слухов о Реддле. Свяжитесь с журналистами из разных изданий, пусть напишут серию статей с намеками: вопросы о происхождении, странностях, о его юности и прочем.

— А там есть что-то интересное? — удивилась Маккиннон. — В прошлом Реддла, я имею ввиду. У него вроде как кристально чистая репутация.

— Кто знает, девочка моя, кто знает, — пожал плечами Дамблдор. — Вот и посмотрим, что смогут накопать репортеры. Ну а не накопают, так придумают.

— А мы, директор, — не выдержал Джеймс Поттер, — чем займемся мы?

— Друзья, — упреждающе взмахнул рукой Альбус Дамблдор, — со всеми остальными давайте поговорим в индивидуальном порядке, чтобы не растягивать наше собрание. Джеймс, что касается тебя и Лили, мне нужно будет побеседовать с вами как можно скорее, задержитесь, пожалуйста, по завершению общего сбора.

События развивались стремительно. Удивительно, но всем им сообща действительно удалось сдвинуть дело с мертвой точки. По счастью, от самой Молли не требовалось многого, поскольку вряд ли она могла быть сейчас сильно полезна: очередная беременность протекала не так, чтобы хорошо. Впрочем, не нагружал Дамблдор заданиями и Артура. То ли для того, чтобы отвлечь всеобщее внимание от смерти Ориона Блэка и не натолкнуть кого-то шибко умного на то, что убийство произошло при помощи вроде как самого безопасного способа перемещения, — каминной сети, — то ли от того, что супруги Уизли действительно не могли чем-то помочь. Молли и Артур и на собраниях Ордена теперь появлялись нечасто — не приглашали. Однако Молли заметила, что не только они стали персонами нон грата. Куда-то с горизонта пропали супруги Поттеры, а Сириус Блэк растерял все свое веселье и задор и, кажется, заразился паранойей от Грюма: теперь он тщательно следил, чтобы даже фениксовцы не могли понять или отследить ни то, откуда он приходит, ни то, куда направляется.

На фоне всей этой предвыборной гонки как-то совершенно незаметно прошло рождение шестого сына семьи Уизли — Рональда. Он появился на свет 1 марта 1980 года, а всего через три недели после этого радостного события фениксовцы отмечали успех: усилий консерваторов не хватило, чтобы обеспечить своему кандидату победу.

Итак, Миллисента Багнолд, пусть и с минимальным отрывом, но стала новым Министром магии Великобритании. Том Реддл очередной свой провал на выборах принял достойно: поздравил госпожу министра с победой и откланялся, сделав сенсационное заявление, что покидает страну и уезжает перенимать международный опыт.

Молли долго думала об этом. Не потому, что ей был близок Реддл — нет, скорее наоборот. Он всегда вызывал у нее внутреннее неприятие, но сейчас она не могла не признать, что многие из его идей были здравыми. Управление, контроль, прозрачность министерских процедур. Он не скрывал своего отношения к маглорожденных, но и не предлагал ничего радикального — просто другую систему. Жесткую, но работоспособную.

Теперь, когда больше не было ни Ориона Блэка, ни Тома Реддла, а кресло министра заняла Багнолд, позиции консерваторов резко пошатнулись. Дамблдор был рад, Орден ликовал, но, оказалось, что радость была преждевременной. Началась гражданская война. Не официальная, нет. Никто ее не объявлял, просто в один момент в стране снова стало неспокойно. Имя Волдеморта вновь зазвучало в разговорах. Вернее, теперь его можно было называть лишь иносказательно, в противном случае в скором времени можно было ожидать на своем пороге Упивающихся смертью.

Молли Уизли вспоминала, как Орден работал над поддержкой Багнолд, как Дамблдор настаивал, убеждал, направлял. Сколько усилий было потрачено, чтобы не дать Реддлу выиграть. И вот теперь Молли задавалась вопросом: может быть, это было сделано зря? Если Темный Лорд действительно негласно поддерживал консерваторов, то это объясняло и отсутствие нападений в период предвыборной гонки, и относительно спокойное время, когда Том Реддл занимал хорошие позиции в Министерстве. Теперь же ни одного сдерживающего фактора не осталось, и от попыток взять власть бескровно Волдеморт перешел к методам сугубо силовым.

Теперь все происходило быстро. Темный Лорд снова стал угрозой. Упивающиеся смертью могли напасть внезапно, а жертвой мог стать кто угодно. Молли пыталась сообразить, что связывает жертв, по какому принципу происходят нападения, но так ничего и не поняла. Казалось, что Волдеморт просто сошел с ума и так развлекается, потому как не было сделано никаких официальных объявлений, не высказывались никакие требования, а пострадать мог как магглокровка, так и чистокровный в дцатом колене.

Фениксовцы действовали. Собирали сведения, прятали людей, пытались защищать, но все больше было похоже, что они играют в чужую игру, правил которой не знают.

Участие Молли в делах Ордена постепенно сошло на нет. Это никак не обсуждалось, просто однажды она поняла, что новых заданий нет. Сначала поручения от Дамблдора стали приходить все реже, и миссис Уизли подумала, что директор дает ей время прийти в себя после рождения ребенка. Потом задания и вовсе прекратились. Никто ничего ей не объяснял, но в объяснениях и не было нужды — женщина и сама все понимала. Уже давно, еще в самом конце 1979-го, Дамблдор пообещал лично уладить ситуацию с зельеваром. Видимо, уладил.

Жизнь большого семейства Уизли потихоньку перестраивалась на новый лад. То, что раньше отнимало огромное количество времени — работа на Орден — теперь ушло на задний фон. Увы, вместе с поручениями от Дамблдора исчез и источник дохода Молли. Не то, чтобы директор ей что-то платил за варку зелий, но невозможно сделать что-то из ничего, поэтому Альбус вместе со списком требуемых зелий всегда отправлял и мешочек с галлеонами для покупки тех или иных ингредиентов. Сдачу он никогда не требовал обратно, и Молли Уизли считала эти деньги честно заработанными. Немного, но хоть какое-то подспорье. Сейчас же осталась только зарплата Артура, достаточно скромная и совсем не рассчитанная на их большую семью. Если у грудных детей, в целом, не так уж много потребностей, то у малышей — уже больше. Что уж говорить о подростках! Биллу меньше чем через пару лет нужно было уже идти в Хогвартс, и один только список будущих школьных расходов мог довести до головокружения.

Молли считала, пересчитывала, пыталась сократить расходы, но все это было каплей в море. Каплей — особенно на фоне того, что Артур продолжал с азартом скупать маггловскую рухлядь, чинить ее по вечерам в мастерской, обсуждать какие-то новые схемы и планировать все новые покупки непонятного барахла. Супруг не помогал, и, как показал разговор с ним, вообще искренне был удивлен тем фактом, что денег почему-то вдруг не хватает.

— Артур, нам нужно поговорить, — сказала Молли, заходя в мастерскую мужа, где тот предпочитал проводить все свое свободное время.

Он даже не сразу обернулся, продолжая что-то делать над вскрытым корпусом маггловского тостера.

— Артур, — повторила миссис Уизли, закипая.

— Сейчас, сейчас… тут просто контакты какие-то странные… — пробормотал супруг, но все-таки отложил отвертку и выпрямился. — Ну?

— У нас заканчиваются деньги, — произнесла Молли Уизли, глядя ему прямо в глаза. — И это не метафора. Они заканчиваются буквально. Заканчиваются так, что мне скоро придется выбирать: покупать нам еду или оставить без сапог Билла. Повторяю еще раз: мы не справляемся. Деньги заканчиваются. Не «мало». Не «едва хватает». Заканчиваются.

— Но… — Артур Уизли растерянно огляделся, будто где-то тут могли заваляться сундуки с галлеонами. — Мы же как-то жили все это время. Мы же всегда выкручивались. Ты это сама говорила.

— Потому что раньше было проще! — голос Молли чуть дрогнул, но она взяла себя в руки. — Тогда у нас был только Билл, потом Чарли. Маленькие дети не требовали многого. Но, Артур, дети растут. Подготовка Билла к школе, еда, одежда, книги, тренировочные палочки…

Супруг вздохнул, откинувшись на спинку стула.

— Я понимаю. Но мы ведь не бедствуем. У нас есть крыша над головой, еда на столе.

— Пока, — отчеканила Молли. — У нас были мои подработки. Были остатки моего наследства. Были сбережения. Все это ушло. А ты… ты покупаешь эти маггловские безделицы, Артур. Постоянно. На них уходит треть твоей зарплаты, если не больше. Ты хоть когда-нибудь считал? Артур, ты каждый месяц тратишь треть зарплаты на какие-то… переключатели и трансформаторы. Что это вообще?

— Это изолятор, — машинально ответил Артур. — Он нужен для…

— Артур, я не хочу знать, для чего он нужен. Я хочу знать, зачем он тебе нужен, когда у нас пустеет кладовка, а у детей нет даже нормальной одежды.

— Я… — он замялся, — мне это нужно. Ты знаешь, я с трудом сплю. В мастерской… здесь тише. Я не думаю здесь про Ориона.

Молли на мгновение умолкла.

— Послушай, я понимаю, что тебе нужно место, где ничто на тебя не давит и можно отключиться от реальности, — сказала она тише. — Мне тоже. Но у меня такого места нет. Я не могу позволить себе не думать. У меня — дети. Им нужно есть. Им нужно расти. Им нужны учебники, игрушки, хорошая одежда, нормальное детство.

— Я просто пытаюсь как-то… держаться. Ты думаешь, мне легко, Молли?

— Я думаю, нам обоим непросто, — вздохнула женщина. — Но знаешь что? Подумай о семье, Артур.

— Ладно. Я подумаю, — сказал мистер Уизли. — Правда. Подумать — могу.

Молли вышла из сарайчика, громко хлопнув дверью напоследок, кипя от негодования. Дома она подошла к шкафу и достала жестяную коробку с семейными финансами. Там было тревожно пусто.

Молли Уизли казалось, что в «Норе» стало ощутимо тише — не из-за недостатка голосов, наоборот, этого-то здесь было достаточно: плач новорожденного, возня малышей, бесконечные стычки подросших Билла и Чарли заполняли все пространство сполна. Но все равно чувствовалось, что в воздухе разливается какое-то напряжение, как перед грозой.

Деньги продолжали утекать сквозь пальцы, несмотря на все усилия Молли сэкономить и затянувшего метафорический пояс Артура. Последний непростой разговор все-таки принес некоторые результаты, и мистер Уизли стал спускать меньше денег на бесполезное маггловское барахло. Впрочем, доходов по-прежнему отчаянно не хватало. Билл показывал неплохие способности, и с ним нужно было заниматься, готовить его к будущей жизни в целом и Хогвартсу в частности. Если Чарли больше интересовала всякая живность, то Билла — чары, точные науки и их прикладное совмещение. Конечно, какие-то базовые вещи женщина рассказывала детям сама, но для более углубленных занятий требовался репетитор.

У нее самой в детстве были и няни, и гувернеры, которые занимались ее дошкольным воспитанием и образованием. Как правило, все, кто приезжал в Хогвартс, уже имели кое-какие начальные знания, и, конечно, в обязательном порядке должны были уметь читать, писать и считать — иначе как бы дети постигали премудрости, например, того же зельеварения, где нужно было прочитать рецепт, суметь высчитать пропорцию ингредиентов, а после сделать домашнее задание, написав эссе? Те, кто не мог позволить себе нанять гувернера и приходящих учителей, отправляли детей в «дамские» или благотворительные школы. Такие существовали в самых крупных поселениях, и за относительно небольшую плату с детьми там занимались вплоть до отправки в Хогвартс или другую волшебную школу. Конечно, преподавали там только чтение, письмо и арифметику, оставляя тот же этикет, историю и иные важные предметы на откуп родителям, но и этого уже было достаточно, чтобы ребенок не чувствовал себя белой вороной, когда начинал получать основное образование и переходил к изучению волшебства.

Стоимость обучения в такой «дамской» школе, конечно, была значительно меньше, чем у приглашенных учителей, но если ребенок был не один, расходы все равно серьезно били по карману. И это пока только двое старших детей начали учиться, а ведь на следующий год нужно будет отправить на занятия и Перси! Кроме того, детей ведь нужно было еще и доставлять на занятия, и забирать оттуда, а потому дымолетный порошок Уизли закупали прямо-таки в промышленных масштабах.

В сложившихся обстоятельствах Молли сделала то единственное, что могла: начала понемногу распродавать имеющиеся у нее книги. Первой ушла «Полная теория символики защитных чар» — дорогое издание, с толстыми пергаментными страницами и золоченым обрезом — одна из немногих вещей из библиотеки Пруэттов, которая осталась на руках у миссис Уизли. Потом была продана еще одна книга, и еще. Покупатели находились быстро: спрос на специфическую и полезную литературу не падал никогда.

Молли Уизли продавала книги, которые когда-то были куплены ею с надеждой, с упорством, с верой в лучшее. Те, что помогали ей разбираться в родовых чарах, в наследственных проклятьях и темной — чтоб ее! — магии. Теперь с трудом добытые ранее труды уходили один за другим — к коллекционерам, в лавки или к Флетчеру, который помогал избавиться от самых неоднозначных вещей. Знания теперь менялись на галлеоны, которые тут же превращались в одежду детям, в еду, в лекарственные зелья и оплату обучения.

Большое беспокойство Молли доставляли и братья. Вернее, мысли о них. Гидеон и Фабиан, в отличие от Молли, магами были сильными и опытными, а потому Дамблдор не стеснялся привлекать их к боевым операциям, чему те были только рады. Каждый захваченный упиванец — это ниточка, которая, конечно, может и оборваться, а может — вывести на след убийц Пруэттов-старших. Судя по тому, как выглядели братья в последнее время, они явно что-то накопали.

Гидеон и Фабиан стали другими. Они странно шутили, ну, странее обычного, не перебивали друг друга, не подкалывали Артура — сидели с одинаково задумчивыми лицами и явно о чем-то размышляли. Ответы на все задаваемые им вопросы сводились к «потом» и «еще не все ясно». Появлялись братья редко, но если уже приходили, то подолгу оставались в стороне. Молли Уизли знала их всю жизнь, и отлично понимала: они что-то скрывают.

— Ну и долго вы еще будете молчать, как гриффиндорцы на экзамене по зельям? — как-то раз не выдержала она, ставя чашку так, что немного чая выплеснулось на скатерть. — Я все вижу. Вы ходите хмурые, носы книзу, друг с другом перешептываетесь, но при мне — как будто язык проглотили.

Фабиан, не поднимая глаз, пожал плечами:

— Погода у нас нынче такая, знаешь… хмурая. Вот и мы с ней заодно.

— Не вешай мне лапшу на уши, — перебила Молли. — Я знаю вас. Если вы так себя ведете — значит, что-то выяснили. Это… это про родителей?

Гидеон сделал вид, что удивился:

— Молли, откуда вообще такие мысли?

— Не начинай! — воскликнула она. — Вы оба все это время что-то копали. Ходили, искали, спрашивали и допрашивали. Я знаю. Вы думаете, я не замечаю? Я не идиотка. Что вы нашли?

— Молли…

— Не «Молли» мне тут! — повысила голос миссис Уизли. — Выкладывайте, что там у вас?

— Прекрати, — Гидеон откинулся на спинку стула, сцепив руки на животе. — Мы пока не уверены. Все, что у нас есть — пара догадок, несколько странных совпадений и одна безумная теория.

— Ага. Безумная теория, — женщина сдвинула брови. — Как будто в этой стране есть хоть что-то, что не звучит безумно последние лет десять.

— Слушай, — сказал Фабиан, — если мы ошибаемся, ты просто впустую будешь переживать. Мы этого не хотим.

— А если не ошибаетесь? — Молли подошла ближе. — Что тогда? Я снова узнаю последней, да? После того, как все случится, после того как кто-то умрет, после того как…

Фабиан встал, обошел стол и положил руку ей на плечо.

— Лисса, сестренка, послушай, — обратился он к ней так, как называл когда-то давно, — если мы не ошибаемся… то все гораздо хуже, чем мы думали. Но пока — пока! — у нас нет подтверждений. Мы не хотим тебя зря пугать. Мы… просто не уверены.

— Я уже боюсь, — сказала Молли глухо. — Я боюсь давно. И ваш вид только подтверждает, что мне есть чего бояться.

Гидеон тоже встал, потянувшись, как кот, после долгого сидения.

— Мы обещаем: мы все проверим до конца, и если наши догадки подтвердятся — ты узнаешь первой. Но не сейчас.

Женщина посмотрела на них с холодной решимостью.

— Я вас обоих знаю как облупленных. Если вы что-то почувствовали — это не пустое. Будьте осторожны. Я не переживу еще одной внезапной смерти.

— Никто не умрет, — пообещал Фабиан негромко. — Мы все держим под контролем. Все будет хорошо.

Молли Уизли натянуто улыбнулась, но облегчения ей этот разговор почему-то не принес.

Почти все свободные вечера, если миссис Уизли не дергали подросшие дети и хозяйственные заботы, она проводила над еще оставшимися у нее на руках манускриптами: она выписывала из них самое важное и ценное, делая заметки в огромной, заколдованной на бесконечное количество листов, тетради. Главное было не забывать пополнять ее чистым пергаментом в срок.

Проклятье предателей крови — наследственная печать, которую невозможно было просто снять или разорвать, оно не работало, как обычная темная магия. Оно вплеталось в саму суть, в линию рода, в фамильную магию. Казалось, Молли была уже так близка к тому, чтобы очиститься, убрать эту погань с себя и своей семьи, но усилившаяся интуиция била тревогу. Женщина не понимала, с какой стороны ждать беды, но точно знала, что произойдет нечто «эдакое», а потому старалась не радоваться заранее.

Вообще к своей интуиции она относилась с повышенным вниманием. Где-то Молли читала, что у сквибов и слабосилков имеются неплохие способности... не к предвидению, нет, скорее, к предощущению. Вроде как магия хоть как-то старается компенсировать своим проклятым детям то, чего они были лишены. Главное — уметь прислушиваться к себе и обращать внимание на знаки. И Молли Уизли прислушивалась, поскольку полагала, что сейчас она уже по своим магическим ресурсам недалеко ушла от сквибов.

Казалось, все строилось на зыбком фундаменте — стоит дунуть, и рухнет. Последняя беременность далась женщине тяжело, и хоть ребенок родился здоровым, Молли чувствовала: теперь цена стала выше. Получить долгожданного седьмого сына будет очень непросто. Складывалось ощущение, что само проклятие затаилось, приглядываясь, выбирая момент, чтобы нанести сокрушительный удар.

Миссис Уизли не давала покоя мысль: может, она чего-то не учла. Может, проклятие не одно, или у него есть продолжение, или оно связано с чем-то большим, чем просто родовая магия. А может, все действительно пойдет прахом, потому что некоторые вещи нельзя изменить — можно только попытаться выжить, зная, кто ты есть и чего был лишен.

Видимо, интуиция в последнее время надрывалась не зря: Молли в очередной раз поссорилась с мужем. И ссора эта могла иметь далекоидущие последствия.

Погожий, по-летнему теплый вечер выдался обманчиво спокойным. В «Норе» пахло чистотой и отваром из вербены, который Молли варила на ночь для умудрившегося каким-то образом простыть Фреда. К счастью, такую мелочь, как отвар, она по-прежнему могла приготовить самостоятельно, не опасаясь того, что вместо полезного средства получится очередной яд. Женщина занималась стиркой и только что закинула очередную партию пеленок в таз, а затем потянулась к стопке вещей Артура. Снять с них водоотталкивающие чары, замочить, а потом…

Ее рука наткнулась на что-то плотное. Бумага. Пергамент? Молли нащупала в заднем кармане штанов мужа аккуратно сложенный незапечатанный конверт. Сначала она не придала этому значения, — Артур нередко приносил домой всякие мелочи с работы, — но когда взгляд скользнул по заголовку, в груди что-то дрогнуло и противно заныло.

«Гринготтс, филиал №7, Отдел личных вкладов и благотворительных переводов»

Молли Уизли замерла. До того, как она увидела, от кого поступило письмо, женщина и не планировала совать свой нос в чужую корреспонденцию. Она пробежала взглядом по тексту письма. Было оно деловым и предельно коротким:

Уважаемый мистер Уизли,

Подтверждаем ежемесячный перевод в размере 17 галеонов в Фонд Поддержки Магглов, пострадавших от стихийных последствий магии. Следующий взнос будет списан согласно установленному графику.

Она перечитала письмо еще раз. Потом еще.

Сначала пришло недоумение. Затем — холодное, резкое и безжалостное осознание. Артур. Ежемесячно. Втихую. Пока она считала монеты до последнего кната, пока отказывала детям буквально во всем, пока продавала тома, которые собирала с юности — он… он отправлял деньги в какой-то мордредов маггловский фонд.

Молли не сразу поняла, что стоит, смяв злополучное письмо в руках. Сердце колотилось где-то в горле, все внутри будто оборвалось, провалилось вниз, и вместе с этим провалом пришел гнев — такой острый и чистый, что его было не спутать ни с чем.

— Молли? Я дома, — раздался голос Артура со стороны камина. — Что у нас сегодня на ужин? Я голоден ужасно! Представляешь, сегодня мистер Пирс из отдела неправомерного использования…

Она вышла ему навстречу молча. В руке все еще было зажато скомканное письмо. Артур улыбнулся, но замер, едва взгляд упал на знакомый пергамент.

— Артур, — голос миссис Уизли звучал почти спокойно, и от этого становилось еще страшнее. — Это… что?

Он моргнул, попробовав изобразить удивление.

— Это… письмо из Гринготтса, да. Ничего особенного. Просто подтверждение перевода. Я…

— Не ври, — закричала Молли. — Не говори мне, что это «ничего особенного», когда речь идет о семнадцати галеонах в месяц, отправленных невесть куда, в то время как я продаю свои книги, чтобы накормить наших детей!

Артур опешил и поднял руки, как будто отбиваясь.

— Молли, послушай, это же благотворительность. Это важно. Эти фонды помогают людям, магглам, которые… которые пострадали от нашей магии. Мы же не можем просто закрыть глаза…

— Мы?! — она шагнула ближе, держа письмо, как оружие. — Мы?! Артур, у тебя хватает совести говорить про «мы», когда ты тайком сливаешь наши последние сбережения на фонд по спасению магглов, а я последние недели выкручиваюсь, чтобы свести концы с концами?!

— Это мои деньги, Молли. Моя зарплата. Я имею право распоряжаться ей, как считаю нужным. Это мое личное решение. Это не твои… — он осекся, но было поздно.

— Не мои? — в голосе миссис Уизли чувствовалась настоящая ярость. — Не мои — что? Не мои доходы? Не мои проблемы? Может, и вовсе не мое дело?! Артур, да как ты смеешь!

— Молли, — начал он, осторожно присаживаясь на стул, как будто надеялся, что это снизит накал страстей. — Это важные инициативы. Люди страдают. Там есть… проекты по восстановлению маггловских домов, пострадавших от магии. Я… Я просто хочу чувствовать, что делаю что-то правильное.

— Начни с нас, Артур, — сказала миссис Уизли устало. — Попробуй быть правильным хотя бы для своих детей. А потом уже спасай магглов.

Она развернулась и ушла на кухню, так и оставив супруга сидеть на стуле у камина, однако, оказалось, что разговор еще не завершен.

Молли успела немного успокоиться и уже стояла у буфета, аккуратно перебирая книги, которые на днях собиралась отнести в лавку на продажу, когда Артур Уизли, вероятно, наконец подобрал дополнительные контраргументы.

— А ты? — донесся его недовольный голос. — Ты и сама раньше неплохо так тратилась. Помнишь? Книжонки свои покупала пачками. Никто тебе слова не говорил!

Молли резко обернулась. Взгляд у нее был как у оборотня перед прыжком.

— Да, покупала. Потому что тогда я работала. Потому что тогда расходы были в два раза меньше, и у нас не было целой армии детей. И ты тогда, если забыл, тратился на свои железки точно так же.

Миссис Уизли вновь вернулась к своим делам. Она вытащила из стопки очередной том — старое издание «Магические линии крови: история, влияние, коррекция». Обложка была изрядно потрепанной, но книга еще могла уйти за приличные деньги, ведь главное здесь не внешний облик, а содержание, которое было отменным. Она положила том поверх остальных и уже почти собиралась перевязать стопку бечевкой, как вдруг Артур подошел, выдернул книгу из-под ее руки и потряс ею в воздухе, явно собираясь что-то сказать еще.

Из книги выпал сложенный лист пергамента и плавно опустился на пол. Молли замерла: собственные заметки по снятию печати «предательства крови» она узнала тут же. Оставалась недоумевать, каким образом они оказались именно в этой книге. Конечно, это были лишь первые ее записи, а все конечные результаты, равно как и изыскания родителей, давно уже были переписаны в бесконечную тетрадь, но все же…

Артур поднял упавший лист. Он не читал, что там написано, но совершенно точно уловил некоторые слова, которые ему совершенно не понравились: «ритуальная активизация крови», «седьмой сын как замыкающее звено», «разрыв связей с родовым клеймом», «ослабление проклятия предательства».

Он медленно поднял голову.

— Это что, Молли? Что это, я тебя спрашиваю?! Ты, значит, втихую проводишь обряды? На нашей семье? На детях?! Может, решила использовать кого-нибудь из нас как компонент в каком-то ритуале?!

— Не смей, — прошипела миссис Уизли. — Я никого не использую. Я защищаю. Потому что кто-то в этой семье должен это делать.

— Защищаешь? Темными ритуалами? Ты, может, думаешь, что я совсем дурак и ничего не понимаю? Да от тех книг, что ты понапритаскивала в наш дом, за милю несет темной магией, старыми замшелыми традициями и кровью! Что ты вообще копаешься в этих помойках?! Что ты хочешь в них найти? — рявкнул Артур Уизли, потрясая книгой, как уликой. — Здесь нет ничего, кроме мракобесия! Или ты опять про твое мифическое проклятье «предателей крови»? Мы с тобой это обсуждали неоднократно, и я в сотый раз тебе говорю, что это все бредни. Я ничего такого в себе не замечаю, каким был, таким и остался! Это просто слухи, которые распускали и продолжают распускать Малфои. Что до твоих неудач в магии… Ты никогда не думала, что возможно, просто проблема в тебе? В тебе, а не в несуществующей печати! Это все твои братцы тебе в голову вбили всякую чушь?

— Не трогай моих братьев, — Молли подошла ближе, почти впритык. — Проклятье реально существует. И не тебе судить, что «темное», а что — необходимое. Я всю жизнь хожу по лезвию — с этим проклятьем, с этим родом, с этим клеймом. И если я нашла способ…

— Это бред! — перебил Артур, сверкая глазами. — Ты говоришь, как эти реддловские выкормыши, которых мы с тобой столько лет презирали. Они — про «чистую кровь», ты — про «предательство крови». Какая, к Мордреду, разница?!

Он швырнул книгу в камин.

Молли только и успела, что вскрикнуть — тяжелый том с силой влетел в огонь, и уже через несколько секунд его обложка вспыхнула.

— Что ты… — она метнулась к камину, но было поздно. Пламя лизало страницы, поднимая в воздух дым с резким запахом пыли, старых чар и паленой кожи.

— Я тебя не узнаю, — тихо сказал Артур, отступая к двери. — Все это время я думал… Но, видимо, я ошибался, — он посмотрел на нее, как на чужую. — Ты предала сама себя, наши принципы, наши убеждения. Однако ты моя жена, и я тебя прощаю. Только потому, что люблю. Но если еще раз… Еще раз я найду хоть намек на все это — на ритуалы, на эту… тьму — будешь сама по себе.

Он вышел, хлопнув дверью так, что в шкафу зазвенела посуда. Молли осталась стоять, глядя, как в пламени догорает старая книга.

Весна 1981‑го выдалась ранней и странно тихой, но за привычными домашними хлопотами Молли ощущала едва уловимое дрожание воздуха — словно вокруг все время была натянута тонкая струна.

Одни дни тянулись вязко, как расплавленный воск, другие проносились, как будто кто-то случайно перемотал пленку. Миссис Уизли жила внутри этого сломанного механизма, отсчитывая не часы, а ритмы, по которым двигалась ее жизнь: утром казалось, что полдень никогда не настанет, а к вечеру вдруг выяснялось, что солнце уже за холмом и пора укладывать малышей. Времени то не хватало, то становилось слишком много, и оба состояния одинаково изматывали.

Та самая ссора с Артуром — жаркая, режущая, со сказанными в запале словами и горящей в камине книгой — осталась позади, но от нее, как от скола на стекле, расходились трещины. Муж почти не поднимал глаз, подолгу пропадал в мастерской, возвращался поздно, пахнущий холодным железом и маггловским маслом. Говорили они теперь тоже осторожно, словно боялись снова задеть друг друга и стать по-настоящему чужими людьми. И больше не касались запретных тем — книг, ритуалов, потраченных галлеонов.

Молли держалась за рутину. Каждое утро, когда остальные еще спали, она поднималась на чердак, стелила старое одеяло и, сидя на коленях, раскладывала принадлежности для обряда — маленький серебряный нож, мерный стаканчик, порошок из особых трав, записки‑подсказки. Из самого темного угла за ней молчаливо наблюдал Упырь.

Все происходило практически бесшумно. В этих тихих ежедневных ритуалах не было ничего зловещего: просто работа с древней родовой магией. Все отточено до автоматизма: действия, слова и даже мысли. Женщина не задавалась больше вопросами, «зачем» и «что если». Она знала: осталось немного. Один шаг. Один ребенок.

Беременность протекала неожиданно легко. Докучали мелочи — ноющие суставы, привычная усталость, — однако тяжелой вялости, что преследовала ее раньше, не было. Иногда Молли Уизли думала: может, это знак, что наконец‑то все идет правильно? Старшие ребята замечали перемены в доме, но никто не задавал лишних вопросов. Билл возился с Роном, Чарли — с какой-то живностью. Перси, едва научившийся складывать слоги и медленно читать простые слова, стал чаще сидеть за книгами.

Дамблдор не появлялся. С совами из Хогвартса приходили редкие, почти формальные письма — ни намека на старые поручения. Война с Волдемортом будто прошла стороной: все битвы, тревоги, громкие лозунги и призывы — это все было где‑то далеко, не в Норе. Тревожная тишина пугала сильнее внезапных новостей, но супругов Уизли будто отстранили ото всех дел, не давая ни крупицы лишней информации. Чем была вызвана такая немилость оставалась загадкой. Впрочем, как думалось Молли, оно и к лучшему.

Гидеон и Фабиан были рядом. Они заезжали несколько раз, привозили гостинцы для детей. Живые, спокойные. Иногда — чересчур молчаливые, а порой, наоборот, излишне веселые. Женщина видела: за улыбками прячется напряжение, но на расспросы они по‑прежнему отвечали уклончиво: «Скоро все станет ясно. Подожди, Лисса». Впрочем, на удивление, Молли это не тревожило. Ей бы насесть на братцев посильнее, да выпытать все или и вовсе запретить лезть куда бы то ни было, но впервые за долгое время у нее не было сил вмешиваться в чужие дела. Все сосредоточилось на одном.

Она часто смотрела в окно. Время словно сворачивалось вокруг нее в спираль. Молли Уизли чувствовала себя мухой, увязшей в паутине: все уже предрешено, и ей остается только ждать, пока норны закончат плести свой узор.

Проклятье было рядом. Женщина чувствовала его, ощущала, как жар в груди или тень за плечом. Но чувствовала она и другое — конец. Край. Финишную черту. Если все пройдет правильно… если все произойдет, как нужно… До завершения цикла ритуалов — один шаг. Осталось дождаться рождения ребенка, седьмого сына, после чего она замкнет круг, разорвет печать и, наконец, выдохнет. И, возможно, на этом все и закончится. Не только беременность, не только долгое блуждание впотьмах в поисках решения, но и сама она — прежняя Молли — закончится. Останется кто-то другой. Чистый. Свободный.

Или не останется никого.

Все завершилось неожиданно: 11 августа 1981 года Молли Уизли впервые взяла на руки своего седьмого ребенка. Девочку.

Молли смотрела на своего ребенка — на свою дочь! — и не знала, что чувствует. Внутри будто бы образовалась пустота, а в мыслях — вакуум. Многие месяцы расчетов, сорок два обряда, тринадцать контрольных отметок — и все насмарку. «Девочка» не укладывалась ни в один рабочий вариант.

Артур Уизли, в свою очередь, был горд до невозможности. Он, совершенно ошалевший от радости, бегал по палате Святого Мунго, размахивал руками и тихо, чтобы не разбудить любимую дочурку, повторял взахлеб:

— Гляди, Молли, какая красотка! Рыжие пушинки, прямой носик — ну просто вылитая ты!

Женщина тупо кивала, продолжая смотреть на малышку в своих руках. Мысли никак не хотели складываться в слова. Только одна звучала яснее других: все рухнуло.

— Девочка, Молли… Девочка! Ты представляешь? Такая крошка… — продолжал Артур, не замечая молчания супруги. — Я всю жизнь мечтал о дочери, правда. Все эти мальчишки — ну, замечательные, конечно, но девочка… это совсем другое. Она особенная.

Молли слушала, не двигаясь. Она никак не могла понять: как же так получилось, что вместо ожидаемого седьмого сына на свет появилась дочь. Беременность прошла ровно. Колдомедики говорили — будет мальчик. Все ритуалы были соблюдены. Каждый ее шаг был четко выверен и просчитан — все по книге! Все, как велено. В таком ответственном деле никто не полагается на волю случая, и, конечно, миссис Уизли тоже подстраховалась: некоторые из проводимых ритуалов были направлены именно на то, чтобы получить ребенка нужного пола! Не такое уж и редкое дело. Правда, обычно поступают наоборот: проводят ритуалы для того, чтобы гарантированно родился мальчик-наследник.

— Ты не поверишь, — вдруг добавил Артур Уизли, почесывая затылок, — но после нашей ссоры… ну, той, с книгой… я как-то… э-э… ну… перепугался. Не за тебя — за нас. Подумал, что ты слишком увлеклась этими… э‑э… старородовыми штучками. Я же не хотел конфликта, пойми. Хотел гармонии, чтобы все было у нас с тобой, как раньше. Как тогда, когда мы только переехали в наш домик. Помнишь, какими мы были? В общем… — он рассмеялся неловко. — Я, может, тоже там пару обрядиков провел. Никакой ереси, не подумай, ни-ни! Порылся в архивах Отдела, у старины Огдена спросил еще… да и нашел парочку совсем светлых, простеньких ритуалов на благополучие семьи. Без крови и прочих ужасов.

Молли резко повернула к нему голову. Мужчина, не заметив, продолжал с прежней немного дурашливой интонацией:

— Ну, знаешь, вроде «защиты семейного гнезда», «уравновешивания энергии» и что-то там еще. Не знаю, подействовало ли, или просто Мерлин сжалился, но вот же результат! Наша девочка. Разве это не прекрасно?

Молли Уизли медленно отвела взгляд. Вот он, ответ на ее незаданные вопросы: супруг вмешался. С грацией пятинога он вклинился в ее четко выстроенную схему ритуалов, сломал ее и даже не понял, что сделал. И все пошло не туда. Вся тонкая структура, которую она плела месяцами, рассыпалась от случайного прикосновения. Последний шаг — и все рухнуло.

Сказать что-то? Рассказать о своих ритуалах? О годах подготовки, о магии, которую она вытягивала из себя, из крови рода, из древних знаков? Нет. Нельзя. Не после того, как он сказал «будешь сама». Не сейчас, когда у нее — семеро детей, угасающая магия и ни малейшего понимания, что делать дальше.

— Прекрасно, — наконец ответила она мужу, который явно напряженно ждал ответа. — Конечно.

Артур облегченно вздохнул и поцеловал жену в висок.

— Я знал, что ты поймешь. Не хотел, чтобы это потом как-нибудь вскрылось и встало между нами. Ты ведь не против, что я… ну, попробовал? Светлые ритуалы, дорогая, ни капли темного.

— Все хорошо, Артур, — тихо ответила Молли. — Главное, что девочка здорова.

Впрочем, у женщины все еще оставалась надежда. Надежда на то, что если родить еще одного ребенка — сына! обязательно сына! — комплекс ритуалов все же сработает. Да, это будет ее восьмой ребенок, но сын-то — именно седьмой!

«Вполне вероятно, — судорожно думала Молли, — такой подход тоже принесет нужный результат, просто надо будет все тщательно просчитать и скорректировать».

Корректировать и пересчитывать, впрочем, ничего не пришлось.

Колдомедик в отделении Мунго был вежлив до безупречности, но слова его звучали абсолютно безжалостно.

— Миссис Уизли, да, ситуации бывают разные, но семь здоровых волшебных детей — это предел, за которым организм просто отказывает. Все каналы, сосуды, магическое ядро — все истощено. Новая беременность станет угрозой не только ребенку, но и вам, без всяких «может быть». Я обязан сообщить: дальнейшие попытки почти наверняка завершатся летально.

Пока целитель перечислял риски, Молли смотрела в пол и считала вдохи.

— Ваш случай и так очень необычный, миссис Уизли, — внезапно прервался колдомедик, вероятно, что-то понимая по ее взгляду. Голос у него был вежливый, ровный, даже с оттенком восхищения. — Семь детей — и все с активной магической матрицей. Это большая редкость. Потрясающая даже. Вы ведь знаете, у большинства чистокровных семей к третьему ребенку уже начинаются осложнения. А тут… семеро.

Он посмотрел на нее поверх очков, будто ждал, что она гордо кивнет. Скажет: «Да, мол, знаю. У нас сильная кровь». Но Молли ничего не ответила, и поэтому целитель продолжил сам:

— Вы, если позволите, для медицины — исключение. А если выразиться чуть более ясно и по-человечески — героиня.

«Не геройства мне надо, — подумала миссис Уизли. — Мне надо было еще одного сына. Последнего».

После выписки Молли шла к камину как во сне. Пальцы крепко сжимали медкарту, а в голове все крутилось одно и то же: конец, другого пути нет.

Проклятье осталось. Единственный рабочий‑хотя‑бы‑в‑теории путь был закрыт. Годы поисков дали лишь единственную схему разрыва проклятья — и она опиралась на седьмого сына. Теперь все знания, записи и схемы ритуалов на старом пергаменте стали бесполезными символами. Все, что она успела собрать, можно было просто сжечь в камине.

Вечером, укладывая дочь, Молли сидела рядом и наблюдала, как маленькая ладошка крепко держится за одеяло. Девочка не умела читать мысли, но будто чувствовала тревогу матери: морщила носик, тянулась ближе. Женщина погладила мягкие волосики и шепнула:

— Все хорошо, милая. Мы справимся.

Слова прозвучали уверенно, однако в груди было ощущение пустого колодца: дна не видно, воды нет, а из темноты поднимается только усталое эхо.

Она вышла из комнаты, закрыла дверь детской и оперлась спиной о стену. Проклятье «предателей крови» продолжало незримо тянуть силу, и остановить этот отток было нечем. Она уже чувствовала, как палочка тяжелеет в руке, как любое магическое действие требуют все больше усилий, а каждый простейший Люмос заканчивается болью в висках.

Магия, кровь, обряды — все это оказалось сильнее ее воли. А воли у нее было много. Молли Уизли не просила власти и не жаждала славы, она просто хотела освободиться — от проклятья, от клейма, от теней прошлого, от чужих пересудов. Но теперь знала: больше судорожно искать решение она не будет. Если за все это время она нашла только один путь — и тот оказался для нее закрыт — значит, другой не появится. И не потому что нет книги, которая все объяснит. А потому что это и было ее испытанием. И она его не прошла.

Из гостиной послышался смех близнецов, серьезный голосок Перси и спокойное бормотание Артура. Жизнь продолжалась. Миссис Уизли сжала кулаки и выдохнула.

— Ладно, — сказала она пустому коридору. — Значит, будем жить так.

Никаких обрядов, никаких великих планов. Только дом, дети и то крошечное пламя магии, что еще оставалось. Этого должно хватить. Хотя бы до тех пор, пока ее малышка не отправится в Хогвартс.

В большой семье чувства редко распределяются строго поровну. Молли никогда не питала иллюзий насчет родительской беспристрастности: ни тогда, когда сама еще была мисс Пруэтт, ни теперь, в бытность миссис Уизли. Ее отец, при всей строгости, мягче говорил с ней, чем с братьями. Он учил ее хитрым заклинаниям и позволял смотреть, как работает, закрывшись ото всех — кроме нее — в своем кабинете. То, что не дозволялось ни Гидеону, ни Фабиану для их сестры было в порядке вещей. Мама же, наоборот, души не чаяла в Гидеоне, всегда отличая его от брата-близнеца.

Молли много лет пыталась жить иначе и обманывала себя, повторяя, что любит всех своих детей одинаково. Она и вправду старалась: каждому — по сказке на ночь, по новой мантии, по пирогу с инициалами на корочке. Она стремилась относиться ко всем детям равнозначно: одинаково кормить, обнимать, ругать, радоваться успехам. Это получалось, но не до конца. Не потому что кто-то из них был хуже или лучше, а просто потому, что сердце все решало самостоятельно, вне зависимости от решения ее воли или разума.

Сначала особое место занимали Билл и Чарли. Они застали мать в те времена, когда она могла уделять им все силы и все внимание: с ними она училась родительству, в них вкладывала первые мечты. Их успехи и неудачи были ее собственными. Она боялась сделать хоть одну ошибку, а потому включилась в процесс воспитания с невероятным энтузиазмом. Кроме того, на тот момент женщина еще не осознавала, что проклята, а потому ничто не омрачало радость материнства. Младшие же… Рон, близнецы, Перси — у каждого из них было свое особенное место, и — видит Мерлин! — Молли любила каждого из них, но несколько иначе.

А потом появилась она.

Девочка.

Не долгожданный седьмой сын, а дочь. Словно насмешка над ее усилиями, над годами подготовки. Казалось бы, она должна была чувствовать разочарование, злость, растерянность. И в первые часы — чувствовала. Что‑то схлопнулось внутри, когда колдомедик произнес: девочка. Но прошло немного времени. День. Другой. И вдруг Молли Уизли поняла, что не может оторвать от дочери взгляд. В этой малышке было все: неисполненные мечты и обманутые ожидания, но была и абсолютная, чистая, невозможная любовь.

Она назвала ее Джиневрой. В память о былой себе — Молиссии Вирджинии. В память о собственном имени, которое когда‑то носила, пока не стала просто «Молли».

«Джинни», — ласково сказала женщина, и девочка, будто услышав и одобрив, заулыбалась. В этом имени сплелись старое и новое, память о том, кем когда-то была Молли, и надежда на то, кем сможет стать ее дочь.

Сыновья росли, и миссис Уизли продолжала заботиться о каждом, как умела, но внутренне теперь всегда тянулась именно к Джиневре. Она ловила себя на том, что просыпается ночью не от детского плача, а чтобы убедиться: маленькая Джинни дышит ровно. Что перед любой покупкой первым делом думает, не понадобится ли Джинни что‑то особенное.

Женщина боялась этого различия, боялась, что дети заметят. Но ничего не могла с собой поделать. Любовь к дочери не вытеснила привязанности к сыновьям — просто была иного рода. Яркая, острая, почти болезненная, она ощущалась на каком-то другом, глубинном уровне.

Джинни стала ее личным доказательством: даже на обломках разрушенных планов может вырасти нечто прекрасное. С каждым днем, с каждым детским лепетом, взглядом, ухмылкой, Молли понимала: пусть ритуал не сработал, пусть родовое проклятье осталось, пусть магия ослабевала — у нее теперь была Джиневра. Ее маленькая королева Гвиневера, ради которой она все равно выстроит заново свой мир. И эта ее безумная любовь казалась достаточным основанием, чтобы продолжать идти вперед, шаг за шагом, пока хватит сил.

Нора тонула в потоках дождя: на крыльцо было не выйти из-за косых струй, с которыми не справлялись даже чары сухости, а в небольшом огородике, буквально плавая на поверхности огромных луж, мокли тыквы. Миссис Уизли качала головой: это был первый год, когда удалось вырастить что-то помимо проклятущего редиса, но если ливень не прекратится в ближайшее время, то и с этим урожаем можно будет распрощаться. Октябрь 1981 года выдался отвратительно мокрым и промозглым.

Молли успела уложить младших детей и собиралась поставить на плиту чайник, когда в камине вспыхнуло изумрудное пламя. Вид вывалившегося оттуда Аластора Грюма, пришедшего без предварительной договоренности, не сулил ничего хорошего.

Молли Уизли знала. До того, как он успел открыть рот. Знала с того момента, как только увидела его — сгорбленного, в темном плаще, с шаркающим шагом и с таким выражением лица, от которого хотелось отвернуться. Он постоял, цепко оглядывая каждый угол, будто ища невидимую опасность, и только потом тихо выдохнул:

— Слушай, Молли… мне жаль. Гидеон и Фабиан погибли.

Грюм не сделал ни паузы, ни предисловий. Только снял с головы мокрую насквозь шляпу, с которой на дощатый кухонный пол падали крупные капли, и опустил взгляд.

Миссис Уизли не сразу поняла, что перестала дышать. В ушах нарастал неприятный гул.

— Как… — голос сорвался, и она проглотила сухой ком, образовавшийся в горле. — Как это случилось?

— Упиванцы, — коротко ответил мужчина. — Долохова мы взяли. Поздно, конечно, но взяли. Он один из тех, кто был там.

Молли все еще стояла в дверном проеме, отделявшем кухню от гостиной, и держалась за косяк, ощущая будто дом вдруг начал крениться.

— Их было пятеро, — добавил Аластор. — Против двоих. Пятеро. А они держались до последнего. До конца. Как герои.

Грюм протянул ей два потертых жетона‑медальона, которые носили братья, а до них — многие и многие поколения мужчин рода Пруэтт. Металл был теплым, как живая кожа. Молли провела пальцем по выцарапанной букве «П».

— Я понимаю, — сказал мужчина. — Не те слова. Сейчас вообще нет правильных слов, но просто знай: они дрались, как берсерки. Не отступили.

Молли кивнула. Один раз. Потом еще и еще. Не потому что соглашалась — просто не могла найти, что ответить.

Грюм ушел почти сразу. Сказал, что надо быть в Министерстве. Что Орден передаст официальное извещение, что ей помогут с похоронами, что она всегда может рассчитывать на помощь и поддержку любого фениксовца и его лично.

— Послушай, Молли, — добавил Аластор Грюм перед тем, как уйти, — смотри в оба. Скажи, если понадобится охрана или заметишь что-то подозрительное. Долохов заперт в камерах аврората и со дня на день, сразу после суда, поедет обживать Азкабан, но у упиванцев долгая память, и все знают, чья ты сестра.

Когда зеленое пламя взметнулось за спиной Грюма, и он пропал где-то в недрах каминной транспортной сети, в доме стало слишком тихо. Миссис Уизли не плакала. Сначала — нет. Сначала она просто стояла посреди кухни, и все вокруг казалось ей неправильным: миска с яблоками, перевернутая чашка, крошечный носок, лежавший под табуретом. Все это вдруг стало ощущаться каким‑то чужим.

Потом пришли воспоминания. Как Гидеон выговаривал ей за то, что она читала ночью при тусклом свете Люмоса и портила себе зрение. Как Фабиан таскал в детстве ее тетради и рисовал в них глупости. Как оба они — шумные и упрямые — всегда были рядом. А теперь не будут.

А еще вспомнился их последний визит. Их лица, неловкие фразы, молчание. И обещание: если подтвердится — расскажем. Они так ничего и не рассказали.

Молли не знала, как она тогда осталась в здравом рассудке. Все происходило будто не с ней. День за днем — похороны, письма, соболезнования, формальные речи и шепотки за спиной. Она помнила каждую мелочь и в то же время — ничего. Все лица сливались в одно серое пятно, а слова звучали как сквозь вату. Мир стал чужим для нее, а она — чужая для мира.

Она не лгала, когда говорила братьям, что их гибель может и не пережить. Сколько бы всяких глупостей она ни натворила в своей жизни, но к семье — к Пруэттам! — она была привязана чрезвычайно сильно. Не повлияло на это ни отречение отца, ни молчание матери. Казалось, что тогда, когда ее отрезали от рода, она поняла, насколько ей было важно быть его частью.

Если бы не Джинни — ее надежда, гордость и боль — Молли Уизли могла бы и не выплыть из того депрессивного состояния и отрицания действительности, в которое погрузилась сразу после того, как узнала о смерти Гидеона и Фабиана. Сильнее всего ее угнетал тот факт, что если бы не она, то все могло бы закончиться иначе. Благополучно. Ведь именно на ней лежит ответственность за то, что братья вступили в Орден Феникса, и именно она косвенно причастна к гибели своей семьи. Можно ли простить себя за то, что уже не исправишь?

Молли цеплялась за любовь к дочери, как за веревку, вытаскивающую ее из болота тягостных размышлений.

А потом был суд.

Антонина Долохова привели закованным по рукам и ногам. Высокий, широкоплечий, с резкими чертами лица — он был совсем не таким, как Молли представлялось. Он не был зверем. Он был человеком. Взрослым, сильным, спокойным. Долохов стоял, скрестив на груди руки, закованные в кандалы, и выглядел так, будто бы это он тут судья.

Миссис Уизли сидела в первом ряду, всего в нескольких шагах от убийцы своих братьев, и нервно комкала в одной руке платок, — она вышивала на нем инициалы Фабиана, пока ждала начала заседания, но так и не закончила, поэтому по краю ткани некрасиво топорщились кроваво‑красные нитки, — а во второй сжимала палочку. Молли пришла на суд не из любопытства и даже не для того, чтобы увидеть торжество справедливости — каким бы ни был вердикт Визенгамота, этого явно будет недостаточно! Молли пришла с намерением добиться собственной правды и наконец успокоиться.

За последнее десятилетие она неплохо так поднаторела в различных пакостных заклинаниях и мерзких проклятьях. А потому, если бы ей только выдался шанс застать Долохова без аврорской и судебной защиты, она смогла бы шепнуть несколько слов. Молли Уизли хотела, чтобы он жил. Долго. И мучился. До последнего вздоха. Ей казалось, что дементоры Азкабана — это лишь малая плата и несоразмерная кара. Если же возможности проклясть мерзкого убийцу ей бы так и не представилось, то она хотела хотя бы посмотреть ему в глаза.

Он, впрочем, успел первым.

Когда Антонина Долохова подвели к подиуму, на котором стояло знаменитое кресло с цепями для особо опасных преступников, он обвел зал быстрым, почти хищным взглядом. И вдруг — остановился на Молли. Лицо его дернулось, будто бы он ее узнал. Женщина ощутила, как ладони ее становятся влажными.

— Это не я, Пруэтт, — громко и четко сказал он, прежде чем авроры успели накинуть купол тишины — время для речи обвиняемого еще не пришло. — Я не убивал их. Богом клянусь!

А потом — перекрестился.

Молли оцепенела. Не могла понять, почему это произвело на нее такое впечатление. Но что-то в его голосе, в лице, в этом странном, неуместном для волшебника жесте — было по-настоящему убедительным. Неподдельным. Это не была попытка оправдаться. Он просто сказал — и все.

Суд больше напоминал фарс. Слово Долохову так и не дали, как и не допросили под сывороткой правды. Вообще было похоже, что приговор был вынесен еще до заседания: настолько коротким и никчемным оно было. Волшебнику светил пожизненный срок в Азкабане.

Долохова увели. Он не оглянулся напоследок, но в памяти Молли остались его слова и тяжелый, усталый взгляд. Женщина сидела, смотрела, как его уводят, и чувствовала себя опустошенной. Потому что если он действительно не убивал — тогда кто?

Впрочем, этот вопрос, как и многие другие, остался без ответа.

Ночь с 31 октября на 1 ноября 1981‑го в Норе выдалась беспокойной. Миссис Уизли еще не успела отойти ото всех трагических событий месяца, а потому, когда в воздухе внезапно начали возникать серебристые фигуры патронусов, она не ждала хороших новостей. Молли была рада ошибиться: вести оказались ошеломительные.

Патронус Дедалуса Дингла появился первым — сияющий, прыгающий заяц, который носился по кухне с воплем: «Он исчез, Молли! Пропал! Все кончено!» За ним материализовалась кошка Минервы. Ее послание было несколько суховатым, но в разы более понятным, потому что от сообщения Дингла и Молли, и Артур пребывали в недоумении. Кошка вальяжно потянулась, покрутилась немного и произнесла: «Директор Дамблдор подтвердил: Темный Лорд пал. Пропал в доме Поттеров».

Супруги Уизли, которые в последнее время были словно отстранены от дел Ордена, удивленно переглянулись: как пал? И причем здесь Поттеры? Немного прояснилось все только спустя пару часов, когда несмотря на позднее время, в окно влетела потрепанная и явно ошалевшая сова с экстренным выпуском «Пророка». На передовице плясали огромные буквы: «ТЕМНЫЙ ЛОРД ИСЧЕЗ! ГАРРИ ПОТТЕР — МАЛЬЧИК-КОТОРЫЙ-ВЫЖИЛ — СПАС МАГИЧЕСКУЮ БРИТАНИЮ».

Молли застыла с газетой в руках и почему-то не чувствовала ликования. Новости не укладывались у нее в голове. Война — закончилась? Просто так? За одну ночь? Потому что полуторагодовалый Гарри Поттер уничтожил… уничтожил?! — величайшего темного мага столетия?

Абсурд.

Статья пестрела высказанными наспех версиями: защитное древнее заклятие Лили Поттер, отраженное смертельное проклятие, «особый дар любви», божественное вмешательство и еще огромное количество всяких нелепых вариантов. Сама мысль, что кровавая война закончилась так просто, казалась Молли гротескной.

«Гидеона и Фабиана это не вернет, — шепнуло внутри что-то злое. — Ни братьев, ни родителей, ни десятков других хороших людей».

В начале ноября штаб Ордена вновь наполнился его членами. На удивление, супруги Уизли тоже вновь оказались в числе приглашенных. В достаточно большой комнате было многолюдно, но Молли, которая пришла практически последней, не видела многих знакомых лиц. Отсутствовала вся четверка «Мародеров», что было и понятно, не было всех Лонгботтомов и хохотушки Маккинон, не видела миссис Уизли нигде и примечательной мантии Эдгара Боунса.

В зале царила негромкая суета — люди обнимались, перешептывались, кто‑то уже успел налить себе чай. Дамблдор стоял у стола, положив ладони на старую карту Британии, и ждал, пока стихнут разговоры. Когда помещение наполнилось тишиной, он заговорил тем же тоном, каким когда‑то объявлял рождественские ужины в Хогвартсе — спокойным и теплым.

— Друзья, — начал он, — мы стали свидетелями события, которому еще будут давать имена и определения историки и журналисты. Но мы здесь знаем главное: Темный Лорд пал. Пал той ночью в Годриковой Лощине. Его поражение — заслуга многих, но решающую роль сыграла семья Поттеров.

Он сделал паузу, а затем продолжил.

— Джеймс и Лили отдали свои жизни, чтобы защитить сына. Они не бежали и не прятались. Они знали, что на них возложена ответственная миссия, и выполнили ее. Пророчество, о котором многие догадывались и немногие знали, гласило: их сын, Гарри, станет победителем. Так и случилось. Механизм пророчества — дело тонкое, а потому сегодня речь не об этом, но знайте: хоть бой и был неравным, исход его все равно был предрешен. С того самого момента, как пророчество было произнесено, все шло к этой ночи. Мальчик выжил, как бы это ни казалось странным, но здесь нет ни чуда, ни случайности. Это — исполнение воли самой Магии. Ей было угодно, чтобы именно юный Поттер был тем единственным, кто сможет одолеть зло, и именно так все и произошло.

Люди переглядывались друг с другом. Очевидно, не только для Молли Уизли стала сюрпризом личность победителя. Подумать только: ребенок, который и говорить-то еще не научился, — герой! Однако, если существовало истинное пророчество, то это объясняло все. Спорить с решением самой Магии — бесполезно. Это женщина знала по себе.

— К сожалению, — продолжил Дамблдор, — радость победы омрачена новыми потерями. В ночь после падения Волдеморта семейство Лестрейнджей напало на дом Лонгботтомов. Фрэнк и Алиса не пережили пыток. Пусть физически они и живы, но разум утрачен безвозвратно. Их сын, Невилл, спасен Августой Лонгботтом и находится под ее защитой.

Он выдержал короткую паузу — ровно такую, чтобы присутствующие успели все осознать. Плечи Минервы дрогнули, Эммелина Вэнс невольно привстала.

— Убийцы схвачены, — добавил директор. — Предстоит суд. Вернее — суды. Многие из тех, что успели показать свое истинное лицо, будут наказаны. Я не скажу вам: «радуйтесь», потому как наша победа далась ценой, которая никогда не покажется справедливой. Но я скажу: цените мир, пока он есть. Берегите тех, кто остался рядом. Мы еще будем разбираться с последствиями — с остатками сил Волдеморта, с судами над ними, с сиротами и со многим другим. Наша работа пока не завершена.

Альбус Дамблдор внимательно оглядел собравшихся.

— Помнить о погибших — наш долг. Но и жить ради живых — тоже. Надеюсь, я могу рассчитывать на ваше участие в новом, мирном деле: помогать семьям и восстанавливать разрушенное. Я верю, что когда в том возникнет необходимость, вы снова, как и сейчас, придете на помощь всем людям, нуждающимся в помощи.

Он сделал вдох, будто хотел сказать еще что‑то личное, но остановился.

— Благодарю вас всех. За храбрость. За верность. За то, что вы здесь.

После громкого ноябрьского «Конец! Победа!» жизнь не выправилась сразу и вдруг. На заседаниях Визенгамота по-прежнему спорили, но уже не о войне, а о том, кому достанутся опустевшие кресла древних домов. Газеты почти ежедневно публиковали списки все новых и новых арестантов: Лестрейнджи, Мальсиберы, Розье, Кэрроу  — те, кто еще вчера был уважаем и находился при власти, теперь отбывали пожизненные сроки в Азкабане. Доказательства? Чаще всего — темная метка. Иногда, впрочем, не нужна была и она. Достаточно было совпадения, намека, старой фотографии, и дементоры получали все новые души.

Азкабан наполнялся быстро. Слишком быстро.

Люциуса Малфоя отправили в тюрьму под конец осени, и Артур сиял так, будто в этом была его заслуга. Таким довольным Молли не видела супруга давно. Пожалуй, с тех пор, как он когда-то притащил домой свой первый тостер, немного доработал, чтобы тот мог обходиться без электричества простецов, и заставил весь вечер всех наблюдать, как тот «чудесным образом» подрумянивает хлеб.

— Представляешь, Молли, Люциуса Малфоя упрятали в Азкабан! — с воодушевлением сообщил мистер Уизли, закатив глаза. — Люциуса! С его связями, с его манерой нос задирать — и все туда же, к дементорам. Это ли не справедливость? Эх, жаль отец не дожил!

Он ходил по кухне, расписывая подробности: кто давал показания, как его поймали, как тот, вроде бы, пытался выкрутиться. Молли слушала рассеянно, помешивая суп. Она не разделяла его восторга. Люциус ей никогда не был близок, а если уж быть совершенно честной, то и вовсе был неприятен, но и азкабанская камера, куда отправляли теперь с такой легкостью, не казалась ей символом победы. Победить — значит остановить зло, а не множить его.

— А еще, — добавил Артур, раздуваясь от гордости, — я перевелся! Теперь я в Отделе неправильного использования маггловских вещей! Официально! Никаких тебе каминов, никаких бюрократических отчетов, никаких перехватов. Магглы порой такое у себя находят — просто чудеса! Представляешь, у них, оказывается, полно зачарованных штучек встречается. Придется ездить, отбирать, обезвреживать.

Он говорил взахлеб, и Молли Уизли не перебивала. Пусть радуется. Ему было нужно это чувство — быть полезным и заниматься тем, что он любит. Даже если этим он снова сближался с драгоценными магглами, а не с собственной семьей.

Магическая Британия приходила в себя медленно и болезненно, как человек после тяжелой лихорадки. Молли не была наивной. Больше — нет. Она не идеализировала тех, кто стоял на стороне Волдеморта, но и не верила, что вся эта жестокость нынешнего порядка может быть оправдана. Ей казалось, что теперь людей ломали почти с таким же усердием, как раньше ломали жизни магглорожденных. Просто под другим лозунгом. Старые рода рушились один за другим: кто-то погиб, кто-то обживал Азкабан, кто-то просто исчез или потерял все, что имел.

Миссис Уизли наблюдала за этим молча. Она вспоминала заседание Визенгамота: холодные мраморные стены, потускневшие фамильные гербы, тяжелый взгляд Долохова — и сомневалась. Сомневалась, что правда и справедливость всегда встречаются в одном приговоре. Но вслух ничего не говорила. Кто она такая, чтобы спорить? Обычная многодетная мать, бывший член Ордена Феникса, женщина, потерявшая близких. Официально — уважаемая. По факту — незаметная. Может, и к лучшему.

Только одна мысль не отпускала ее: кто убил Гидеона и Фабиана?

Она слышала официальную версию, читала отчеты, даже пыталась вытащить какие-то сведения через Артура, но все было тщетно. Папки с отметками «секретно», строки с зачеркнутыми именами, свидетельства, не совпадающие между собой. И мордредовы сны, в которых Антонин Долохов смотрел ей в глаза и все повторял: «Это не я, Пруэтт. Я не убивал их. Богом клянусь!» А затем крестился.

Магический мир ликовал. Шли громкие суды и не менее громкие новые назначениями. За окнами Норы давным-давно лежал толстый ковер из снега. Страна привыкала жить без Лорда.

«Вот все и закончилось, — думала Молли. — Самое страшное уже случилось и осталось позади. А значит, теперь все будет хорошо».

Молли слышала, что когда-то давно кто-то из великих сказал: «Делай, что должно, и будь, что будет». Собственно, этим девизом она отныне и руководствовалась. Лично ей теперь должно было заниматься детьми и обустраивать их жизнь, потому как на жизни собственной миссис Уизли благополучно поставила крест. Что же до счастья… Ну, всегда можно убедить себя, что рад тому, что имеешь. Пускай, не этого хотелось, и не так все было задумано изначально.

Словом, война отгремела, оставив далеко позади страх, напряжение и потери. Тянулись послевоенные годы, где-то наверху делили власть, переписывали законы, назначали министров и сажали бывших союзников — Молли это больше не касалось. Все, что было по-настоящему важным, уже случилось: она потеряла родителей и потеряла братьев. Убийцы их не были найдены и, судя по всему, уже и не будут.

Можно было бы подумать, что женщина впала в уныние и отчаяние, но нет: не тот у нее был характер! Отойдя от всех ужасных новостей и смирившись с тем, что дорога в увлекательный магический мир лично для нее была закрыта навсегда, Молли Уизли, с тем же энтузиазмом, с которым когда-то искала выход для себя, начала искать способы сохранить магию на нормальном уровне для собственных детей. У нее все еще оставались заметки отца, личные записи, некоторые книги и единственная живая близкая родственница — тетка Мюриэль.

Вообще-то Мюриэль была личностью весьма неоднозначной: язвительная, неуступчивая, требующая повышенного внимания к себе, во всем выискивающая недостатки… Общаться с ней было очень непросто. Однако при всем при этом, она на протяжении многих лет умеренно помогала Молли, очень своеобразно проявляя заботу как о своей отрезанной от рода племяннице, так и о ее детях, была обладательницей внушительной библиотеки, на пополнение которой тратила немалые средства, и никак не могла смириться с тем фактом, что роду Пруэттов пришел конец. Артура тетушка, правда, на дух не выносила, и в собственном доме видеть не желала, не уставая припоминать, что тот и так в свое время злоупотребил ее гостеприимством, но саму Молли, без супруга, была рада видеть в гостях всегда.

Мистер и миссис Уизли проводили в Хогвартс сначала Билла, затем Чарли, а потом пришел черед и Перси. И вот что забавно: вроде бы в «Норе» теперь было заметно меньше народа, а тише не стало. Близнецы были настолько шумными и шебутными, что вдвоем благополучно заменяли шестерых человек! Из-за непоседливости и повышенной шкодливости мальчишкам чуть было не отказали в обучении в той самой «дамской» школе, которую в свое время посещали их старшие братья, но Молли все же смогла договориться с учителями, и Фред с Джорджем продолжили свою подготовку к Хогвартсу.

Миссис Уизли прекрасно осознавала, что она не лучшая мать на свете и, наверное, не вполне справляется со своими родительскими обязанностями. Она кричала, уставала, забывала, иногда путала, кого ругала накануне. Но старалась. Она не могла жестко поставить на место расшалившихся близнецов; не могла не выделять Джиневру; не могла пересилить себя и уделять больше внимания Рону, который, казалось, полностью пошел в породу Уизли, не унаследовав ничего от Пруэттов.

Фред и Джордж росли шустрыми, дерзкими и излишне креативными. У любого другого родителя такие номера, которые они откалывали, точно бы не прошли! Поговаривали, что у Блэков дети и за меньшее получали короткое профилактическое Круцио, а у Пруэттов за подобные выходки шутникам грозили бы розги, но Молли — не могла. Каждый раз, глядя на рыжие макушки, на этот обжигающий, безрассудный азарт, смотря в насмешливые глаза, она видела не их, а Гидеона и Фабиана. И каждый раз, когда близнецы взрывали сарай, подшучивали над дамами-учителями, красили кота в лавандовый или поджигали пудинг, Молли кричала от души… но никогда по-настоящему их не наказывала. Потому что слишком больно терять, и слишком страшно терять снова.

Артур воспитанием не занимался вовсе. Он был добр, мягок, временами смешон, временами рассеян, и абсолютно неуместен в роли грозного отца. А именно такого и не хватало в доме, где под одной крышей росли шестеро пацанов.

Рон… Рон был больной темой.

Молли не говорила этого вслух, никогда. Даже себе-то не признавалась. Но в глубине души все-таки знала: Рона она любит меньше всех. Не то чтобы не любила вовсе, но… любила не так. Не так сильно, не так инстинктивно, не так искренне. Мальчик рос капризным, эгоистичным, завистливым и очень ленивым. Он не хотел ничего, кроме как быть «как Гарри Поттер», не прилагая для этого ровным счетом никаких усилий. Миссис Уизли не снимала с себя ответственности за то, каким он получился, и действительно старалась одинаково относиться ко всем своим отпрыскам, вкладывая в их развитие всю себя, но, увы, так не получалось.

Рон был слишком похож на Артура. На того самого Артура, которого Молли когда‑то выбрала, потому что думала, что доброта — это главное. Или о чем она там думала в свои семнадцать-восемнадцать? А потом прожила с ним годы, полные усталости, борьбы в одиночку и непонимания. И каждый раз, когда Рон хмурился, дулся, избегал ответственности и откладывал важное «на потом», Молли видела: круг замкнулся. История повторяется.

После того, как старшие ее дети начали учиться в Хогвартсе, а младшие большую часть дня стали проводить в «дамской» школе, у Молли Уизли появилось огромное количество свободного времени. Выпроводив мужа на работу и наскоро переделав домашние дела, женщина, как правило, направлялась к тетке. Проклятие, висевшее над семейством Уизли дамокловым мечом, факт существование которого Артур с ослиным упрямством отказывался признавать, несло нешуточную угрозу всем детям Молли, кроме, разве что, Джинни. Девочка могла не сильно переживать о своей дальнейшей судьбе: стоило ей только заключить полный магический брак с чистокровным родовитым волшебником, как проблема переставала быть таковой. Главное — не маглорожденный. Не ребенок смешанных кровей. Кто‑то с крепким родом, пусть и без громкой фамилии. Сильная линия, которая вытянет Джиневру. Жаль, что подобный способ не годился для мальчишек Уизли.

Малышка Джинни. Маленькое солнышко, ее девочка. С годами материнская любовь Молли перестала быть той болезненной одержимостью, с которой все начиналось. Женщина по‑прежнему выделяла дочь среди всех, но уже не так открыто. Девочка росла умной, ловкой, веселой и целеустремленной. Сначала миссис Уизли напряглась, когда Джинни — лет в пять — вдруг заявила, что выйдет замуж за Гарри Поттера. Мол, он красивый, знаменитый, и вообще, победил Того-Самого. Но потом задумалась.

Мальчик-Который-Выжил… славный, легендарный, с точно немаггловской кровью — идеальный кандидат. Молли уже не строила иллюзий. В этой жизни никто ничего просто так не даст, но если судьба сама стелет дорожку, то глупо было бы по ней не пройтись. Пока Джинни еще малышка и все может измениться. Но вдруг — нет? Вдруг и правда, как в сказке? Ну хоть раз — чтобы без боли, без проблем, без выкрутасов, чтобы просто: любовь, брак, и свобода от проклятья.

1987 год оказался богат на события: поступил в Хогвартс Перси, Чарли стал капитаном команды Гриффиндора по квиддичу, неблагополучно помер один из братьев Артура, — дебошир и весельчак Билиус, — оставив своему младшему брату в наследство малую часть своих и так невеликих накоплений, а Молли нашла реальный способ сохранить магию своим старшим сыновьям.

Подсказку дала, как ни странно, Седрелла Уизли, бывшая Блэк. Мать Артура. Та самая, которая вроде бы как должна была быть мертва. Во всяком случае, в этом уверял супругу мистер Уизли. Оказалось, все не совсем так: Седрелла Уизли была жива, если жизнь сквибом у магглов можно назвать жизнью.

Правда вскрылась на оглашении завещания Билиуса, который решил передать восемьдесят процентов имеющегося состояния матери, прозябающей у простецов, двадцать — Артуру и Молли, а старшего брата оставить с носом, поскольку разругался с ним еще добрый десяток лет назад. Молли Уизли потратила немало времени, пытаясь разыскать Седреллу, а затем еще больше — чтобы ее разговорить. Та ни в какую не желала общаться с любым человеком, носящем фамилию Уизли. Сама она вернула обратно свою девичью — Блэк. Тем не менее, вода камень точит, и вот уже некоторое время спустя Молли узнала, к кому ей стоит обращаться, и чего именно просить. Взамен же Седрелла Блэк взяла с супруги своего сына клятву: никогда более ее не беспокоить.

Миссис Уизли, предварительно посоветовавшись с теткой Мюриэль и встретившись в выходные в Хогсмиде с Биллом для обстоятельного разговора, приступила к решению вопроса.

Мраморный зал был практически пуст — конец рабочего дня. Гоблины уже подчищали перья, поправляли бумаги, недовольно посматривали на стрелки магических часов. И все же, когда Молли подошла к одной из свободных стоек, никто не осмелился ее игнорировать.

— Вам назначено? — процедил гоблин с длинным, как шило, носом, не отрываясь от книги учета.

— Нет. Но вам это будет выгодно, — ответила Молли спокойно, выложив на стойку перед собой тонкий лист пергамента.

Гоблин поднял брови, внимательно посмотрел на нее, на пергамент, а затем кивнул:

— Следуйте за мной.

Тут надо сказать, что гоблины, сами ограниченные в использовании магии и лишенные волшебных палочек, оказались еще теми выдумщиками. Банковская сфера — это, конечно, хорошо, деньги — вообще великолепно, но о своей природе магических созданий тоже помнить нужно! Вот они и помнили. А потому создавали различные амулеты и артефакты на все случаи жизни. На продажу (а вернее — в долгосрочную аренду, к чему глупые маги никак не могли привыкнуть) шла лишь малая толика интересных вещиц. Все остальное оседало где-то в гоблинском подземном царстве и было предназначено только для внутреннего пользования. В общем-то, именно в этом и заключался один из возможных путей решения проблемы Уизли: подписать с гоблинами контракт, получив взамен кое-что из их арсенала. Абы с кем контракты зеленошкурые коротышки, понятное дело, не заключали, но попытаться стоило.

В переговорной было прохладно. Один из гоблинов, по‑видимому, старший, вертел в лапах пергамент.

— Вы хотите, чтобы ваши дети получили временную магическую защиту от… — он хмыкнул, —…«неблагоприятного унаследованного влияния». Вы удивительно дипломатичны, миссис Уизли.

— Я удивительно мотивирована, — парировала Молли. — У меня семеро детей, и я желала бы для них лучшей участи чем та, что им уготована.

— Вы понимаете, что амулет будет действовать только на время службы? — поинтересовался гоблин, предварительно просветив женщину, что ни один из артефактов не будет являться панацеей и даст лишь временную защиту, да и все семь ее детей, хоть разом, хоть по одиночке, Гринготтсу не нужны, а под критерии отбора подходит так и вовсе только старший.

— Понимаю. Но и этого достаточно.

— Мы не благотворительная организация.

— Зато вы любите сделки. Сильный мальчик, с хорошей наследственностью, обученный, умный. Билл справится. А вы получите лояльного взломщика проклятий.

После ожесточенных споров стороны ударили по рукам, а Билл Уизли, который прекрасно знал, от чего пыталась уберечь его мать, и который в полной мере разделял ее беспокойство, при первой выдавшейся возможности посетил банк и подписал согласованный контракт. После завершения Хогвартса его теперь ожидало сначала обучение у гоблинов, а затем и служба у них же.

Молли выдохнула с облегчением: по крайней мере один из ее детей останется магом. Конечно, работа на зеленошкурых — не предел мечтаний, но Билл умный мальчик, а контракт — не кабала. Глядишь, и сам чего придумает. Она же со своей стороны сделала, что могла.

Несколько позже решилась и судьба Чарли.

Чарли обожал животных. Нет, не кошек и сов — ему подавай когтистых, шипящих, чешуйчатых. И когда Молли в одной из старых книг наткнулась на строку о магическом фоне драконов, то сама не поверила своей удаче.

Рядом с драконом даже у сквиба может вспыхнуть искра. Они создают такую плотность магического поля, что вытягивают силу из воздуха, а затем и формируют вокруг себя невероятно насыщенную магией зону. Особенно зацепила женщину строчка: «Драконы выделяют настолько плотный магический фон, что в их присутствии даже латентные маги демонстрируют признаки заклинательной активности».

Чарли был в восторге. Молли сама помогла отправить ему запрос, связалась с нужными людьми, а через некоторое время ее второй сын получил письмо с приглашением на подготовительные курсы в румынский драконологический центр сразу по окончанию школы.

Миссис Уизли с облегчением отметила, что двоих она уже вытянула. Остальные…

Перси был прямолинеен и амбициозен. Он хотел в Министерство. Пока еще не решил точно, в какое подразделение, но вечно говорил о «карьере», «законе», «иерархии». Пусть. Пусть работает, где хочет — если не подведет магия, если не ослабнет раньше времени, — он вполне мог бы пробиться сам. А если подведет… Что ж, тогда они попробуют что‑нибудь еще. Впрочем, в Отделе тайн наверняка припасен десяток амулетов, зелий и заклинаний для таких вот не слишком одаренных, но крайне полезных юношей.

Фред и Джордж… Ах, эти близнецы. Они не хотели ничего. Точнее, они хотели все и сразу, но не того, что нужно. Их интересовали взрывы, розыгрыши, бесконечные эксперименты с ингредиентами, которые не каждый взрослый рискнул бы смешивать. Молли решила не давить. Подождет, присмотрится. Время покажет, может, и им подвернется шанс, как это случилось со старшими братьями.

А Рон? Он был еще слишком мал. Упрямый, обидчивый, очень наивный. Пока что — просто ребенок, которому наконец тоже настало время отправляться в Хогвартс.

Лето 1991 выдалось на редкость отвратительным: Артур нарвался на крупный штраф! Все отложенные деньги, которые были приготовлены на сбор младшего сына к школе, пошли на погашение задолженности, и на покупки для Рона не осталось совсем ничего. Мальчику не купили даже собственной палочки, выдав на первое время старую палочку Чарли. Молли чувствовала себя откровенно неловко, но надеялась, что в следующем году они смогут отвести Рона к Олливандеру за его собственным концентратором. Настроение у женщины было на нуле, а еще больше усугубил ситуацию внезапный визит директора Хогвартса.

Накануне дня отправления в школу, в камине вспыхнуло зеленое пламя, и на его фоне показался высокий силуэт. Альбус Дамблдор.

— Молли, дорогая, — сказал он, — добрый вечер. Не отниму много времени. Я зайду?

Миссис Уизли отвела гостя на кухню, поставила чайник и вяло отметила, что давно не получала от него вестей. Просьба, с которой к Молли обратился директор, была до крайности странной: как бы невзначай встретить Гарри Поттера на маггловской стороне Кинг-Кросс и показать мальчику, где находится проход на платформу 9 и ¾.

— Сказка, моя девочка, — мягко ответил Альбус Дамблдор на искреннее недоумение, а затем и негодование Молли, — это то, что спасает некоторых людей от их реальности. У Гарри, как оказалось, не было ни нормальной семьи, ни праздников. Ему очень не повезло с родней. Пускай хотя бы поездка в школу станет волшебной.

Альбусу Дамблдору не отказывают, а потому Молли Уизли согласилась с планом директора. А Артур — тот вообще светился, когда узнал.

— Альбус попросил? Ну конечно! Это же Гарри Поттер, Мальчик-Который-Выжил! Ты понимаешь, какой это шанс для Рона?

И вот, утром 1 сентября, стоя на вокзале и чувствуя себя полной дурой, Молли орала что-то про магглов, раз за разом повторяя одно и то же в попытках привлечь внимание знаменитого мальчика. Встреча состоялась, юный герой благополучно попал в Хогвартс, а миссис Уизли насторожилась. Как показали дальнейшие события — не зря.

Перси не то, чтобы был писателем от бога, но педант из него вышел — что надо! Его письма из Хогвартса порой напоминали донесения: «Тут такое, мама, ты не поверишь…» — и дальше следовала простыня мелким почерком, перемежающаяся ссылками на Устав школы и выдержками из правил. Однако между строк — сквозь тьму формальностей и отчаянной тяги к выделению собственной значимости — Молли все чаще замечала то, что вызывало тревогу.

Слишком часто в письмах мелькало имя Гарри Поттера. Слишком уж близко к нему оказался Рон. И слишком много вопросов оставалось без ответа.

«…вчера в коридоре третьего этажа произошел инцидент — несанкционированный доступ, по словам Филча. Гарри Поттер, Рон и еще одна девочка были там…»

«…учителя ведут себя странно, особенно профессор Квиррелл, но Дамблдор ничего не объясняет…»

«…почему, мама, Поттеру позволено все?»

Молли мрачно хмыкала над каждым новым свитком. Гарри Поттер? Сначала она пыталась не придавать значения. Просто ребенок, просто мальчик, которому повезло (или не повезло). Но чем дальше, тем сильнее становилось ощущение, что Гарри Поттер — это не просто школьник. Это точка притяжения. И вместе с ним — воронка, затягивающая всех, кто окажется рядом. Он был центральной фигурой старой войны и вполне может оказаться искрой для новой.

А Артур…

Ох, Артур… Он радовался, как ребенок.

— Думаешь, стоит поговорить с Роном? — осторожно спросила Молли супруга как-то вечером.

— С Роном? О чем? — удивился тот. — Да пусть дружит, это же Гарри Поттер, Молли! Представляешь, какой шанс? Может, он вытащит нашего мальчишку из этого его… ну, ты знаешь, настроения. Даст ему цель!

Аргументы не действовали. Артур Уизли, как всегда, верил в свет, добро, и Дамблдора в мантии с золотыми звездами. Потому Молли начала действовать одна.

Она написала Биллу. Потом Чарли.

«Если что-то пойдет не так — а я чувствую, что не так уже идет — вы должны быть готовы. Забрать братьев. Забрать Джинни. Без лишних вопросов вытянуть их под любым предлогом. Хоть в Румынию, хоть в Каир».

Молли аккуратно, без шума, оформила распоряжения у гоблинских юристов: передача временной опеки на случай возникновения «экстренных обстоятельств». В один из визитов в Гринготтс, миссис Уизли посетила кабинет старого знакомого — гоблина Бронкруга. Оказание юридических услуг было еще одним профилем деятельности зеленошкурых коротышек.

— Вы хотите оставить распоряжение относительно опеки над несовершеннолетними детьми? — уточнил гоблин, не поднимая глаз от пергамента.

— Да. На всякий случай, я хотела бы, чтобы опека перешла к Биллу и Чарли Уизли.

— Согласие супруга?

— Оформите, как совместный документ. Он подпишет.

Артур подписал. Как всегда, не вчитываясь, лишь поинтересовавшись у Молли:

— Что это, дорогая?

— Переоформление части доверенности на учебные расходы. Гоблинские тонкости, — улыбнулась она. — Ты же знаешь, как они любят бюрократию.

Мистер Уизли пожал плечами и черканул подпись.

На сердце у Молли отлегло. Она не знала, что именно готовит Дамблдор. Может быть, ничего. Может — все. Но теперь, по крайней мере, если грянет буря, у ее детей будет путь отступления.

Надежды на Артура было ноль. В случае беды он не то что не защитит — он еще и сдуру приведет неприятности прямо в дом, с наивной уверенностью, что «так правильно». На себя она тоже не слишком рассчитывала. Все еще помнила слова клятвы и ритуалы. Некоторые обязательства из юности цепляются, как магические крючья: вроде бы забыты, а потянуть — и окажется, что ты все еще в петле. Нарушить? Может, можно. Может, нельзя. Лучше не рисковать.

Вскоре Молли узнала, что она была на диво предусмотрительна и успела все провернуть буквально в последний момент. Учебный год близился к концу, когда миссис Уизли получила сразу несколько неприятных новостей: во-первых, Рон влез в какую-то мутную историю с драконами и теперь находится в больничном крыле, а во-вторых, втянул в эту самую историю еще и Чарли, подставив брата под срок в Азкабане, если его участие вскроется.

Артур был на работе, а потому навестить сына в Хогвартсе и убедиться, что с ним все в порядке, Молли пришла одна. Она вышла из камина и тут же отряхнула мантию, не скрывая своего раздражения. Кабинет Дамблдора по-прежнему выглядел чудно, а сам директор обнаружился стоящим у окна.

— Профессор, — коротко кивнула женщина. — Я бы хотела увидеть сына.

— Молли, дорогая моя девочка! — поднялся ей навстречу Дамблдор, глядя поверх очков-половинок. — Разумеется. Но, если позволишь, буквально минуточку… как там Артур? Все ли у вас в порядке? Билл в Египте, Чарли, насколько мне известно, снова в Британии? Приятно видеть, что ваша семья так активно участвует в… судьбоносных событиях.

— Артур в порядке, — отрезала Молли. — Билл в Египте, Чарли в Румынии. А Рон — в больничном крыле.

Дамблдор вздохнул, театрально-сокрушенно, но взгляд у него был цепкий.

— Рон проявил поразительное мужество. Столько отваги, такой поступок — для такого возраста… Это редкость. Он помог Гарри в момент, когда все было на волоске…

— Да мне плевать, кому он помог! — сорвалась Молли. — Он — мой ребенок! Он должен учиться, дразнить братьев, таскать бутерброды с кухни, а не влезать в истории, после которых вполне может оказаться на кладбище!

— Ты права, Молли, — мягко произнес Дамблдор. — Но иногда…

— Иногда? — она шагнула ближе и оперлась ладонью о стол. — Иногда мальчики, которым едва исполнилось одиннадцать, рискуют жизнью. Иногда мои дети оказываются пешками в чужих играх. Иногда Чарли, которому пришлось бы скрываться, если бы все вышло наружу, обязан выручать брата, в то время как вы тут сидите и… размышляете!

— Я понимаю твое волнение, — сказал Альбус Дамблдор, помолчав. — Поверь, я не хотел бы подвергать твоих близких опасности.

— Но подвергли, — холодно ответила миссис Уизли. — И не в первый раз. Вы думаете, это типичная ситуация?

— Я думаю, — покачал головой директор, — что мир вновь меняется. И иногда приходится принимать непростые решения.

— Тогда принимайте их без моих детей, — прошипела Молли. — Особенно без Рона. Он унаследовал не только рыжие волосы. У него слишком мягкое сердце. Он за кем хочешь пойдет — особенно если похвалят.

Дамблдор не сразу ответил. Он замер у окна, задумчиво глядя вдаль сквозь мутные стекла. Потом повернулся и заговорил, не поднимая взгляда, словно отвечал не ей, а кому-то в собственной памяти.

— Ах, Молли… Ты ведь знаешь, что с гидрой нельзя бороться топором. Стоит отсечь одну голову — и вырастут две. Сначала — беспомощные, жалкие, ползучие. Но проходит время — и они обрастают чешуей, пускают яд и становятся смертельно опасными. Так вот и со злом. Его нельзя просто победить, с ним нельзя покончить. Потому что зло не обитает в башнях и не прячется в тени. Оно прячется в человеке. В идее.

Глаза Альбуса Дамблдора были ясными, почти добрыми — как у старика, рассказывающего сказку.

— В юности я был глуп. Глуп, как могут быть только очень умные юноши. Мы с Геллертом строили планы: объединение, мир, порядок. Мы читали Платона и писали трактаты, верили, что маги обязаны править — не ради власти, нет, ради порядка. Ради всеобщего блага. Мы говорили, что сильный должен направлять слабого. Что магия обязывает. Что избранный путь — это не привилегия, а ноша. И я верил. Верил до конца. А потом все наши мечты и планы оказались вывернуты наизнанку, и зло практически победило. А затем чуть не победило снова, всего какое-то десятилетие назад.

— Война давно закончилась, — категорично отозвалась Молли.

— Ты говоришь: «война закончилась». Но с чего ты взяла, что мы победили? Тело Волдеморта исчезло — да. Но идеи, Молли, не умирают. Они перетекают. О, как сладко поверить, что все позади, что можно растить детей, сажать тыквы, штопать носки. Но ты ведь видишь сама, как вновь расцветают те же взгляды, те же фамилии шепчутся за закрытыми дверями, те же лозунги — о чистоте, порядке, величии рода — вновь входят в моду.

Альбус Дамблдор серьезно посмотрел на застывшую перед ним женщину, покачал головой, вздохнул и подошел к столу. Затем, порывшись в ящике стола, он достал оттуда тетрадь в черном переплете и протянул ее Молли.

— Мне, знаешь ли, потребовалась вся моя жизнь, чтобы осознать, что самое опасное зло — не в темных рясах и не с волшебной палочкой в руке. Самое опасное зло — это идея. Безликая, холодная, рациональная. Идея превосходства. Идея исключительности. Сверхчеловек, избранный, святой мессия. И вот в чем беда, Молли: идею, не имеющую реального воплощения, победить очень трудно. Практически невозможно. И тогда, когда Том пропал, — пропал, заметь, а не был действительно полностью и окончательно низвержен и уничтожен, — мы, увы, не победили. Мы просто получили отсрочку, а наши враги — дополнительное время на перегруппировку. И вот мы снова находимся практически там, откуда и начинали. Зло, с которым мы боролись, никуда не делось. Оно просто утратило физическую оболочку, что значительно все усложнило.

Молли Уизли, которой Дамблдор практически силой впихнул в руки тетрадь, озадаченно посмотрела на нее.

— Что это, директор? — спросила она.

— Гарри Поттер, с которым дружит твой сын, — продолжил свою мысль Альбус Дамблдор, — это не просто не мальчик. Магия выбрала его, и те, кто рядом с ним, неслучайны. Они — камешки в основании дамбы. Убери один — и плотина треснет. Что до тетради… Передай ее дочери, Молли.

Молли стиснула пальцы. Ее бросило в жар. Чем бы ни являлось это нечно в ее руках, прикидывающееся простой тетрадью, оно явно было опасно. И совершенно точно не должно было попасть в руки Джинни.

— Не трогайте мою дочь, директор! Не втягивайте ее ни во что! Ни ее, ни других детей.

— Ей не будет от того вреда, не переживай. Ты говоришь: я втягиваю детей. Возможно. Но я даю им шанс стать теми, кто остановит новую волну, прежде чем она сметет все на своем пути. И да, возможно, я требую от тебя и других многого, но это — не ради власти. Это — ради тех, кто слишком мал, слишком стар, слишком прост, чтобы бороться сам. Ради будущего, где не будет ни Темных Лордов, ни чисток, ни сожженных домов, ни зла. И я напоминаю тебе, моя девочка, что ты все еще член Ордена, и все, что я прошу от тебя, я прошу не просто так. Поэтому, я настаиваю: как только увидишь Джинни, сразу же передай ей эту тетрадь. А сейчас иди, дорогая, навести Рона в больничном крыле. Мальчик показал себя молодцом, ты можешь им гордиться!

Молли медленно вышла из кабинета директора и задумчиво побрела по коридорам Хогвартса. Женщина вдруг поняла: Дамблдор верил в сказанное так искренне, так глубоко, что никакие доводы уже не могут поколебать его убеждений. Он не был злодеем. Он был убежденным праведником. Фанатиком. Человеком, готовым превратить каждого в пешку на доске ради своей версии победы добра над злом. И это было куда страшнее.

* * *

Молли Уизли выплыла из своих воспоминаний. Перед ней по-прежнему стояло зеркало «ЕИНАЛЕЖ», а рыжеволосая незнакомка все еще ждала ее ответа.

Желала ли женщина исправить свои ошибки? Да, однозначно! Хотела ли она вернуться в прошлое и спасти от такой ранней и несправедливой смерти родителей и братьев? Безусловно! Мечтала ли почувствовать себя снова полноценной, не находящейся под властью клятв, обетов и проклятья? Конечно! Вот только был один нюанс.

— А что будет здесь с моими детьми? — спросила Молли.

Рыжая пожала плечами:

— Кто знает? Они продолжат жить в этой версии реальности, и свою судьбу будут творить сами. Просто без тебя. Молли Уизли в этой истории больше не будет: она пропадет в неизвестном направлении. Ну так что ты решила? Согласна или нет? Время на раздумья кончилось. Если согласна, то давай руку и пойдем!

Поверхность зеркала пошла рябью. Незнакомка, приблизившись вплотную к стеклу, протянула руку вперед, и, на удивление, та спокойно прошла через преграду, отделяющую их с Молли друг от друга.

Миссис Уизли кивнула, сделала решительный шаг и коснулась чужой холодной ладони. В ту же секунду ее с немыслимой силой дернули вперед, и Молли, продолжавшая удерживать во второй руке неприятную черную тетрадь, исчезла в зазеркалье.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Лисса потянулась и открыла глаза, с радостью отмечая, что привычная ей с детства обстановка ничуть не изменилась. Комната встретила ее теплым полумраком и знакомым запахом — легкий аромат календулы, смешанный с чистой тканью постельного белья. Все было на месте: фиолетовые портьеры с серебряной окантовкой, светло-зеленые обои, отливающие жемчугом, резной комод, украшенный гербом рода Пруэтт. Словом, это были ее дом, ее спальня и ее собственная жизнь.

Лисса сделала глубокий вдох, полный облегчения, и медленно выдохнула.

«Это был только сон».

Сон — безумный, кошмарный, и одновременно до тошноты правдоподобный. Она будто прожила в нем целую жизнь. Длинную, изнурительную, не свою.

«Семеро детей. Семеро! Мерлин милостивый!»

Сон был мучительно подробен. Там была она, но не Лисса, не Моллиссия Вирджиния Пруэтт, а Молли. Молли Уизли. Какая-то затравленная, измотанная женщина, едва тянущая дом, в котором стены держались только на магии. Муж, имя которого уже само по себе вызывало у нее внутреннее содрогание — Артур. Вечно копающийся в маггловском хламе, далекий от настоящей магии, от рода, от ответственности. А она — словно затертая тень прежней себя, с потухшей магией, с несбывшимися планами и надеждами, невнятной судьбой и долгами, которые измерялись не галлеонами, а жизнями близких.

Она, Лисса, вдруг вышла замуж за Артура Уизли. Как? Зачем?! Где было ее чувство вкуса?! Где был ее разум?! Дальше — хуже. Отказ от Рода. От Пруэттов, родословная которых уходит корнями в Первую Волну! Рода, который строил Британию вместе с Гриррами, с Барроу, с Талмейнами!

Лисса потрясла головой. Волосы рассыпались по подушке рыжим шелковым водопадом.

— Сон, — сказала она вслух. — Просто сон.

О, Мерлин всемогущий, какой же это был кошмарный, адский, чудовищный сон! Такой подробный, такой вязкий, такой до жути реалистичный…

Дети. Семеро. Семеро! Мерлин, ты чего там, с ума сошел?! Билл, Чарли, Перси, Фред, Джордж, Рон, Джинни… имена всплывали, воскрешая в памяти и образы всех этих людей из сна — ее детей. Словно она действительно знала их, жила с ними, любила их, растила… И это было, пожалуй, самое пугающее. Они казались такими настоящими.

Она снова вдохнула и села в кровати, нащупывая на прикроватной тумбочке палочку. Красивая, темная, гибкая. Когда девушка коснулась ее пальцами, по коже прошла легкая дрожь — реальный, живой и привычный отклик. В том чудовищном кошмаре (а подобрать иное определение сюрреалистическому сну, в который она окунулась, Лисса не могла), от внушительного магического резерва, который мисс Пруэтт ранее воспринимала, как должное, остались жалкие ошметки, а потому, беря в руки палочку, она невольно задержала дыхание — а ну как и правда? Вдруг и сейчас этот ужас продолжится? Но нет, все было в порядке.

Сон не отпускал. Лисса вновь и вновь воскрешала в памяти все увиденные события, и они ей безумно не нравились! Мало радости хоронить родителей и братьев, став невольной причиной не только их гибели, но и гибели Рода. Мог ли этот сон быть пророческим?

Чем больше она думала и вспоминала, тем страшнее ей становилось. Лисса не помнила, что было вчера или неделю назад. Вернее, помнила, но смутно. Вроде как все это случилось с ней не накануне, а очень, очень давно. Она отлично ориентировалась в самых важных и знаковых событиях, которые с ней происходили, но совсем не могла припомнить мелочей. Зато внезапно обнаружилось другое: она знала заклинания. Заклинания, которые ей еще не преподавали. Те, о которых даже в книгах она читала только вскользь. Некоторые были запрещенными или просто откровенно темными — к таким знаниям отец ее не подпускал!

Лисса с сомнением приподняла бровь, сжала пальцы на рукояти волшебной палочки и прошептала пару слов. Заклинание ударилось об пол, моментально освежая лаковое покрытие паркета на несколько десятков квадратных футов вперед! Видимость, конечно… Как и многое из жизни бедолаги Молли Уизли. Сам лак или тем более пол новыми не становились, но на какое-то время можно было придать пошарпанным вещам пристойный вид. Девушка нахмурилась: у Молли эти чары работали, конечно, не в пример слабее, но дело было не в этом. Самой Лиссе — Молиссии Вирджинии Пруэтт! — такая ерунда ранее и вовсе не была знакома! Бытовые чары! Да кому они вообще нужны, если есть домовые эльфы?!

И это было не все.

Она знала, как обращаться с маггловским чайником. Знала, как сделать яичницу без магии. Знала, как варить мыло вручную (!), как отключить электричество, как обращаться с паяльником и даже как отличить резистор от конденсатора. Лисса содрогнулась.

— Я НИКОГДА не интересовалась магглами! — прошипела она. — Что за…

Она вдруг поняла, что память ее теперь как старинный сундук с двойным дном, где ворох воспоминаний юной Лиссы прикрывает обветшалые, но плотные слои совсем другой жизни. Жизни с орденами, могилами, выцветшими письмами и безысходной нежностью к ребенку, которого у нее никогда не было — Джинни.

Джинни…

Девочка, которую ей так хотелось спасти, и к которой сейчас она не чувствовала ровным счетом ничего. Словно это действительно был просто придуманный персонаж из сна. Гораздо в больший ужас ее приводила потенциально возможная смерть отца, матери и братьев.

Лисса закрыла глаза. Веки предательски дрожали.

«Это невозможно. Все это невозможно, — судорожно думала она и тут же сама себя поправляла: — Но это есть!»

Сердце грохотало в груди, и девушка абсолютно точно поняла: нет, это не был сон. Она все это прожила. Тот путь, та жизнь — существовали. Не здесь и может быть, не теперь, но были. Однако по какой-то причине она, Лисса, вернулась в прошлое, и у нее появился второй шанс. Второй шанс все исправить: сохранить родителей, братьев, Род, себя. И — возможно — мир, который тогда был сломан безвозвратно.

Чем больше времени проходило с момента ее пробуждения, тем все больше подробностей она вспоминала из той своей, второй жизни. Единственное, чего она никак не могла понять, как именно здесь оказалась? Благодаря чему получила второй шанс? Смутно припоминался длинный-длинный коридор, сплошь состоявший из одних зеркал, по которому она все бежала и бежала, подобрав полы собственного платья, чтобы не мешали и не путались под ногами. Во всех зеркалах отражалась она, — Моллиссия Вирджиния, — вот только выглядела она всюду по-разному: где-то старая, где-то молодая, где-то в потрепанном цветастом одеянии Молли Уизли, где-то в роскошном бальном наряде Лиссы Пруэтт. Она смеялась и плакала, варила зелья и делала какие-то расчеты, обнимала братьев или сидела рядом с Артуром, шла под руку с Ноттом по Косому переулку или даже стояла на палубе куда-то плывущего корабля.

Вспомнилось, как она застыла у одного из зеркал: там, с другой стороны амальгамы, в руинах лежал Хогвартс, сверкали вспышки шальных заклятий, а она сама, в образе Молли Уизли, что-то яростно кричала черноволосой, смутно похожей на кого-то женщине. Взгляд выхватил тонкую фигурку Джиневры, лежавшую поодаль сломанной куклой, и Моллиссия чуть было не кинулась прямо сквозь зеркальную поверхность туда, в гущу схватки, — спасти, защитить! — но тамошняя Молли справилась сама. Заклинание, которым миссис Уизли уничтожила свою соперницу было, кстати, очень знакомым: Vinculum Praevalens.

«Выбирай с умом! Выбирай с умом!» — внезапно раздалось со всех сторон, и Моллиссия побежала дальше.

Видимо, раз она проснулась сейчас здесь, выбор в зеркальном коридоре таки был сделан. Теперь следовало решить, как поступить дальше.

У девушки не было ни капли сомнений в том, что в прошлое она возвратилась с одной целью: предотвратить весь тот ужас, который ей уже довелось пережить. Моллиссия Вирджиния Пруэтт жива, и теперь она знает, что будет дальше. Отныне она снова Лисса — никаких Молли, и уж тем более — никакого Уизли на горизонте! На этот раз она не будет играть по чужим правилам!

Лисса вскочила с кровати и заметалась по спальне, не зная, за что же хвататься в первую очередь. Что ж, спасти себя — по крайней мере, пока — было куда как проще, чем спасти Род и дорогих людей: нужно просто держаться подальше от Артура Уизли и любых других Уизли вообще. Тут девушка попыталась припомнить поточнее: а с чего вдруг ее вообще угораздило выскочить замуж за этого рыжего гриффиндорца. Не сказать, чтобы они прямо так уж и общались в Хогвартсе: до определенного момента у них было удивительно мало общего, и даже несмотря на то, что учились они вроде как на одном факультете, пересекались до смешного редко.

Нахмурившись, девушка все-таки вспомнила: все началось с письма, которое она получила от Уизли летом перед седьмым курсом. Ей было до ужаса скучно в Пруэтт-холле: братья как раз поступали в магическую Сорбонну, и родители отправились их поддержать. Мисс Пруэтт, пребывавшая в дурном расположении духа (а такое, признаться, случалось часто — подростковый возраст, протестное настроение, что уж; многие в это время так чудят, что только держись!), во Францию ехать отказалась и вскоре об этом пожалела: подружки тоже оказались недоступны, и через некоторое время девушка заскучала. В общем, внезапное письмо от Артура, у которого возник какой-то учебный вопрос (и почему вообще он обратился именно к ней?!), было встречено благосклонно, и между молодыми людьми завязалась переписка. А после того, как Артур пригласил ее прогуляться по Косому, и прогулка таки состоялась, Лисса так и вовсе решила, что ранее совершенно напрасно не обращала внимания на Уизли: до того он ей показался милым, забавным, добрым и интересным, что хотелось общаться с ним постоянно! Если бы она не знала, что на Пруэттов не действуют привороты, то могла бы подумать, что Артур сподобился ей подлить Амортенцию — настолько глупыми были ее поступки!

Размышления Лиссы были прерваны резким стуком в окно. Вздрогнув от неожиданности, она, нахмурившись, приблизилась к раме: за стеклом ее поджидала сердито нахохлившаяся сова. Молодая, рыжевато-песочного окраса, и с таким недовольным выражением глаз, будто ей пришлось несколько часов ждать под дождем, хотя за окном сияло солнце, а створку ей отворили так и вовсе молниеносно!

— Ты еще кто? — пробормотала Пруэтт.

Сова прошмыгнула внутрь, грациозно избежала висевшего над подоконником горшка с лавандой, села на край кресла и вытянула лапу с прикрепленным к ней свитком пергамента. Девушка бросила на письмо быстрый взгляд, уже точно зная, от кого оно, и вдруг почувствовала, как внутри все вскипает.

— Конечно, — пробормотала она, развязывая шнурок. — Только вспомнишь…

Сова обиженно угукнула, но не улетела — явно ожидала ответ. Лисса вытащила из стеклянной банки, стоявшей на подоконнике, совиное печенье и протянула его птице.

Пока та с аппетитом хрустела лакомством, девушка развернула письмо. Почерк был округлый, корявый, слишком размашистый, с излишне крутым наклоном вправо. Мгновенно узнаваемый почерк Артура Уизли.

Она быстро пробежалась глазами по тексту:

»…очень рад, что ты согласилась встретиться. Было потрясающе! Надеюсь, тебе тоже понравилось.

Прости, если показался слишком увлеченным, просто с тобой невероятно легко говорить — даже о вещах, в которых я не очень разбираюсь. Знаешь, я давно хотел тебе написать, но не знал, уместно ли… Если ты не против, может быть, встретимся еще раз до начала учебного года? Я бы очень хотел.

С теплом,

Артур.

P.S. Напиши, если согласна. В любом случае, я буду ждать тебя сегодня в полдень неподалеку от входа в Лютный переулок. Только не пугайся, я просто случайно проходил мимо в прошлый раз — там буквально на входе классный магазин волшебных шуточных принадлежностей!»

— Мерлин, сохрани и помилуй, — процедила Лисса.

Вот теперь все точно стало ясно: да, встреча в Косом уже произошла, и да, в той версии событий она почему-то решила, что этот простоватый, чудаковатый, но добродушный парень достоин ее внимания.

Требовалось дать отказ, но в то же время грубить было нельзя. Резкость сейчас могла обернуться излишней настойчивостью Уизли — она прекрасно помнила, каким упрямым умел быть Артур, стоило ему закусить удила. Перейдя из спальни в свой кабинет, прямо так, как и была, в ночной рубашке, она присела за стол, взяла чистый лист пергамента и начала писать.

«Здравствуй, Артур,

Благодарю тебя за письмо. Мне приятно, что ты нашел нашу встречу теплой и интересной. Прогулка действительно была неожиданной, но по-своему занятной.

К сожалению, остаток лета выдается весьма насыщенным: семейные обязательства, сборы к учебному году, куча организационных хлопот.

Думаю, нам с тобой будет проще пообщаться уже в Хогвартсе, когда все уляжется и появится свободное время.

С уважением, Моллиссия Вирджиния Пруэтт»

«С уважением» было почти насмешкой, а «Моллиссия» — особенно. Так ее на Гриффиндоре не называл никто. Тут уж либо Пруэтт, либо Лисса.

Она аккуратно свернула письмо, вернулась в спальню, где все еще ожидала ответа сова, привязала пергамент к ее лапе и тихо проговорила:

— Отнеси. И… не возвращайся больше.

Сова ухнула, обиженно встряхнулась, расправила крылья и исчезла за окном.

Лисса задумчиво смотрела в безоблачное синее небо. Что ж, первый шаг был сделан. О проблеме с именем Артур пока можно было забыть.

Со всем остальным было сложнее. Девушка ни на миг не сомневалась, что так или иначе, все вскоре завертится снова: снова Дамблдор будет собирать свой Орден, снова Том Реддл и его консерваторы будут пытаться получить власть и снова проиграют, снова появится Темный Лорд, и снова Пруэтты смогут сгинуть в горниле гражданской войны. При этом сама Лисса не представляла, откуда ей ждать удара, кто был виновен в смерти ее родных там, в неслучившемся прошлом-будущем? Это были не Упивающиеся и не Долохов, во всяком случае, к убийству братьев последний был не причастен, это не был и Дамблдор. Признаться, в свое время, даже еще до того последнего разговора, когда Молли Уизли смогла окончательно убедиться, что пост директора Хогвартса занимает настоящий фанатик, ее посещали подобные крамольные мысли, но она так и не нашла им подтверждения. Был ли настолько опасен Том Реддл, как заявлял Альбус Дамблдор, или тот был просто неугоден сумасшедшему старику, поскольку не разделял его идеалов? Кто скрывался за маской Лорда Волдеморта, кем на самом деле были Упивающиеся, да и были ли они вообще? Что такого смогли нарыть ее братья, за что поплатились жизнью?

У Лиссы был миллиард вопросов и ни одного ответа. Прежняя, шестнадцатилетняя Моллиссия Вирджиния, безусловно, считала себя самой умной и принялась бы действовать самостоятельно со всем апломбом и уверенностью, свойственной юности. Битая жизнью Молли Уизли, которой не к кому было обратиться за помощью и которая была ограничена и в силах, и в ресурсах, вероятно, тоже бы попыталась действовать в одиночку. Нынешняя Лисса Пруэтт, которая теперь представлялась сама себе неким сплавом первых двух личностей, умной себя отнюдь не считала. Тем более — самой умной. Есть и поумнее. Например, глава Рода. Оставалось только понять, как подать тому ее знание будущего, чтобы информацию восприняли всерьез.

Лисса вздохнула, подняла подбородок и четко произнесла:

— Тикси!

С легким хлопком в воздухе материализовалась домовушка — крошечная, в накрахмальной униформе с аккуратно вышитой на груди монограммой P.P. — Pruett Property — и ярким лиловым бантом на ушах. Она немного заискивающе поклонилась:

— Молодая госпожа вызывала Тикси?

— Да. — Лисса мягко улыбнулась. — Скажи, кто сейчас в доме? Родители? Братья? И напомни, какое сегодня число?

Домовушка мигом расправила плечи:

— Да, госпожа Лисса, все дома! — с гордостью сообщила Тикси. — Сегодня первое июля, и вы проспали завтрак. Хозяева сказали не будить. Не желает ли молодая госпожа, чтобы Тикси принесла еду сюда?

— Пожалуй, да. Спасибо, Тикси, накрой в моей гостиной.

Домовушка исчезла, а Лисса, стараясь справиться с приливом волнения, направилась приводить себя в порядок. Первое июля 1967 года. Значит, все только начинается. У нее есть время.

Когда она прошла в гостиную после умывания, завтрак уже ждал ее на столике: идеально поджаренные тосты, омлет с розмарином, тонкий фарфоровый чайник с ароматной смесью, которую варили только в Пруэтт-холле, и чашка с золотой каймой. Лисса почувствовала, как в животе что-то болезненно сжалось. Все было таким… настоящим. Она задавалась вопросом, как же ей удалось прожить ту жизнь, будучи миссис Уизли? Ей, которая никогда до брака с Артуром даже не готовила самостоятельно! В Пруэтт-холл у Моллиссии Вирджинии были собственные апартаменты, состоящие из трех комнат, и личная домовушка, в «Норе» Уизли у нее был угол на кухне и огромное количество обязанностей.

Девушка опустилась в кресло, вдохнула глубже, но не успела поднести чашку ко рту, как за дверью раздался знакомый, напевно-дразнящий голос:

— Сестрица, ты либо встаешь, либо прикрываешься. Если ты опять без рубашки — считай, сама виновата! Мы входим через три… два…

— И вообще, тренировку сегодня ты пропустила, так что завтрак тоже в штрафном порядке отменяется! — добавил второй голос, чуть более хриплый, но с той же игривой интонацией.

— Не смешно! — крикнула Лисса в ответ, но голос ее дрогнул.

И все, что она успела сделать, — это резко отставить чашку, потому что дрожь в пальцах усилилась.

Секунда — и в комнату ворвались два высоких рыжеволосых юноши — зеркальные отражения друг друга, только один чуть шире в плечах, а другой повыше. На губах у обоих играли одинаково самодовольные ухмылки.

— Ну здравствуй, Сплюшечка, — протянул Гидеон, оглядывая сестру. — Ты знаешь, что пропустила тренировку и вообще-то официально считаешься пропавшей без вести?

— Мама уже хотела послать в твою комнату экспедицию с медиками, — добавил Фабиан, — но мы ее остановили.

И тут Лисса не выдержала. Она бросилась к ним навстречу, обняла сразу обоих, вцепилась в них с такой силой, будто хотела впитать в себя их тепло, удостовериться, что они не фантомы.

— Эй-эй, — пробормотал Фабиан, осторожно поглаживая ее по плечам. — Что это вдруг с нашей скандалисткой?

— Мы на днях из Франции вернулись, и она так не встречала, а сейчас приветствует, будто мы к ней прямиком с того света заглянули… — заметил Гидеон, но голос его уже был не столь шутлив.

Лисса хотела что-то сказать, — рассказать про сон, про зеркала, про прошлую жизнь, — но в тот же миг, как она открыла рот, ее голос исчез. Исчез полностью. Гортань двигалась, губы шевелились, но ни звука не вырывалось.

— Эй, Лисса! — встревоженно позвал Фабиан. — Лисс? Что с голосом?

Девушка мотнула головой, подхватилась, влетела в кабинет, схватила перо со стола, но рука задрожала, и вместо слов на пергаменте расплылась огромная клякса. Настороженные братья, последовавшие за ней, недоуменно переглядывались, стоя рядом. Тогда она, запнувшись, выдохнула только одно:

— Сон… был.

— Сон? — переспросили оба разом.

Она кивнула. Потом с трудом, но все же смогла добавить:

— Страшный. Будто… вы умерли. Все умерли. Род исчез. А я — стала какой-то другой. И жила в доме, который разваливался, с семьей, которую любила и ненавидела одновременно. Все было так реально…

Молчание, возникшее в комнате, было глухим и долгим.

— Эй, не все так плохо, — наконец мягко сказал Гидеон, обняв ее крепче. — Это же сон. Просто дурной сон.

— Лисс, милая, ну не все же сны пророческие. Мало ли какой бред может присниться, особенно если на ночь почитать семейные хроники, — пробормотал Фабиан. — Мне вот как-то приснилось, что я женился на девушке с хвостом скорпиона и шесть лет торговал чесноком в Дьявольском Ущелье.

— Да-да, сны — они такие. Не переживай. Мы живы, ты — тоже. Все хорошо, слышишь?

— Лисс, — продолжил Фабиан, — знаешь, что помогает от дурных снов? Жареные булочки и поход по лавкам.

— И веселая компания, в которой будешь только ты и твои замечательные братья. То есть мы, — добавил Гидеон с полуулыбкой. — Пойдем прогуляемся? Все равно родители ушли по делам, ты завтрак и так не доела. А мы, как джентльмены, согласны и второй завтрак с тобой разделить. В жертву себя приносим.

Лисса кивнула, пытаясь улыбнуться. И правда — свежий воздух, шум Косого переулка, магия витрин и запах теплой выпечки могли ее немного отвлечь и дать время подумать.

— Я переоденусь и через минуту спущусь.

— Только не больше минуты! — крикнул вслед Фабиан, выходя с братом из комнаты.

Она закрыла за собой дверь спальни и на мгновение прислонилась к ней лбом. Что ж, кажется у нее серьезная проблема: она не сможет ничего нормально рассказать отцу. Нужно придумать, как дать знать семье, что грядут непростые времена.

Постояв немного, но так пока ничего и не придумав, девушка направилась к гардеробу, на ходу закалывая волосы. Платье было почти выбрано, и она уже практически натягивала на плечи легкую мантию, когда сзади послышался характерный шорох. Лисса обернулась — домовушка уже прибирала разбросанные во время сборов вещи.

— Простите, госпожа Лисса, — вежливо пробормотала Тикси, — я только быстренько… совсем не мешая…

— Конечно, Тикси. Спасибо, — отозвалась мисс Пруэтт, поправляя мантию.

Тикси принялась заправлять постель, ловко подбивая подушки, и тут внезапно застыла. Ее вытянутый пальчик завис над чем-то, и Лисса, уловив это движение боковым зрением, повернулась.

На пол упала черная тетрадь. Та самая, которую она в бытность Молли Уизли ни в коем случае не хотела тащить к Джинни, та, которую ей зачем-то передал Дамблдор, та, от которой отчетливо фонило какой-то темной дрянью.

Эльфа всхлипнула, ойкнула и поспешно сделала шаг назад.

— Нехорошая вещь… очень-очень нехорошая, госпожа, — пролепетала она. — Старое, темное… чужое. Плохо! Плохо, плохо, плохо!

Девушка шагнула вперед и замерла.

— Мерлинова борода… — выдохнула она.

— Госпожа… выбросить это? — дрожащим голосом спросила Тикси.

— Нет, — глухо отозвалась Лисса. — Нет. Пока нет.

Косой переулок жил своей буйной, волшебной, полубезумной жизнью. Стоило Лиссе ступить на мощеную улицу, как ее накрыло ощущением долгожданной встречи. Там, в пока неслучившемся будущем, она давно уже разучилась удивляться. Разучилась поднимать глаза от земли, смотреть по сторонам, вслушиваться в крики торговцев и смех проходящих мимо подростков. А здесь — здесь все дышало, сверкало, жужжало, пахло и кипело. Девушка шла рядом с братьями, ловя взгляды прохожих и удивляясь каждому новому лицу. Волшебники и ведьмы всех возрастов сновали между лавками, дети визжали от восторга, глядя на витрины с летающими конфетами, а в воздухе витал аромат свежей выпечки из «Сладкого королевства».

— Лисса, сестренка, ты чего ведешь себя так, будто впервые здесь? — изумился Фабиан, заметив, как девушка вертит головой по сторонам.

— Нет, я просто… — она запнулась, не зная, как объяснить.

«Просто в будущем здесь будет практически пусто. Просто через десять лет половина этих людей исчезнет. Просто я помню, как стояла здесь же, но уже не с вами, а с Артуром, и мы покупали подержанные книги, потому что новых не могли себе позволить».

— Просто отвлеклась, — закончила она вслух.

Мисс Пруэтт не могла отделаться от странного ощущения дежавю. Казалось, она видела эти улицы и вчера, и десять лет назад, и двадцать лет вперед — настолько плотно наслаивались воспоминания.

Косой всегда был живым, пульсирующим сердцем магической Британии. Не просто торговой артерией, а местом, где бурлила светская жизнь, где заключались сделки и обсуждались (а зачастую и создавались!) громкие скандалы. Здания, кривые и узкие, будто сошедшие со страниц сказочной книги, теснились друг к другу, их фасады пестрели вывесками, то новыми и яркими, то старинными, с которых уже практически совсем стерлась позолота. Где-то впереди сверкал белоснежный мрамор Гринготтса, но переулок не заканчивался на нем, нет — он уходил дальше, заворачивал за невидимый угол, растворялся в туманной дымке, словно подчиняясь собственной, непостижимой логике.

Косой был Косым не только в геометрическом, но и в философском смысле. Он жил, дышал, играл своими тенями и перспективой, то выпрямляясь в струну, то снова изгибаясь, как старый дуб у болота. Наивно полагать, что все это заканчивается белокаменными зубцами банка. Те, кто так думал — просто не понимали сути. Косой продолжался. Он всегда продолжался. Нужно было лишь игнорировать очевидное, не поддаваться трезвой логике, а просто идти дальше, доверившись интуиции. Иногда за Гринготтсом открывались забытые переулки, где торговали зельями, о которых Министерство предпочитало не вспоминать, а иногда — уютные чайные, где старушки спорили о достоинствах опальной аристократии.

Кроме Косого, разумеется, существовало еще множество магических мест, где собирались волшебники. В старинных районах Гластонбери до сих пор действовали дюжины древних кругов, в Ившеме стояла библиотека без дверей, попасть в которую могли только те, кто знал специальное заклинание, Йоркский «Тайный рынок» открывался трижды в год, а в Бате, среди терм, можно было встретить магов в тогах, читающих свитки на латыни. Но все же центр оставался именно здесь — в Лондоне.

Слева открылись двери лавки редкостей и зачарованных безделушек, откуда вылетели фейерверки в виде шепчущих строчек. Справа, из кондитерской, которую, кажется, переоборудовали под временную выставку «Вкус Старой Шотландии» доносились запахи паленой карамели и мяты. И отовсюду была слышна дикая смесь голосов, восклицаний, и шепота. Сверху, низко-низко, прямо над крышами домов, туда-сюда сновали совы, сжимавшие в лапах зачарованные тубусы, внутри которых находилась корреспонденция или небольшие заказы.

— Мерлин, — прошептала Лисса, — я и забыла, насколько он живой.

Но даже это — не то, что поразило Лиссу до дрожи в коленях. Ее изумляло количество людей. Самые настоящие толпы! Куда они пропали потом? Когда это все исчезло?

— Ну что, сестрица, куда сначала? — Гидеон щелкнул пальцами перед ее носом, выдергивая из мыслей. — «Сладкое королевство»? Или сразу в «Пурпурную мантикору» за новыми перчатками?

— Давай просто пройдемся, — ответила девушка, машинально поправляя складки платья.

Она озиралась по сторонам, впитывая детали. Вот «Магические манускрипты», где когда-то Молли Уизли покупала Биллу его первую книгу — тогда в семье еще были кое-какие деньги! А вот «Камелот», лавка старинных артефактов, заходить в которую просто опасно для кошелька!

«И все же, куда делись все эти люди?»

Мысль не отпускала. Толпа вокруг была плотной, пестрой, шумной. Студенты Хогвартса, завсегдатаи министерских коридоров, члены старых семей в дорогих мантиях, иностранцы с экзотическими акцентами — все смешалось в едином потоке. Но в будущем, которое она помнила, все было совсем не так! Магов стало меньше, намного меньше. И странно, что никого это вроде бы как и не тревожило, хотя должно бы! При этом, не сказать, чтобы были жуткие жертвы. Да, были смерти и были потери. Но не такие глобальные! Это что же, все дружно эмигрировали?!

— Ты сегодня какая-то рассеянная, — заметил Фабиан, слегка подталкивая сестру к лотку с засахаренными ананасами. — То сон, то молчание… Уж не влюбилась ли ты в кого?

— Влюбилась? — Лисса фыркнула. — Да ты с ума сошел!

— Ага, значит, точно, — подхватил Гидеон, подмигивая брату. — Ну-ка, признавайся!

Она скривилась, но тут же отвлеклась: навстречу прошла парочка. Высокий юноша с идеальной осанкой и девочка, с лицом, словно выточенным из фарфора. Черты лица — классически благородные. Блэки. Пусть и не главная линия, но перепутать их ни с кем было нельзя: кровь не водица.

— Что-то ты сегодня на аристократов как-то нервно косишься, — заметил Фабиан. — Неужто отец опять про «достойные партии» речь заводил?

— Нет, — покачала головой Лисса, а сама чуть не закричала от счастья.

Это что же получается: она еще не помолвлена с Ноттом, не заключено никаких договоров от ее имени и, если разыграть карты правильно, то в ближайшее время можно и вовсе не опасаться, что ее выдадут замуж. Замуж Моллиссия Пруэтт совершенно точно больше не хотела.

Что ж, на самом деле, достаточно просто сказать отцу, что она планирует продолжить учиться дальше и показать хорошие результаты в выбранном направлении. Знаний у нее сейчас (спасибо прошлой-будущей жизни) было более чем достаточно, и пускай Магическая Сорбонна ей не светит, — все-таки туда принимали исключительно юношей! — но Мастера ей отец подберет.

Дойдя до «Флориш и Блоттс», Пруэтты ненадолго притормозили. В витрине стояли новинки: «Неизведанные грани трансфигурации» Эмерика Свича и «Темные искусства: мифы и правда» за авторством Т. М. Реддла. Последняя книга заставила Лиссу замереть.

— О, смотри-ка, — Гидеон ткнул пальцем в витрину. — Реддл-то выпустил очередной опус. Говорят, Дамблдор в ярости — мол, популяризирует запретные темы.

— Зато умно пишет, — пожал плечами Фабиан. — Я ту его работу про кровную магию читал — аргументы железные.

— Допустим. Может, тогда прикупим и новинку?

— Лучше потом, что-то стоять в очереди совсем не хочется, — пожал плечами Фабиан и указал брату на компанию волшебников в ярко-красных плащах, которые спорили о чем-то с продавцом на кассе. — Снова понаехали. Уверен, летом Косой собирает больше иностранцев, чем турнир по квиддичу! Пойдемте дальше!

«Точно! Иностранцы… вот кто еще исчез!» — внезапно поняла Лисса.

В шестидесятых их было много. Гораздо больше, чем позже. Студенты из Франции, торговцы из Восточной Европы, алхимики из Константинополя, даже парочка магов из Того, державшихся обособленно, но крайне уважительно. Косой был кипящим котлом культур, языков, школ магии и традиций. Но потом, где-то к середине семидесятых, этот поток резко иссяк. Границы закрылись, маршруты усложнились, а доверие испарилось.

И началось все это точно не с Тома Реддла и даже не с Темного Лорда, кем бы он ни был. Моллиссия Пруэтт постаралась хотя бы примерно прикинуть, что же станет началом конца.

Внезапно взгляд Лиссы зацепился за группу людей, расположившихся с плакатами неподалеку от входа в Гринготтс.

— Кто это? — девушка аккуратно дотронулась до локтя Фабиана, привлекая его внимание к митингующим.

— А! Опять эти активисты!

— Опять? — мисс Пруэтт нахмурилась.

— Ага, — Гидеон скривился. — Третью неделю носятся с петициями о «равных правах для магически ограниченных». Отец в прошлый раз чуть не взорвался, когда один из них сунул ему листовку прямо под нос. Это сквибы, Лисс.

Моллиссия Вирджиния Пруэтт вдруг как наяву услышала голос Артура Уизли, который активно жаловался своей супруге Молли:

«Проклятые консерваторы! Том Реддл нагнетает ситуацию. Он рассказывает какие-то байки про магглов и привлекает в свою партию самых богатых и влиятельных. Хочет, чтобы всем заправляли чистокровные. Он взбаламутил народ, а Дженкинс совершенно ничего не предпринимает. Да она даже с беспорядками, начавшимися после марша сквибов, — помнишь, милая, несколько лет назад дело было, — не справилась!»

Сквибы! Ну конечно же сквибы! Началось-то ведь все именно с них. Во всяком случае, это самое первое, что лично она могла припомнить.

Сквибы, которых всегда было много, но о которых не принято было говорить всерьез. Которым с детства твердили: «Ну ничего, ты найдешь себя среди магглов». Или хуже: «Ты позоришь наш род, лучше бы тебя вообще не было». Сквибы, которые были практически волшебниками, только очень и очень слабенькими. Им хватало магии для того, чтобы находиться в волшебных анклавах, пользоваться артефактами и зельями, видеть то, что остается за гранью осознаваемого и фиксируемого простецами. Однако к сотворению заклинаний они не были способны, хотя и некоторыми способностями, определенно, обладали.

В маггловском мире они часто выдавали себя за медиумов, прорицателей, гадальщиков. Им отлично жилось во времена викторианской Англии, когда на пике популярности были различные спиритические сеансы, которые проводили — ну конечно же! — сквибы! Нередко они выдавали себя за медиумов, а их услуги пользовались большим спросом у богачей, жаждущих пообщаться со своей умершей родней, но в 1880-х многие известные медиумы были признали мошенниками, и магглы резко разуверились в данном мистическом направлении. А вот спириты оставались интересны обывателем еще добрых полвека. Но вскоре позабыли и их. Вероятно, это было очень обидно.

Лисса прикусила губу: марши. Конечно. Марши сквибов — они начнутся уже очень скоро. В шестьдесят восьмом и особенно в шестьдесят девятом. Если ориентироваться на память Молли Уизли, эти шествия буквально взбудоражат весь магический Лондон. Плакаты, лозунги, петиции к Совету, Визенгамоту, Министерству: «Мы часть магического мира!», «Дайте доступ к знаниям!», «Не магия, но воля!».

Поначалу их игнорировали. Потом стали насмешливо освещать в прессе. Затем Дженкинс — Юджина Дженкинс, Министр магии — попыталась их… утихомирить. Не подавить, нет — она как раз считалась умеренно прогрессивной и хотела сгладить углы. Попыталась выработать политику интеграции, что-то в духе: «сквибы — мост между мирами». Но у нее не вышло. Ни одна из сторон не была готова к мостам. Все это станет одной из первых искр, из которых потом разгорится пламя гражданской войны.

Разумеется, все началось с идей. Как всегда.

Сквибы, веками задвинутые на задворки обоих миров — магического и маггловского, — к концу шестидесятых решили, что с них довольно. Им наскучило быть «темой, о которой не говорят» на светских приемах в Лондоне и одновременно — объектом презрительной жалости своей магически одаренной родни. Они знали волшебный мир, дышали им, чувствовали его… но не могли в нем жить. Все равно что видеть воздух, но не уметь дышать.

И потому, осознав, что в мире магов им дороги закрыты, они решили действовать там, где были хотя бы какие-то шансы на успех — среди магглов. А магглы, если уж говорить откровенно, всегда были весьма падки на загадки и «необъяснимые мистические явления».

Сквибы принялись возрождать моду на старую добрую мистику: спиритизм, медиумические сеансы, оккультные кружки, «эзотерические общества» с мантиями и кодовыми словами, вся эта викторианская мишура, которая еще лет пятьдесят назад приводила в восторг добрую половину Лондона.

И именно в конце шестидесятых все они прошли по очень тонкой и неровной кромке. Главным оружием сквибов стали действия. Причем такие, которые ставили под сомнение не просто комфорт чистокровных, а сам Статут Секретности.

— Гидеон, — тихо спросила Лисса, — ты слышал про полтергейста в Понтефракте?

Братья переглянулись.

— Ну, слухи ходят, — нахмурился Фабиан. — Но это же маггловские байки, разве нет?

— Не совсем, — девушка прикусила губу.

Она знала, что это не просто байки.

Все началось в 1966 году в тихом городке Понтефракт, где в только что купленный дом, расположенный на улице Ист-Драйв, переехала вполне заурядная семья — супруги Притчард с двумя детьми. Дом ничем не выделялся — разве что излишней прямоугольностью и отвратительным вкусом прежнего владельца при выборе обоев.

Однако спустя всего несколько дней после въезда нового семейства начали происходить вещи, которые не объяснишь ни сквозняками, ни дурной сантехникой: лужи, возникавшие из ниоткуда, странный налет белого порошка, внезапные перепады температуры, летающие предметы, резкие стуки — казалось, что сам воздух в доме вибрировал от напряжения. И, конечно, не обошлось без классики — свечи, парящие в воздухе, и мебель, взбесившаяся по всем законам жанра. Свет мерцал, предметы левитировали, и все это — в присутствии нескольких маггловских священников, один из которых чуть не получил сердечный приступ, когда старый граммофон заговорил голосом умершего дяди.

Но самое жуткое началось, когда «Феномен» — как его называли исследователи — сфокусировал свое внимание на младшей из детей, Дайане. Сила поднимала ее в воздух, швыряла о стены, однажды придавила к стене ночным столиком, а позже и вовсе попыталась задушить, волоча по лестнице за шарф. Только вмешательство родителей спасло девочку.

Проведенные впоследствии ритуалы изгнания только подлили масла в огонь — на следующее же утро после экзорцизма все распятия в доме оказались перевернуты, а заодно и висящие картины поменяли местами свои рамы. Призрак — если это был призрак — явно играл с хозяевами дома, и делал это с большим удовольствием.

Позже в доме начали видеть высокую фигуру в капюшоне, напоминающую монаха. Именно он, по легенде, был повешен неподалеку от дома еще во времена Генриха VIII, якобы за преступления против прихожан. Хотя эта история так и осталась неподтвержденной — в маггловских архивах того времени никаких таких записей не нашли.

Все это, как потом выяснилось, было постановкой. Отчасти. Полтергейст действительно существовал, но не был просто «призраком монаха», как уверяла пресса. Он был искусственно спровоцирован. Сквибами.

Организаторы — парочка магически неодаренных: Крис Хендли и Мириам Джентри. Их цель была проста: вернуть магглам веру в мистику, используя силу тех же сквибов, интуицию, резонансные места силы и тщательно подобранные артефакты. Они не нарушали Статут буквально, но шли по грани, надеясь, что поднявшийся шум пробудит у людей интерес к волшебству. А заодно — докажет, что сквибы могут управлять процессами, находящимися за гранью понимания простецов.

Что ж, маггловские газеты кричали о «самом жестоком полтергейсте Европы», но правда была куда страшнее.

— Это сквибы, — прошептала Лисса.

— Что? — Гидеон нахмурился.

— Они организовали это.

Братья замерли.

— Ты серьезно? — Фабиан понизил голос. — Но зачем?

— Чтобы напомнить о себе. И магглам, и нам.

Сквибы, лишенные магии, но чувствующие ее, умели манипулировать тонкими силами. Они не могли творить заклинания, но знали, как разбудить то, что дремало в старых стенах.

— Они хотят вернуть моду на спиритизм, — сказала девушка. — Чтобы магглы снова поверили в «потустороннее». А заодно — напомнить волшебному миру, что сквибы не бесполезны.

— Но это же нарушение Статута! — прошипел Гидеон.

— Именно поэтому чистокровные будут в ярости, — кивнула Лисса.

Именно поэтому в 1968-м начнутся погромы. Именно поэтому все покатится под откос.

Магглы поверили, да. Громкий случай стал сенсацией. Газеты, передачи, «страшные расследования» — все сыграло на руку. Мистика вновь вошла в моду.

Но какой ценой?

Разумеется, такие проявления — и особенно их частота — не могли остаться незамеченными. Международный Совет по Статуту Секретности хватался за головы. Сквибы буквально вели активную кампанию, ставившую под угрозу сохранение магической тайны. Чистокровные лютовали, и, надо признать, не без оснований. Ведь сквибы не только нарушали традиции, но и ставили под удар само существование волшебного общества, пытаясь вытянуть магию на свет в надежде на признание.

В ответ на повышающуюся активность сквибов, особенно в маггловских районах, консервативные чистокровные семьи, до того не особенно публичные, начали поднимать головы. Все чаще велись разговоры о «контроле над входом в анклавы» и «магическом суверенитете». Появилась инициатива по созданию «пограничного регистра магической способности» — идея, безусловно, безумная, но тревожная. Сквибов стали выдавливать даже из тех мест, где раньше терпели.

Моллиссия Пруэтт вошла в дверь кафе, предупредительно распахнутую перед ней старшим братом.

«Если все начинается с малого, — подумала она, — значит, я могу вмешаться и что-то изменить, пока это не стало лавиной».

И все же — как? Как, если она даже рассказать никому не может?

Время летело стремглав, а Лиссе казалось, что она топчется на одном месте. Она напоминала себе заколдованный на вечное движение маятник, который качается из стороны в сторону, но не двигается вперед. По правде говоря, у нее было не так уж и много свободного времени для активных действий, ведь лето имеет печальную склонность быстро заканчиваться. Особенно если ты студент. А Лисса Пруэтт, несмотря на весь ее багаж новых знаний, почерпнутых из прошлой-будущей неслучившейся жизни, все-таки была студенткой, и вскоре ей предстояло вновь отправиться в Хогвартс. Седьмой курс сам себя не закончит, и аттестат ей никто просто так не даст, даже если она и знает наизусть все заклинания из программы. Совсем скоро «Хогвартс-экспресс» умчит ее прочь от Лондона, от Косого переулка, от дома, где она вновь увидела в живых всех, кого когда-то потеряла.

Но хоть лето и неумолимо таяло, кое-какие шаги Лисса все же успела предпринять. И главный из них: она поговорила с родителями. Пусть и не так, как мечтала, пусть ее слова срывались, путались, застревали где-то в горле, но она добилась того, что нужно — Дугал Пруэтт ее услышал.

День выдался томным, воздух в Пруэтт-холле дрожал от зноя, когда девушка вошла в кабинет отца. Дугал стоял у окна, задумчиво всматриваясь в сад, где садовник — мистер Саймон — возился с клумбами.

Забавно, но магглорожденные все поголовно почему-то убеждены, что старые семьи пользуются только рабским трудом домовиков. И лишь потом, когда пытаются найти работу в магическом мире, наконец-то открывают глаза пошире: одними должностями министерских служащих и авроров доступные вакансии не заканчиваются! Обеспеченным людям всегда требуется большой штат наемных работников: горничные и дворецкие, секретари и повара, садовники и даже конюхи. Чем больше поместье — тем больше необходимо рук! А домовые эльфы обходятся куда как дороже, чем нанятый персонал, ведь с ними не расплатишься галлеонами. Требуется нечто более ценное — магия. Это только Хогвартс, стоящий на источнике, да больница Святого Мунго могут позволить себе содержать достаточно большие общины домовиков.

В кабинете у отца пахло пергаментом и старыми книгами. Лисса отметила привычные взгляду полки, заставленные фолиантами в кожаных переплетах, тяжелый дубовый стол с резными ножками, на котором в строгом порядке лежали документы и стояли странные артефакты, назначение которых она так и не узнала в прошлой жизни. Услышав шаги дочери, Дугал обернулся, и в глазах его отразилось искреннее беспокойство.

— Лисса, милая, заходи, — он указал на кресло напротив себя. — Присаживайся. Мы должны поговорить. Фабиан сказал, ты видела сон. Необычный.

На самом деле, удивительно, как это братья умудрились связаться с отцом раньше нее. Наверняка не обошлось без сквозных зеркал! Ведь Моллиссия, которая ужасно хотела поскорее увидеть родителей, не находила себе места от волнения и предвкушения и сразу же после прогулки с Гидеоном и Фабианом по Косому переулку устроилась в гостиной, недалеко от транспортного камина — ждать, когда мистер и миссис Пруэтт вернутся домой. Вероятно, те возвратились другим способом, поскольку камин оставался глух, а Лисса получила приглашение срочно посетить отцовский кабинет.

— Не думай, что я склонен отмахиваться от таких вещей. В нашей семье сны редко бывают пустыми.

Лисса кивнула. Сердце билось где-то в горле.

— Расскажи мне все, что ты видела и считаешь важным.

Девушка открыла рот… и захрипела. Слова не шли. Точнее, шли, но словно застревали где-то внутри, разбиваясь о невидимую преграду. Грудь сдавило так, что воздуха не хватало. Лисса вцепилась в подлокотники кресла, бледнея на глазах.

Дугал рванулся к ней, в панике нащупывая пульс и касаясь лица.

— Лисса! Что с тобой?! Дыши! Что происходит?!

Она мотнула головой, показывая: все в порядке. Попыталась вдохнуть глубже, сосредоточиться, и выдавила с трудом:

— Будущее… я видела будущее…

Отец замер. Напряжение в комнате стало почти ощутимым.

— И что же там, в этом будущем? — спросил он, не отводя глаз от все еще бледной, но понемногу приходящей в себя дочери.

Моллиссия открыла рот и тут же почувствовала, как горло снова сжалось.

— Я… видела… — слова давались с огромным трудом.

Дугал нахмурился.

— Лисса?

— Будет… война… — девушка схватилась за горло, глаза ее расширились от ужаса.

Мистер Пруэтт выхватил волшебную палочку и начал одно за другим накладывать заклинания на дочь. Лисса кашлянула, пытаясь вдохнуть и упорно продолжила:

— Нас… не будет. Пруэтты… погибнут…

Губы онемели. Язык будто прилип к небу.

Дугал выругался и схватил ее за плечи.

— Прекрати. Сейчас же.

Она замотала головой.

— Я должна сказать, это важно. Гражданская война… Дамблдор… Лорд… — каждое произнесенное слово обжигало, но Лисса старалась. — Нотт… помолвка… Реддл… не могу…

— Довольно! — Дугал Пруэтт с силой ударил ладонью по столу, заставив вздрогнуть хрустальный шар с картой Косого переулка. — На тебе запрет.

Лисса лишь кивнула, с трудом ловя воздух ртом. Дугал провел палочкой вокруг нее, выписывая сложную фигуру, и девушка почувствовала, как невидимые тиски ослабевают.

— Клятвенный обет на запрет пророчеств, — пробормотал он, разглядывая мерцающие нити магии над ее головой. — Кто наложил? И когда? Нет, неважно. Слушай внимательно: ни слова больше об этом. Даже намеком. Поняла?

— Но…

—Нет, не «но»! Такие обеты, если их нарушить, убивают. Медленно и очень болезненно. Ты уже чувствуешь последствия, хотя только прошлась по кромке.

Отец шагнул к камину, швырнул щепотку пороха в пламя.

— Игнатиус! Срочно! — рявкнул он в зеленый огонь, затем обернулся, стиснув палочку так, что побелели костяшки пальцев.

Лисса хотела возразить, что это не пророчество, а память. Ее собственная память, но снова не смогла.

Дугал медленно прошелся по кабинету, затем резко развернулся.

— Ты пыталась рассказать это кому-то еще, кроме меня и братьев?

— Нет.

— И не пытайся, — его голос стал резким, бескомпромиссным. — Если на тебе обет молчания или проклятие подобной силы — каждое лишнее слово может тебя убить.

Лисса стиснула зубы.

— Но вы должны знать, что…

— Я понял достаточно, — перебил мистер Пруэтт. — Ты видела будущее. В нем — гибель нашего рода и, очевидно, не только нашего. Война. И, судя по твоей реакции, кто-то не хочет, чтобы ты об этом говорила.

Она кивнула.

Дугал Пруэтт замер у окна, его профиль резко вырисовывался на фоне закатного неба.

— Значит, нам нужно готовиться.

— Как? Какой план? — вскинулась Моллиссия.

— План? — добродушно усмехнулся отец. — Не забивай этим себе голову. Ты уже сделала больше, чем должна — предупредила меня. Остальное — моя забота. А ты… отдыхай. Готовься к Хогвартсу, встреться с подружками, настраивайся на тяжелый учебный год. Экзамены — это всегда непросто. Оставь решение глобальных проблем взрослым, Лисс. И не бойся. Мы что-нибудь придумаем.

Не успела мисс Пруэтт облегченно выдохнуть, как отец, чуть наклонившись вперед, внимательно уточнил:

— А что насчет сквибов? Ты ведь упоминала их в разговоре с братьями.

Лисса на мгновение задумалась и прикинула: кажется, запрет начинает действовать, когда она пытается пересказать события будущего. А сквибы… это не будущее. Это настоящее. Все, о чем она будет говорить — уже случилось или же является ее догадками. Да, основанными на знании будущих событий, но все же лично ей сделанными выводами.

«Если сказать, то этот неизвестно откуда взявшийся обет я, наверное, не нарушу, — мелькнула мысль. — Ведь я не буду говорить о том, что точно будет, лишь делиться собственными наблюдениями».

— Они опасны, — сказала она наконец, тщательно подбирая слова. — Не потому, что сильны, а потому, что отчаянны. Они хотят признания и готовы ради этого нарушить границы.

Отец нахмурился.

— Ты имеешь в виду Статут?

— Да. Они играют с магглами, пробуждают в них веру в потустороннее. Понтефракт — только начало.

Она негромко, но твердо проговорила то, что сама недавно поняла:

— Отец, сквибы не просто неудавшиеся маги. Они — особая категория, особые связующие звенья двух миров. Именно потому, что не чувствуют магию так, как мы, им доступны интуиция, чуткость, особый слух — способность видеть то, что не видим мы. Поэтому магглы воспринимают их как медиумов, прорицателей, мистиков. Когда-то это работало. Но в последнее время им отказали в признании и в магическом, и в маггловском мире. И это подводит нас к опасной черте.

Она не упомянула про марши, про то, как это в будущем перерастет в нечто гораздо более глобальное, но и этих рассуждений оказалось достаточно.

Лисса тщательно подбирала слова, избегая прямых отсылок к будущему, но даже без этого ее выводы звучали тревожно. Она говорила о сквибах не как о жертвах, а как о потенциальной искре, способной разжечь конфликт. О том, как их действия могут привлечь внимание магглов, нарушить хрупкий баланс Статута Секретности. О том, что чистокровные, вместо того чтобы искать компромисс, лишь ужесточат контроль, отгородившись ото всех, кто не соответствует их стандартам.

Дугал Пруэтт сидел, подперев подбородок сцепленными пальцами, его взгляд был тяжелым. Когда девушка закончила, он медленно кивнул.

— Ты права. Я и сам замечал, что ситуация накаляется. Но то, что ты описала… — он замолчал, словно взвешивая что-то. — Это не просто недовольство. Это провокация. И если сквибы действительно начнут играть с маггловским вниманием…

Тут в камине вспыхнул зеленый огонь, и из пламени шагнул высокий мужчина с резкими чертами лица и пронзительным взглядом.

— Игнатиус, — отец поднялся, чтобы поприветствовать брата.

— Дугал, — дядя кивнул, затем улыбнулся Лиссе. — И моя любимая племянница. Как поживаешь, Лисса?

— Прекрасно, дядя, — она улыбнулась в ответ, но в глазах ее читалось напряжение.

Игнатиус, казалось, сразу это заметил, но не стал комментировать. Вместо этого он повернулся к Дугалу:

— Ты говорил, что нужно обсудить срочные дела?

Отец кивнул.

— Да. Лисса, можешь оставить нас?

Она не стала спорить, ведь главное уже сказала. Попрощавшись с дядей и отцом, мисс Пруэтт направилась к себе — у нее оставалось еще одно важное дело.

Поднявшись в свои апартаменты, Лисса прикрыла за собой дверь, пытаясь собраться с мыслями. На короткий миг из ее головы вымело все мысли и тревоги. Все, кроме одной. Пора было наконец разобраться с черной тетрадью. Той самой, что выпала откуда-то из складок одеяла. Той самой, что фонила мерзкой магией даже для чуткой домовушки.

Девушка не успела изучить ее как следует — слишком много всего происходило. Но теперь, когда разговор с отцом был окончен, самое время обратить пристальное внимание на этот привет из другой ее жизни. Лисса вошла в кабинет, где оставила тетрадь, спрятав ее между книгами в одном из шкафов — на случай, если кто-то заглянет. Однако же, когда она открыла дверцу и провела рукой по корешкам, пальцы наткнулись только на привычные тома.

Тетради не было.

Молиссия замерла. Потом рванула к следующей полке.

Ничего.

Лисса перевернула весь шкаф, вытащила каждую книгу, заглянула за них, проверила даже пространство под полками — пусто. Она оглядела комнату. Может, переложила куда-то, да и позабыла? Но нет. Она точно помнила, что оставила ее именно здесь!

Лисса выбежала в спальню, проверила тумбочки, ящики комода, даже залезла под кровать.

Ничего.

Гостиная, гардероб, ванная — все было перерыто.

Тетрадь исчезла.

Лисса Пруэтт застыла посреди спальни тяжело дыша: поиски были сумбурными, энергичными, но безрезультатными. Эта вещь не могла просто так пропасть. Значит, кто-то ее забрал. Но кто? Тикси? Нет, домовушка боялась тетради. Братья? Зачем? Родители? Да они даже не знали о ее существовании!

Не в силах успокоиться, девушка тихо позвала:

— Тикси.

Домовая эльфийка возникла прямо посреди ковра с негромким хлопком и коротким низким реверансом.

— Молодая госпожа вызывала Тикси?

Лисса наклонилась вперед, пытаясь рассмотреть в ее глазах хоть намек на ложь.

— Ты видела черную тетрадь? Ту самую, что выпала из моей постели сегодня утром, когда я… — она запнулась, но продолжила: — Ту самую, что ты сама тогда назвала плохой вещью.

Эльф заерзал, большие глаза округлились.

— Тикси не видела, госпожа Лисса! Тикси не трогала! Тикси не видела той плохой вещи! — она энергично замотала головой, уши хлопали по щекам. — Тикси ее не чует! Тикси не знает, где она, Тикси не брала и не видела!

Лисса пристально посмотрела на эльфа, но Тикси не лгала — в ее глазах читалась лишь искренняя тревога. Домовушка не чуяла эту вещь. Так же, как сама Лисса не чувствовала ее в пределах своих апартаментов.

— Хорошо, — вздохнула девушка. — Спасибо.

Отпустив эльфа, девушка несколько дней вела собственное, крайне осторожное расследование. Ссылаясь то на одно, то на другое, она выведывала у слуг и домовиков, не видел ли кто кого-то постороннего.

Но толку не было.

Имение в это время года напоминало муравейник: гости, приходящие и уходящие деловые партнеры, поставщики всего и вся для предстоящего праздника урожая, несколько смен садовников и поваров, многочисленные горничные… Все это делало любые расспросы подозрительными, а результат расследования — абсолютно неясным. Короткие разговоры в коридорах и кулуарах не дали ничего: никто ничего не видел, никто ничего не слышал, никто ничего не знает.

— О, мисс Пруэтт, — качала головой горничная Мэри, поправляя шторы легким взмахом волшебной палочки, — в эти дни столько народу в поместье! Мастера по ремонту каминов, вот, приходили, от старой мегеры Эванс много товара пришло. С сопровождающими, само собой…

— Да уж, — поддакивала Лисса, — настоящая суматоха.

Она аккуратно задавала похожие вопросы дворецкому, повару, даже младшему садовнику — но все ответы сводились к одному: слишком много людей.

Пруэтт-холл кишел активностью. Слуги готовились к осеннему сезону, домовики перебирали запасы, поставщики привозили новые партии зелий и ингредиентов. В такой кутерьме кто угодно мог незаметно пробраться в ее комнаты.

С каждым днем надежда найти вещь в пределах особняка угасала, и девушка, скрепя сердце, сдалась. Поиски были приостановлены. Однако не наблюдение. Теперь ее взгляд неизменно цеплялся за каждую подозрительную тень в коридоре, за каждую незнакомую фигуру в холле, за каждое вроде бы случайное перемещение челяди.

Но в то же самое время в жизни Лиссы возникла вторая головная боль, рыжая и абсолютно неутомимая. Артур Уизли — тот самый Артур, который в прошлом-будущем почему-то стал ее супругом, — не оставлял попыток привлечь внимание мисс Пруэтт. С каждым днем его письма приходили все чаще и чаще. Сначала короткие, робкие записки, потом — полноценные послания. Потом она стала получать по несколько конвертов в день.

«Дорогая Молли…» — вчитывалась Лисса в первую строчку, и челюсти ее невольно сжимались. К кому он обращается? К той глупой женщине из другой жизни? К кому?! Яркая, умная и абсолютно самостоятельная Лисса не имела ни малейшего желания в это вникать.

Артур не отступал. Его письма становились все более настойчивыми, изобиловали умоляющими фразами, теплыми воспоминаниями и даже лестью — он то подчеркивал ее ум, то отмечал ее красоту, то воскрешал в строках короткие мгновения той самой прогулки, что для Лиссы не значила абсолютно ничего, а для Артура, похоже, уже стала чуть ли не воспоминанием года.

«Дорогая Молли, — писал он в одном из посланий, — мне кажется, что тогда в Косом переулке мы не договорили что-то важное… Ты удивительная собеседница, и мне кажется, что…»

Читать это было невыносимо.

«Дорогая Молли». С каждым разом это обращение било под дых все сильнее. С каждым письмом Лисса все четче понимала — Артур закусил удила. Эта черта его натуры не изменилась даже в этой жизни.

У Артура Уизли было одно опасное качество (впоследствии передавшееся и Рону): он зацикливался. На чем-то. На ком-то. Так же, как когда-то он зациклился на маггловской культуре и весь остаток жизни посвятил ее изучению, теперь он с той же фанатичной увлеченностью вцепился в ее персону. И если в другой жизни это вылилось в невыносимый, тягостный брак, то в этой грозило не меньшими неприятностями.

«Вот же везет мне на фанатиков, — мрачно думала Лисса, отбрасывая очередной пергамент в огонь, не читая. — То Дамблдор, то Уизли… Что дальше? Коллекцию соберу?»

Сперва она коротко и вежливо отвечала, надеясь, что ее сдержанности хватит для того, чтобы Артур не запомнил ее как невесту из своих грез. Потом перестала отвечать вовсе. Но и это не помогало: совы от Артура все прилетали и прилетали. Сначала это раздражало, затем тревожило, а под конец — откровенно бесило. Тем более в сочетании с неразрешимой загадкой черной тетради, отсутствие следов которой беспокоило не меньше, а то и больше, чем сама ее находка.

Нервы Лиссы были на пределе. Пропажа тетради, бесполезные поиски, эти дурацкие письма… Ей срочно нужно было отвлечься.

Решение пришло мгновенно.

«Косой», — подумала она, вставая с кресла.

Не раздумывая более, мисс Пруэтт достала мантию для прогулок, застегнула ее под горлом серебряной фибулой и решила отправиться туда, где люди социально активные проводят свой досуг — в Косой переулок.

Косой переулок в очередной раз доказал, что ничто не может сравниться с его живой, шумной, разномастной сущностью. День выдался знойным, но даже жаркое солнце не отпугивало толпы — напротив, казалось, что у каждого встречного было особое, важное дело: купить редкий сорт пергамента, урвать последнюю банку мятно-кровяного джема или поспорить с продавцом волшебных грызунов о происхождении того или иного мыша.

Лисса шла, вбирая в себя эту пеструю суету, и с каждым шагом ощущала, как напряжение последних дней медленно отступает. Пускай ненадолго, но все же. Девушка ловила на себе взгляды, отвечала кивками на приветствия, улыбалась в ответ на улыбки. Знакомые лица мелькали в толпе: однокурсники, родители однокурсников, случайные знакомые из старых семей. Она холодно, но вежливо раскланялась с Блэками, перекинулась парой фраз с Эмилем Далримплом и даже умудрилась избежать разговора с одной крайне приставучей девицей (фамилии которой не помнила, но все звали ее просто Джун), ловко свернув в сторону кафе Фортескью.

Именно там, под ажурным зонтиком на летней веранде, сидели три молодые леди, чьи лица вызывали у Лиссы странную смесь тепла и горечи: Элис Макмиллан, Аманда Шафик и Виолетта Тики.

Ее подружки. Вроде бы.

В той будущей несостоявшейся жизни они моментально исчезли из ее круга общения, стоило лишь Молли выйти замуж за Уизли и лишиться благосклонности семьи. Не со зла, нет. Просто… так получилось. Жизнь развела их по разным мирам, которые, увы, нигде и никак не пересекались.

Веселые, яркие, немного шумные и немного язвительные, сейчас они махали Лиссе руками и наперебой окликали, призывая присоединиться.

«Не то чтобы я скучала», — подумала Пруэтт, подходя к столику.

Хотя на самом-то деле, если задуматься, действительно скучала.

— Лисса! Наконец-то! — Элис захлопала в ладоши, ловко отодвигая в сторону вазочку с взрывающимися леденцами. — Мы уже думали, ты этим летом вне зоны доступа!

— Ну, знаешь, — Лисса улыбнулась, опускаясь в предложенное кресло, — мне казалось, что все как раз-таки наоборот: это вы в разъездах!

— Мороженое? — Элис пододвинула меню. — Фортескью выкатил новую линейку — «Взрывная вишня» и «Обжигающий персик». Говорят, если смешать, язык на минуту теряет чувствительность, а потом она возвращается, и это вызывает таааакие интересные ощущения!

— Идеально, — мисс Пруэтт кивнула подошедшему официанту. — Мне «Обжигающий персик», пожалуйста.

Разговор тек легко и плавно — ни к чему не обязывающий, изобилующий пустыми сплетнями. Кто с кем встречается, кто поссорился, кто купил новую мантию за сто галлеонов (и кому она все равно не идет). Лисса поддакивала и смеялась в нужных местах: веселые разговоры могут звучать одинаково искренне, даже если через год никто из собеседников не подаст тебе руки.

Впервые девушка смотрела на своих подружек и давала каждой из них исчерпывающую характеристику.

Элис — добрая, но поверхностная. Ей важнее обсудить фасон платья, чем политику Министерства. Ненадежна, но не со зла. Аманда — умнее, чем кажется. Любит слушать больше, чем говорить. Возможно, стоит присмотреться. Виолетта… О, Виолетта опасна. Улыбается всем, но запоминает каждое неосторожное слово.

— Кстати, — Виолетта Тики вдруг наклонилась вперед, понизив голос, — вы слышали новость про Тристана Селвина?

Лисса чуть не поперхнулась своим персиковым мороженым.

— Какую новость? — спросила она.

— Он едет на Авалон! — прошептала Виолетта, словно это было государственной тайной.

Пруэтт моргнула. Авалон?

— Ну и что? — фыркнула Элис. — Очередная блажь богатого наследника.

— Не просто блажь, — покачала головой Виолетта. — Мой дядя говорил, что на Авалон отправляются только те, кто ищет настоящую магию. Ту, что старше Хогвартса. Старше, чем само Министерство.

Лисса медленно поставила креманку с мороженым на стол. В памяти Молли Уизли не было ни единой отсылки к этому месту. Единственный Авалон, о котором она знала, был легендарным мифическим островом, смутные воспоминания о котором перекликались с именем Мерлина и короля Артура. Но не мог же Селвин отправится в несуществующее место? Или мог?

— Авалон? — решила уточнить девушка. — Это же где-то в Уэльсе, да?

— Лисса, ну ты даешь! — Аманда покачала головой. — Неужели никогда не слышала?

Девушки переглянулись. Виолетта Тики, чьи предки по материнской линии вели род от старых кельтских родов, сложила пальцы веером, явно готовясь к эффектному рассказу.

— Ты действительно ничего не слышала? Ну что ж… — она наклонилась вперед, и даже Элис с Амандой притихли и затаили дыхание. — Тогда слушай.

Лисса придвинулась ближе к таинственно сверкающей глазами Виолетте и вся обратилась в слух.

— Говорят, что раз в тринадцать лет — в ночь, когда серебряный свет полной луны сливается с приливом — в гавани магического Гластонбери появляется Корабль, — тихо и внушительно проговорила Тики. — Не просто судно, а то самое — черное, как вороново крыло, с парусами, сотканными из тумана и морской пены. Его называют «Морганой» — в честь той, что когда-то увезла Короля.

— Подожди, — Лисса Пруэтт нахмурилась. — Ты говоришь о легендарном Артуре?

— О том самом, — кивнула Виолетта. — Но история, которую рассказывают магглы, — лишь бледная тень правды. Представь себе, Лисса, место, где время течет иначе, чем в нашем мире. Где золотые яблоки на серебристых ветвях никогда не опадают, а их сок может исцелить любую рану. Где музыка звучит сама по себе, как дыхание самого острова, а воздух наполнен ароматом вечной весны.

Она сделала паузу, давая картине запечатлеться в воображении слушательниц. Даже всегда ерничающая Элис замерла, подперев подбородок ладонью.

— Древние кельты называли его Эмайн Аблах — Остров Яблок. Говорят, когда-то он лежал между Британией и северной Ирландией, блистая в морской дали своими хрустальными башнями и изумрудными рощами. Но потом… потом море поглотило его. Вернее, так думают магглы. И это, конечно же, неправда. Авалон, дорогая, это не просто остров. Он — дверь. Дверь в королевство магов. Давным-давно, когда магия еще не пряталась от людских глаз, существовало место, где феи пели в кристальных рощах, а эльфы спали внутри цветов, свернувшись калачиком в бутонах. Но самое главное — там не было смерти.

Лисса Пруэтт скептически улыбнулась: ну конечно.

— Авалон был Сердцем Мира. И когда Артур пал в битве при Камланне, его не просто увезли «исцелять раны». Моргана, его сестра, — продолжала Виолетта, — была не злодейкой, как пишут в маггловских книжках. Она была последней из авалонских жриц. И когда брат ее погибал, она призвала Корабль, чтобы увести его домой — туда, где он обязательно бы оправился от своих ран и жил бы вечно.

— Ой, а я слышала другую версию! — не выдержала Аманда Шафик. — Настоящая история куда интереснее! — она огляделась и продолжила таинственным шепотом: — Артур не был смертельно ранен. Он ушел добровольно — вместе с Морганой, Мерлином и двенадцатью вернейшими рыцарями. Они уплыли, чтобы сохранить истинную магию — ту, что была на заре времен. Ту, которую мы, современные маги, теперь утратили.

Элис подхватила, ее голос дрожал от возбуждения:

— Корабль, который приходит в Гластонбери — это тот самый, на котором уплыл Артур. Его паруса ткут из лунного света, а доски скреплены заклятиями, которые никто не может повторить. Он появляется в полночь накануне Ламмаса и остается в гавани ровно три дня. На палубу Корабля может взойти любой маг, готовый уйти на Авалон навсегда.

Лисса ощутила странное покалывание в кончиках пальцев. В ее памяти всплывали обрывки воспоминаний — что-то, что Молли Уизли когда-то слышала краем уха, но чему не придавала значения.

— И… многие уплывают? — спросила она.

Виолетта покачала головой:

— Единицы. В прошлый раз — тринадцать лет назад — на борт поднялись только двое: старый алхимик из Эксетера и какая-то девушка из Ирландии. Говорят, когда Корабль отчалил, над водой поднялся туман, и раздалось пение — такое прекрасное, что несколько наблюдавших тут же бросились в воду, пытаясь догнать его. Их так и не нашли.

— А что ждет тех, кто доплывет? — Пруэтт почувствовала, как ее сердце бьется чаще.

— Говорят, Авалон — это не просто остров, — пожала плечами Элис. — Это целый мир. Там дворцы из хрусталя, сады, где растут золотые яблоки познания, вечно юные и вечно прекрасные маги и герои прошлого…

— И школа, — перебила подругу Виолетта, — самая древняя школа магии — старше Хогвартса на тысячи лет. Там учат не просто заклинаниям, а самой сути волшебства. Как творить чудеса без палочки. Как говорить с драконами. Как…

Она замолчала, увидев выражение лица Лиссы.

— Ты… ты ведь не думаешь туда отправиться? — спросила девушка с тревогой в голосе.

Пруэтт думала совсем о другом, а потому заставила себя рассмеяться и покачала головой.

— Но если этот остров так прекрасен, — медленно проговорила она, — почему же тогда не все маги стремятся туда попасть?

Виолетта Тики откинула прядь темных волос за ухо, и в ее глазах появился тот особый блеск, который бывает у людей, знающих больше, чем говорят.

— Ах, Лисса, дорогая, тут-то и начинается самое интересное… Первые столетия после отбытия Артура, не знаю уж, вольного или невольного, многие действительно пытались достичь Авалона. Самые могущественные волшебники, уставшие от мирской суеты и засилья магглов, самые мудрые алхимики, искавшие истоки истинной магии, даже простые магические семьи, мечтающие о спокойной жизни… Они грузили свои пожитки на «Моргану», прощались с берегами Британии и исчезали. Совсем. Без следа. Ни патронусы, ни совы, ни даже самые сильные кровные чары не могли их отыскать. Представь: мать пытается найти сына через фамильный медальон… и видит лишь пустоту. Муж посылает патронуса к жене… и заклинание возвращается ни с чем.

Пруэтт почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Но как это возможно? — спросила она.

— Авалон существует вне нашего времени и пространства, — объяснила Виолетта. — Там нет ни прошлого, ни будущего — только вечное настоящее. Когда маг ступает на борт «Морганы», он словно выпадает из всех возможных измерений. Бабушка говорила, что даже гобелены в таких случаях показывают странные символы: надкусанные яблоки, песочные часы без песка, цифры, которые невозможно прочесть, черепа.

Элис, до этого внимательно слушавшая Виолетту, неожиданно встряла:

— Мой дядя работал в Отделе магических катастроф. Он рассказывал про одного безумца, который через семь лет после исчезновения сына снарядил целую экспедицию на поиски Авалона. Их корабль нашли месяц спустя — совершенно пустой, с накрытым к ужину столом… и с запиской в капитанской рубке: «Не ищите того, что само не хочет быть найденным».

— Но самое страшное, — продолжила Виолетта, понизив голос до шепота, — это истории о тех немногих, кому все же удалось вернуться.

Лисса ахнула:

— Значит, кто-то возвращался?

— Несколько человек. И все они… изменились, — Виолетта обвела внимательным взглядом подруг. — Один волшебник XII века, Терренс Дубоваль, пропадал всего на три дня по его ощущениям. Когда он вернулся, оказалось, что прошло триста лет. Он сошел с корабля и на глазах у всей гавани превратился в древнего старика, а затем и вовсе рассыпался в прах.

Аманда сглотнула.

— А… а что насчет тех, кто остается? — спросила она.

— Легенды говорят разное, — Тики задумчиво покрутила ложкой в стакане. — Кто-то утверждает, что они становятся почти богами — изучают магию, о которой мы даже не мечтаем. Другие… другие шепчут, что Авалон меняет людей. Что там, среди вечного блаженства, они постепенно забывают, кто они такие. Что остров забирает не только их тела, но и сами воспоминания о прежней жизни.

— Сегодня, — продолжала Виолетта, — на «Моргану» решаются подняться лишь единицы. Безумцы. Сумасшедшие ученые. Искатели приключений. Или… — она сделала значительную паузу, — те, кому больше нечего терять.

Элис Макмиллан фыркнула:

— Таких, как понимаете, практически нет.

— И вот мы и возвращаемся к тому, с чего начинали, — оживленно прервала ее Виолетта Тики. — Тристан Селвин. Да, представь себе. Он подал прошение об отчислении из Хогвартса. Его отец, говорят, в бешенстве — устраивал целые сцены в Министерстве, но Тристан непреклонен. Орет, что он уже совершеннолетний и сам все будет решать.

Лисса еще несколько минут сидела за столом, переваривая услышанное. Авалон. Корабль-призрак. Маги, исчезающие без следа.

Мысли путались. Если маги действительно когда-то уплывали туда целыми семьями, могло ли это объяснить, почему в будущем их стало так мало? Но нет — война, чистки, бегство за границу… причин хватало и без мистического острова. Однако же… А что, если именно там скрываются ответы? Что, если там можно найти силу, способную изменить будущее?

Лисса Пруэтт встряхнула головой: не сейчас.

— Ладно, хватит страшилок! — Аманда хлопнула ладонью по столу, заставляя вздрогнуть даже невозмутимую Виолетту. — Давайте уже прогуляемся по лавочкам Косого и что-нибудь купим, а то я тут с ума сойду от ваших легенд!

Девушки рассмеялись, расплатились с Фортескью и отправились по магазинам.

Первой остановкой стала «Пурпурная мантикора» — местечко крайне популярное в этом году.

— О, смотрите! — воскликнула Элис Макмиллан, хватая с полки веер из павлиньих перьев. — Он сам раскрывается, когда чувствует, что тебе жарко!

Лисса тем временем примерила пару серег с крошечными рубинами, которые начинали тихо звенеть, если кто-то лгал в радиусе трех шагов.

«Полезная вещь», — подумала она, но положила серьги обратно.

Следующей точкой стал «Шепот Сирен» — лавка парфюмерии, где флаконы с духами плавали прямо в воздухе, самостоятельно подплывая к покупателям.

— Попробуйте этот! — молоденькая продавщица протянула Лиссе Пруэтт миниатюрный флакон, в котором переливалась и сверкала жидкость лунного света. — Это «Сон Морганы». Невероятно утонченный аромат, свежий, немного морской.

Лисса брызнула каплю на запястье и на миг ей показалось, что она слышит отдаленный звон колокольчиков и шепот прибоя.

— Странно… — пробормотала она.

— Что?

— Ничего.

Покинув лавку, подруги уже направлялись к «Чудо-перьям», где продавались самонаполняющиеся чернильные наборы, как вдруг чья-то рука резко схватила Лиссу за запястье.

— Молли! Наконец-то!

Она резко обернулась. Перед ней стоял он — Артур Уизли. Рыжий, веснушчатый, с глазами, горящими таким искренним восторгом, что Лиссе стало как-то неловко.

— Мистер Уизли, — тем не менее холодно произнесла она, пытаясь высвободить руку. — Вы меня пугаете.

— О, прости! — сказал он с мягкой улыбкой, но не отступил ни на шаг. — Я просто… я так рад тебя видеть! Я писал, но ты не отвечала, и я подумал, что, может, совы теряют письма, или…

— Она тебя игнорирует, Уизли, — резко оборвала разглагольствования парня Аманда Шафик, скрестив руки на груди. — Разве не очевидно?

Артур покраснел, но не сдавался:

— Молли, пожалуйста, дай мне хотя бы минуту! Я хочу объясниться насчет той прогулки…

— Какая прогулка? — фыркнула Элис, любопытно сверкая глазами.

— Мы гуляли по Косому переулку, и…

— Уизли, — Лисса резко дернула руку, но так и не смогла ее вырвать из цепкой хватки рыжего парня. — Это было однажды. И ничего не значило.

— Но мы же отлично провели время! Мы говорили о маггловских изобретениях, и ты сказала, что…

— Я вежливо поддержала беседу, — сквозь зубы произнесла Лисса. — Потому что так воспитана.

Вокруг начала собираться толпа, заинтересованно поглядывая на разыгравшуюся сцену. Лисса почувствовала, как жар разливается по щекам.

«Идеально. Теперь еще и публика».

— Уизли, — она попробовала сделать шаг назад, — мне действительно пора. Мои подруги ждут.

— Но…

— Отстань.

Последние слова она произнесла тихо, но так, чтобы он точно услышал.

Артур замер. Его глаза вдруг стали другими. Не обиженными и не растерянными. Опасными.

Мордредово любопытство! Оно никогда не доводит до добра! Это Лисса знала наверняка, как и знала, что сама была ужасно любопытна. А еще обстоятельства всегда складывались так, что она становилась невольной свидетельницей разговоров, которые для ее ушей уж точно предназначены не были. Так было в прошлом-будущем, так, по-видимому, осталось и теперь. И вот казалось бы: опытные, ужасно осторожные маги, предпринимающие массу усилий, чтобы их разговоры никто посторонний не подслушал, а поди-ка — Молллиссия Пруэтт все равно оказывается чуть ли не в эпицентре чужой истории!

И вот что мы имеем на текущий момент: она, Лисса, прячется в какой-то малюсенькой клетушке, прижимаясь всем телом к двери и вслушиваясь в чрезвычайно интересный и не менее опасный разговор. О том, как будет выбираться отсюда, и что будет, если ее таки обнаружат, девушка старалась не думать. Мордредово любопытство!

Начиналось все прямо как в женских романах или в книгах Гилдероя Локхарта. Пока еще не написанных, конечно, но вообще-то мисс Пруэтт отчаянно надеялась, что и в этой реальности сиятельный Пятикратный будет выпускать свои опусы. Ну потому что: а почему бы и нет? Писал он и правда увлекательно, а еще так легко было представить себя на месте спасенной и облагодетельствованной героини…

Разгоревшийся на глазах у всей улицы конфликт с участием юной благородной мисс и столь же юного, но, увы, явно не сильно сообразительного, но очень настойчивого мистера, чье упрямство граничило с навязчивостью, не мог остаться незамеченным. Косой переулок, при всей своей толерантности к странностям, был крайне чувствителен к скандалам, особенно если те разыгрываются прямо у витрин респектабельных заведений, таких как «Тайный кабинет» и «Чудо-перья». Прохожие замедляли шаг, завсегдатаи соседнего кафе, сидящие за столиками на террасе, отставляли бокалы и вытягивали шеи, пытаясь получше рассмотреть, что же это за незапланированный спектакль нынче дают в Косом, а пожилой волшебник в цилиндре даже прищурился с видом знатока: «Ага, драма! Наконец-то!»

Лисса чувствовала заинтересованные взгляды, слышала шепотки, краем глаза отмечала чужие ухмылки, видела с каким плохо скрываемым любопытством смотрят на разворачивающееся перед их глазами действо Элис, Аманда и Виолетта, хотя последние вроде как и пытались помочь. Видела и медленно закипала. Последнее, что девушке было нужно, так это то, чтобы ее имя обсуждали в связке с именем Артура.

В общем, стоило излишне настойчивому и фанатично сверкающему глазами Уизли уцепиться за ее руку, а Лиссе достать волшебную палочку, чтобы дать физический отпор негодяю, непонимающему слов (летучемышинный сглаз, надо признать, у нее получался отменно), как на горизонте внезапно появился спаситель.

У услужливо распахнутой швейцаром двери «Тайного кабинета» остановились двое молодых господ, оглядели открывшуюся их взгляду картину и переглянулись.

Тут нужно сказать, что несмотря на название — «Тайный кабинет» — тайным он не был никогда. Это заведение вряд ли нуждалось в рекламных вывесках или восторженных рекомендациях, однако ж имело и первое, и второе. «Кабинет» был заведением для избранных — клуб-ресторация для тех, кто не просто принадлежал к магическому высшему обществу, но еще и обладал вкусом, манерами, фамилией, или хотя бы связями, компенсирующими отсутствие предыдущих пунктов.

Общие залы были открыты для всех, кто мог себе позволить потратить пару десятков галлеонов за ланч. Здесь подавали изысканные блюда и привезенные со всех уголков магического мира деликатесы, а в винном погребе хранились бутылки вина с выдержкой в несколько столетий. Но основная суть заведения заключалась вовсе не в еде. Суть была в приватности.

Секрет «Тайного кабинета» крылся в самих кабинетах — не слишком больших изолированных комнатах, в которых джентльмены собирались, чтобы курить сигары, играть в бридж и говорить откровенно. Здесь заключались сделки, формировались альянсы, маги громко спорили о будущем и шепотом вспоминали о прошлом.

Каждая такая комната была заключена в охранный контур: стены не пропускали звуков, двери не открывались для посторонних, а попытки подслушать или проникнуть внутрь пресекались моментально. Магические уши не слышали, магические глаза не видели. «Тайный кабинет» не раскрывал чужих тайн. В этом, собственно, и заключалась его притягательность.

И именно туда направлялись двое благородных джентльменов, явно не из числа праздно шатающихся.

Первый из них — тот, что изначально шел чуть впереди, — был высоким, худощавым, с аристократически бледным лицом и темными, почти черными волосами, зачесанными назад. Черты лица его были удивительно правильными, будто выточенными из мрамора, а в глубине темных глаз таилась странная, почти магнетическая сила. Он опирался на изящную трость с серебряным набалдашником и с высокомерным удивлением смотрел на собравшуюся буквально в паре шагов от входа в «Тайный кабинет» толпу.

Любой, кто сколь-нибудь интересовался политикой, с легкостью мог бы признать в этом молодом господине Тома Реддла — политика, ратующего за усиление консерваторов и желавшего в недалеком и вполне обозримом будущем получить кресло министра.

Второй джентльмен оказался полной противоположностью первого. Широкоплечий, русоволосый, с чуть вьющимися прядями, которые он небрежно пригладил рукой, мужчина буквально излучал легкость и насмешливую расслабленность. Его серые глаза светились живым, почти озорным блеском, а в уголке губ затаилась легкая усмешка, словно он находил забавным все происходящее вокруг.

Говорили, что он превосходный дуэлянт. Говорили, что он когда-то учился в Дурмстранге, но по чьему-то приглашению переехал в Британию. Говорили, что он умеет распутывать самые сложные заклинания и запутывать даже самые ясные умы.

Его кутежи вошли в легенды. Рассказывали, как он однажды в одном из подпольных клубов Лютного проиграл в карты целое состояние. А затем выиграл его обратно к утру, не моргнув глазом. Что он мог пить, не пьянея, и соблазнять, не влюбляясь, а его присутствие на званом вечере означало, что ночь закончится либо дуэлью, либо оргией. А чаще и тем, и другим.

В общем, он пил, играл в карты, флиртовал с чужими женами, дрался на дуэлях и всегда выходил сухим из воды. Поговаривали, что он владеет древней магией, что он может видеть будущее, что он неуязвим для проклятий. Но правда была проще: Антонин Долохов просто умел жить.

Оба джентльмена переглянулись, оценивая всю картину: рыжеволосый юнец, вцепившийся в запястье девушки, ее попытки вырваться, толпа зевак, замершая в ожидании развязки. Реддл слегка приподнял бровь, словно размышляя, стоит ли вмешиваться. Долохов же лишь улыбнулся и сделал шаг вперед. Ну конечно.

Лисса, кстати, узнала его моментально. Не так уж сильно он и изменится в будущем. Исчезнет из глаз веселье, появится в волосах редкая проседь, но и только.

— О, прошу прощения за вторжение, — Долохов появился рядом с Артуром Уизли так внезапно, что создавалось впечатление, будто он материализовался из солнечного блика на брусчатке. — Но наблюдая столь живописные попытки юного сэра завладеть вниманием дамы, невольно вспоминаешь троллей в балетных пачках. Обаятельно, конечно, но категорически нелепо.

Артур, не отпуская руку девушки, резко обернулся и ворчливо произнес:

— Отстаньте! Это между нами!

— Напротив, — мужчина ловким движением освободил руку Лиссы из цепкой хватки рыжего парня и продолжил: — Когда леди смотрит на вас, как на слизня в салате, избавить ее от столь неприятного зрелища — долг любого порядочного джентльмена.

— Я просто хотел поговорить! — выпалил Артур.

— Мисс, — Антонин галантно склонил голову в сторону Лиссы, — вы тоже ощущаете себя участницей этого трогательного междусобойчика? Или вас, подобно диковинной бабочке, прикололи булавкой к витрине для всеобщего обозрения?

Пруэтт, воспользовавшись замешательством Артура Уизли, наконец смогла отойти от буйного рыжего подальше:

— Какое точное определение, сэр.

— Вот видишь, мой юный друг, — Долохов обратился к парню с театральным вздохом, — леди не оценила твой душевный порыв. Возможно, тебе стоит изменить объект приложения сил. Уверен, в Лютном найдется множество интересных мадам, которые позволят хватать себя не только за руки. Если, конечно, у тебя есть для этого достаточное количество галлеонов.

В толпе раздались смешки, а совершенно красный и потерянный Уизли выпалил, стараясь реабилитироваться в чужих глазах:

— Вы не поняли! Мы знакомы!

— Знакомы? Боже мой! — Антонин приложил руку к груди в мнимом ужасе. — Это же все меняет! Значит, если я однажды вежливо поинтересовался у уличного торговца, который час, то теперь имею полное право вломиться к нему домой посреди ночи, дабы обсудить погоду? Или, — его голос стал сладким, как патока, — потребовать ключ от спальни его супруги, аргументируя это близким знакомством? Очаровательная логика, право слово.

Зеваки уже откровенно смеялись, и даже невозмутимая Виолетта прикрыла рот рукой, чтобы скрыть улыбку.

— Она мне нравится! — вырвалось у Уизли.

— Как трогательно, — Долохов вздохнул. — Но, видишь ли, в цивилизованном обществе принято нравиться взаимно. А судя по тому, как мисс старается отодвинуться от тебя подальше, она предпочла бы общество даже вот того гоблина, — тут мужчина кивнул в сторону проходившего мимо представителя Гринготтса.

Лисса невольно фыркнула. Артур выглядел так, будто его ударили по голове.

— Что ж, мой юный друг, — продолжил Антонин с ложным сочувствием в голосе, — я могу поставить тебе диагноз: бедняга, ты влюбился. Страшная болезнь, особенно в твоем возрасте. Симптомы: навязчивые идеи, помутнение рассудка, полная утрата чувства такта и способности слышать слово «нет». Советую лечить сие немедля. Пара часов с «Учебником этикета для особо одаренных» вместо навязчивого преследования дам, и, глядишь, от твоей пылкости останется лишь здоровый румянец смущения при воспоминании об этом дне.

Толпа, которая и без того уже начала потешаться над юным рыжим неудачником, теперь просто зашлась от хохота. Из задних рядов раздались язвительные реплики:

— Ну что, Уизли, теперь понял, что не стоит лезть туда, где тебя не ждут?

— Прямо любовь и смерть в Косом переулке!

— Да нет, не смерть. Просто социальное самоубийство, — усмехнулся кто-то особо ехидный.

Артур стоял, пылая от стыда. Он чувствовал себя дураком, выставленным на всеобщее посмешище, оплеванным и униженным. И все это из-за какого-то наглого, самоуверенного типа!

Глаза Уизли потемнели от ярости. Он даже не подумал о волшебной палочке — в этот момент он был просто разъяренным подростком, которому хотелось одного: ударить.

— Ты… ты… — парень сжал кулаки и резко бросился вперед, замахиваясь со всей дури.

Антонин плавно отступил вбок с ленивой, почти балетной грацией. Только один шаг, легкий поворот корпуса, и все: Артур, промахнувшись, сделал еще полшага по инерции, потерял равновесие, запнулся о неровную брусчатку и с громким «Уфф!» растянулся во весь рост прямо на мостовой.

Собравшиеся в немалом количестве зрители взревели от восторга. Отовсюду раздавалось язвительное:

— Ой, да он еще и падать мастер!

— Ну что, Уизли, теперь понял, что не только в любви, но и в драке тебе не везет?

— Эй, рыжий, может, сначала научишься ходить, а потом уже за девушками будешь бегать?

— Ах, — прокомментировал Долохов, глядя сверху вниз на растянувшегося практически у его ног юношу, — вот, наконец, и кульминация трагедии. Падение. В прямом и, боюсь, метафорическом смысле.

Артур, пыхтя от злости и унижения, поднялся на ноги. Его одежда была в пыли, ладони расцарапаны, а в глазах стояла чистая, неконтролируемая ярость. Но что он мог сделать? Драться? Его уже выставили дураком. Колдовать? На глазах у всей улицы? Это бы только усугубило позор.

— Это еще не конец, — прошипел он, больше самому себе, чем Долохову.

— О, конечно, — Антонин улыбнулся. — Это только начало твоего великого пути. Советую начать с уроков равновесия, кстати.

Артур Уизли, не в силах больше терпеть насмешки, резко развернулся и зашагал прочь, под гогот и свист толпы. Но мужчина уже как-будто забыл о нем. Он повернулся к Лиссе, которая все это время наблюдала за разворачивающимся фарсом с едва сдерживаемой улыбкой, и сказал:

— Простите, мадемуазель. Я совершенно забыл представиться. Антонин Долохов. Вечно вмешиваюсь не в свое дело. Особенно когда вижу благородную даму в беде.

Он обернулся через плечо, глянул на неспешно подходящего к ним мистера Реддла и добавил:

— А вот и мой друг. Позвольте представить — Том Реддл.

Лисса сделала небольшую реверанс, собираясь с мыслями. Ее голос звучал ровно, хотя пальцы непроизвольно сжали складки юбки:

— Лисса Пруэтт. Очень признательна за вмешательство, мистер Долохов. Позвольте представить моих подруг — Элис Макмиллан, Аманду Шафик и Виолетту Тики.

Толпа, поняв, что основное представление закончилось, начала расходиться. Кто-то еще бросал любопытные взгляды, но большинство потеряло интерес — в Косом переулке всегда хватало зрелищ и без рыжего юнца, опозорившегося на глазах у всех. Тем более, что теперь можно было обсудить этот инцидент со знакомыми, дополняя его все новыми и новыми подробностями. Не было никаких сомнений, что к неудачливому Уизли совсем скоро полетят первые вопиллеры, а к отцу благородной девицы Пруэтт — осторожные письма с вежливым сочувствием и описанием всех ужасов сегодняшнего дня.

Том Реддл, между тем, сделал изящный полупоклон и произнес:

— Очарован. Надеюсь, эта неприятность не омрачила вашу прогулку?

Мужчина обратился ко всем, но взгляд его скользнул по каждой из девушек по очереди, и каждая чувствовала, что этот вопрос был адресован именно ей.

— О-о нет, — глупо захлопала ресницами Элис. — Все в порядке. Совсем. Абсолютно.

— Действительно, все хорошо, — добавила Аманда, внезапно позабыв, как говорить предложениями длиннее трех слов.

Том произнес всего пару вежливых слов, и этого оказалось достаточно, чтобы в глазах Элис блеснули звезды, а Аманда зарделась до кончиков ушей. Впрочем, кто бы их упрекнул? Мистер Реддл выглядел как воплощение того самого идеального джентльмена, о котором мечтают юные волшебницы, просматривая втайне от родителей страницы «Прорицательницы сердец».

— Мисс Пруэтт, — произнес мужчина, — признаться, я рад, что Антонин вмешался до того, как вы будете вынуждены применить боевые чары. Хотя, судя по вашей реакции, от юного мистера Уизли в этом случае остались бы только воспоминания…

— Не сомневайтесь, мистер Реддл, — Лисса позволила себе тонкую улыбку. — Так бы и было.

Хладнокровная Виолетта задумчиво прикусила губу и слегка наклонила голову, изучая мужчину с необычным для нее интересом.

— Вы… вы ведь тот самый Том Реддл? Из «Общества консервативных реформ»?

Он мягко кивнул.

— Тот самый. Хотя, смею заверить, мои политические взгляды не столь уж радикальны, как их иногда представляют.

— Ваши речи в Визенгамоте просто потрясающие! — воскликнула Аманда, и Лисса едва не подняла бровь — она никогда не слышала, чтобы Шафик так восторженно отзывалась о политиках. Да честно-то говоря, она вообще не слышала, чтобы Шафик в принципе увлекалась политикой настолько, чтобы перечитывать стенограммы выступлений Визенгамота, которые и публиковались-то только в специализированном журнале!

Реддл скромно опустил глаза, но уголки его губ дрогнули — он явно привык к такому эффекту.

— Вы слишком добры. Я всего лишь высказываю то, во что верю.

Лисса наблюдала за этой сценой с легким внутренним диссонансом. В ее памяти — той ее части, что была из несостоявшегося будущего — Том Реддл был фигурой почти мифической: человеком, которого Дамблдор называл «опасным», но о котором мало кто знал конкретные подробности. Директор видел в Томе угрозу существующему порядку, но… но кто вообще сказал, что это так на самом деле и было? Кто сказал, что Альбус Дамблдор был прав?

Том Реддл. Политик, консерватор, фигура, вызывавшая многочисленные споры. Многие в Ордене Феникса (и особенно Артур) были убеждены: он — одна из ключевых фигур, то ли поддерживающих Темного Лорда, то ли самолично выдвинутая оным на передний план. Предвестник хаоса, идеолог чистокровного возвышения, маг, после политического падения которого гражданская война перешла в физическую плоскость и разгорелась с невероятной силой.

Но Лисса смотрела на него сейчас и ничего ужасного не видела. Мужчина, стоящий перед ней, был блистателен. Не просто вежлив, а искусно тактичен. Не просто остроумен, а умен до ужаса. Сдержан, расчетлив, но обволакивающе обаятелен. В его движениях сквозила грация, в словах — яд. И если бы мисс Пруэтт не знала ничего о возможном будущем, то вполне возможно она, как сейчас ее подруги, была бы восхищена и очарована.

«Интересно, — подумала девушка. — Поддерживает ли Реддл Темного Лорда? Есть ли на его руке темная метка? И появился ли уже в Британии сам Лорд? Или пока еще слишком рано?»

Как бы так невзначай рассмотреть предплечья левых рук Долохова и Реддла мисс Пруэтт придумать сходу не смогла.

— Вы ратуете за усиление Статута, не так ли? — неожиданно для себя спросила Лисса у Тома. — И возврат некоторых запрещенных дисциплин. Я читала ваши статьи в «Пророке».

Мужчина слегка приподнял бровь, его губы тронула едва заметная улыбка:

— Как приятно встретить образованную молодую леди. Да, я действительно придерживаюсь определенных взглядов на будущее нашего общества, — он сделал паузу, изучающе глядя на Моллиссию. — Хотя, должен признаться, ваша осведомленность удивляет. Большинство девушек вашего возраста интересуются несколько другими вещами.

— Лисса всегда была необычной, — вдруг вступила в диалог Виолетта.

— Это качество я особенно ценю в людях, — кивнул ей Реддл и снова повернулся к Пруэтт. — Необычность. Умение мыслить… не так, как все.

Долохов, до этого наблюдавший за разговором со стороны и с легкой усмешкой, наконец вмешался:

— Том, ты, как всегда, очаровываешь дам. Но, боюсь, мы задерживаем этих прекрасных леди, — он галантно поклонился. — Было приятно познакомиться, мисс Пруэтт, мисс Макмиллан, мисс Шафик и мисс Тики. Надеюсь, остаток дня пройдет для вас более спокойно.

Реддл кивнул и добавил, прощаясь:

— Возможно, наши пути еще неоднократно пересекутся. Мир волшебников, как известно, тесен.

Лисса стояла, глядя вслед удаляющимся фигурам Долохова и Реддла, пока они не скрылись за тяжелыми дверями «Тайного кабинета». В голове у нее крутилась одна мысль: «Что я только что сделала?»

Она машинально попрощалась с подругами, сославшись на усталость. Элис, Аманда и Виолетта, все еще под впечатлением от встречи, даже не стали уговаривать ее остаться — они слишком торопились обсудить только что произошедшее между собой.

Когда девушки наконец ушли, Лисса Пруэтт почувствовала странное беспокойство. Какое-то необъяснимое чувство тянуло ее обратно к «Тайному кабинету».

«Это безумие», — подумала она, но ноги уже несли ее к зданию.

Швейцар, пропустивший Долохова и Реддла, сейчас куда-то отлучился. Лисса, затаив дыхание, проскользнула внутрь. Просторный холл был почти пуст. Вдалеке слышались голоса — мужчины остановились поговорить с кем-то, не торопясь входить в кабинет, к которому, по всей видимости, и направлялись изначально.

Лисса, ловко миновав поворот, одним стремительным движением юркнула в дверь и скользнула внутрь полутемного помещения. Сердце билось как бешеное, но какая-то сила настойчиво влекла ее вперед. Только заскочив внутрь и прижавшись спиной к стене, она осознала, что сделала.

«Что ты творишь, Пруэтт?!» — в ужасе подумала девушка, понимая, что выбраться теперь будет непросто.

Комната оказалась достаточно просторной, но уютной. В центре стоял массивный стол для бриджа, вокруг — удобные кожаные кресла. Небольшой диванчик, несколько стульев с резными спинками, еще кресла (на этот раз — стоящие у камина). Словом, для каждого нашлось бы место по душе.

Лисса не знала, куда себя деть. В любой момент дверь могла распахнуться, и ее заметят. Она сделала несколько быстрых шагов по кабинету, взгляд ее лихорадочно метался в поисках хоть какого-то укрытия.

И тут она увидела ее. Неприметную панель в углу — дверцу служебного шкафа. Не раздумывая, девушка дернула панель на себя, та внезапно поддалась, и обрадованная Пруэтт, едва не застигнутая врасплох, втиснулась в узкое пространство.

Шкаф оказался тесным, но достаточно глубоким. Лисса осторожно присела, прижав колени к груди.

Дверь кабинета открылась.

— …ждем еще Лестрейнджа и Розье, — доносился холодный голос Реддла. — Удивительно, что они каждый раз опаздывают. Это ведь даже уже не дурной тон. Это какая-то демонстративная традиция.

— Зато у нас есть возможность обсудить все до того, как начнется официальная часть, — отозвался Долохов, и Лисса представила его усмешку. — Например, неудачные юношеские попытки ухаживаний. Или реакцию экзальтированных девиц на твою улыбку.

— Очень смешно, Антонин. Но — нет. Я предлагаю все же обсудить положение дел в министерстве…

— Тогда я активирую защитный контур, — вступил в диалог некто, чей голос Лисса не смогла опознать.

Пруэтт услышала мягкий щелчок и почувствовала, как по коже пробежали мурашки — это сработала магическая защита. Теперь никто извне не мог подслушать их разговор. Но для нее, находящейся внутри комнаты, все звучало четко и ясно.

Девушка замерла, боясь пошевелиться, и даже дышать старалась через раз. Ее положение было отчаянным: если ее обнаружат, последствия будут ужасны. Но теперь она была здесь, и другого выхода, кроме как ждать и слушать, у нее не оставалось.

«Что я наделала…» — панически билось у Лиссы в голове.

Где-то за тонкой перегородкой раздался звон хрусталя: кто-то наливал напитки.

— За наши планы, — произнес Долохов, и в его голосе звучала опасная веселость.

— За будущее истинной магии, — добавил Реддл.

Лисса прикрыла глаза. Назад пути уже не было. Мордредово любопытство!

Кажется, такого количество сплетен Лисса в своей жизни не слышала еще никогда! Менялись поднимаемые темы, мужчины то и дело прерывали друг друга шутками, репликами, сухими замечаниями. Они обсуждали министерские интриги, будто играли в шахматы: кто берет взятки, кто с кем в сговоре, кто кого подсидит, у кого покровитель в Комитете по связям с гоблинами. Девушка слушала и поражалась, насколько неофициальным был задаваемый тон.

Мисс Пруэтт задумалась, как же сильно эта встреча была непохожа на собрание Ордена Феникса! Когда-то, в той прошлой-будущей жизни, где она была Молли Уизли, все казалось таким простым. Мир делился на черное и белое, на добро и зло, на своих и чужих. Были Темные маги — жестокие, беспринципные, готовые на все ради власти. И были они — Орден Феникса, последний оплот света, сражающийся против тьмы.

Дамблдор говорил — они верили. Дамблдор указывал — они шли.

— Том Реддл опасен, — предупреждал директор.

— Консерваторы не дают развиваться нашему обществу! — вторили ему члены Ордена.

И Молли верила. Как верили все. Потому что так было проще. Потому что на войне нужны четкие ориентиры, враги, которых можно ненавидеть, и герои, за которыми нужно идти.

Лисса, ненадолго погрузившаяся в собственные размышления, как-то пропустила тот момент, когда после обсуждения реформ в сфере контроля за оборотом зелий собравшиеся в «Тайном кабинете» джентльмены начали обсуждать все подряд:

— …да и в целом, после того, как жена Стоуна ушла к его кузену, он стал куда сговорчивей. Видимо понял, что удержать хотя бы кресло — это уже не так плохо.

Все рассмеялись. Источником большей части ехидных, но метких комментариев был Долохов и, кажется, подошедший позднее Рейнар Лестрейндж. Реддл говорил редко и исключительно по делу, почти не смеялся, но слушал внимательно, порой задавая такие вопросы, от которых у говорящего вдруг пропадал весь запал.

— …и этот идиот Ворнхолл снова продвигает свою реформу! — возмущался кто-то с хрипловатым голосом. — Хочет уравнять права полукровок и чистокровных в вопросах наследования!

— Между прочим, — вмешался Малфой, характерно растягивая слова, — если бы не его связи со Слизнортом, он давно бы уже лишился места. Но, увы, пока у него есть поддержка…

— Кстати, о Слизнортах… — вдруг рассмеялся Каспиан Эйвери. — Вы слышали, что этот достопочтенный муж обратился в Визенгамот с иском против аврората?

— Гораций? — удивился Том Реддл. — У него какие-то проблемы с аврорами?

— А, нет, не он. Я о Бенджамине Слизнорте. Там такая занимательная история вышла!

Лисса Пруэтт вся обратилась вслух, надеясь узнать нечто по-настоящему важное. Важного, как оказалось, не было, однако же случай вышел действительно презабавный! Речь шла о Бенджамине Слизнорте — двоюродном брате уважаемого мастера зельеварения — и его очаровательной супруге, Элеоноре Слизнорт.

— Погоди-ка, — вдруг вмешался кто-то в рассказ Эйвери, стоило только тому начать рассказ и представить главных героев события, — Элеонора Слизнорт — это не та ли, что из Яксли будет?

— Точно, она, — подтвердил Каспиан, а Лисса даже представила, как тот утвердительно кивнул головой и прикурил сигару.

Итак, Бенджамин Слизнорт — чистокровный волшебник, член старинного рода — был человеком солидным, уважаемым, но, увы, не лишенным некоторых, скажем так, пагубных пристрастий. Все свое свободное время он стремился проводить скорее в кутежах с приятелями, за игрой в гоблинские кости и распитием старого доброго Огденского, нежели в обществе своей собственной жены. А это, между прочим, очень обидно, когда твой супруг то весь в делах и заботах, то с друзьями в кабаках Лютного. А в те редкие моменты, когда Бенджамин все же появлялся дома, объятьям драгоценной супруги он предпочитал вечернее чтение «Законов международной трансгрессии» вслух самому себе.

Новоявленная миссис Слизнорт была дамой не только богатой (благодаря щедрому приданому), но и весьма привлекательной. Что же оставалось бедной Элеоноре? Конечно, искать утешения в других местах. И надо сказать, искала она очень успешно. Молодую миссис куда больше вдохновляли не трактаты по юриспруденции, а бравые парни из оперативного подразделения. Молоды, подтянуты, в форме. В общем, нашлось у нее трое фаворитов — трое храбрых авроров, отважно охранявших не Министерство, а покои одной конкретной дамы. Один славился умением обращаться с палочкой (и не только с ней), второй — острым умом и даром красноречия, третий же покорил ее сердце… ну, скажем так, невероятной выносливостью.

И вот, в порыве благодарности за столь плодотворное общение, миссис Слизнорт решила отблагодарить своих кавалеров. Но не простыми подарками — нет! Каждому из них она вручила вексель на три тысячи галлеонов.

Что ж, господа, щедрость — вещь прекрасная, особенно в благородных семьях. Проблема в том, что спустя пару недель мистер Слизнорт начал подозревать, что расходы на домашнее вино и новомодные духи в их бюджете как-то уж подозрительно выросли. Он, как человек старомодный, решил, что дело тут, конечно, не в супружеской неверности (с кем не бывает!), а — внимание! — в финансовом мошенничестве.

— Они ее обманули! — возмущался красный от гнева Бенджамин. — Наверняка она дала им по триста, а эти прохвосты сами дописали нолик!

И вот, недолго думая, благородный Бенджамин Слизнорт подает иск в Визенгамот, обвиняя авроров в мошенничестве, подлоге и вымогательстве. Дело, разумеется, попало на стол к одному из судей Визенгамота, который, будучи человеком здравомыслящим, сначала решил, что Слизнорт либо сошел с ума, либо перебрал с огневиски. Однако формальности есть формальности — началось разбирательство.

Судья поначалу склонялся к тому, что авроры действительно могли подделать векселя. Их чуть было не разжаловали и не отправили в Азкабан, но тут вмешался сам Тадеус Роули — Верховный чародей Визенгамота (человек, обладающий не только повышенной тягой к справедливости — в конце концов, волшебная палочка из каштана с волосом единорога просто так в руки никому не дается! — но и изрядным чувством юмора).

— А не спросить ли нам саму миссис Слизнорт? — предложил он.

И каков же был шок Бенджамина, когда его супруга на суде, не моргнув глазом, заявила:

— Да, я лично выписала каждому по три тысячи. И знаете что? Каждый потраченный галлеон того стоил!

Визенгамот, едва сдерживая смех, заключил: ответчики невиновны, деньги получены законно.

Однако же, Тадеус Роули, слегка подумав, также постановил: уволить негодников из аврората!

— За что?! — возмутились обвиняемые.

— За то, что офицерам не к лицу брать галлеоны за амурные утехи!

А миссис Слизнорт, говорят, все еще вспоминает тех троих доблестных волшебников с теплотой. И, кажется, даже завела себе нового друга. На этот раз — из Министерского отдела магических игр и спорта.

— Теперь в аврорате ходит новая поговорка, — закончил свой рассказ Эйвери под смешки собравшихся джентльменов. — «Авроры галлеонов не берут». Ну… по крайней мере, не всегда.

— Очень забавно, Каспиан, спасибо за историю, ну а теперь все же вернемся к вопросу о том, за что же авроры деньги все-таки берут. Предлагаю обсудить расследование этого протестного движения сквибов, — хмыкнул Том Реддл, который, в отличие от всех остальных присутствующих оказался чрезвычайно скуп на эмоции. Даже Лисса Пруэтт в своем укрытии, скрючившись и стараясь не издать ни звука, невольно улыбнулась!

— Скучный ты какой-то стал, Том, — протянул Долохов. — Что ж, к делу — так к делу!

Атмосфера в комнате резко изменилась. Теперь разговор принял куда более серьезный оборот.

— Итак, — начал Реддл, не повышая голоса, но каким-то образом заставляя всех слушать только его. — Сквибы. Полтергейст из Понтефракта. Шествия, лозунги, крики про права и равенство. И все это — ровно в тот момент, когда Министерство вяло, но все же пытается навести порядок.

Он сделал небольшую паузу, и продолжил:

— Совпадение? Не думаю. Я в такие вещи не верю.

Реддл был не из тех, кто позволял себе говорить в стиле уличных конспирологов, и если он бросал такую фразу, то либо знал больше, чем говорил, либо очень хотел, чтобы все поверили, будто знает.

— Сквибы. Опять эти проклятые сквибы, — проворчал кто-то из присутствующих.

— Их права практически равны нашим, — заметил Лестрейндж, постукивая пальцами по бокалу. — Так в чем, собственно, проблема?

— Проблема в том, что кто-то очень хочет, чтобы мы думали, будто проблема есть, — холодно ответил Реддл.

Лисса почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Том говорил очень убежденно.

— Это Дамблдор, — продолжил он. — Он всегда так делает. Создает конфликт там, где его нет, раздувает из искры пламя. Он хочет, чтобы мы выглядели тиранами, а он — защитником угнетенных.

— Но зачем ему это? — задумчиво вставил Фредерик Розье. — Какая ему от этого выгода?

— Выгода? — Реддл усмехнулся. — Он не мыслит категориями выгоды. Он мыслит категориями «добра» и «зла». И если для победы своего «добра» ему нужно стравить нас со сквибами, он это сделает.

— Не слишком ли… прямолинейно?

— Не прямолинейно. Показательно, — вздохнул Реддл. — Только он способен на такой уровень театральности. Устроить маленькую, якобы стихийную акцию. Запустить «полтергейста», чтобы привлечь внимание. Взболтать мутную воду, в которой можно будет позже и рыбку половить, и незаметно подменить аксиомы. Старик знает, как создавать иллюзии.

— Для чего? — не унимался Розье. — У него же и так полно влияния. Зачем ему устраивать бунт сквибов?

— Потому что это именно то, чего от него никто не ожидает, — хмыкнул Антонин Долохов. — А Дамблдор обожает такое. Особенно когда это можно подать все под соусом прогресса.

— И потом, — добавил Рейнар, понижая голос, — он всегда благоволил неудачникам. Сквибы, маглорожденные, странные существа, полусгнившие идеи. Все это его восхищает.

— Кто-то намеренно раскачивает ситуацию. И я почти уверен, что за этим стоит Дамблдор, — резюмировал Том Реддл.

— Ох уж это «почти»! — протянул Фредерик Розье. — Ты во всем видишь его руку, Том.

— А как иначе? Дамблдору нужен хаос, — Реддл чеканил каждое слово. — Разделение. Если сквибы начнут всерьез требовать якобы равных прав, а прав у них и так хватает, мы — да и не только мы! — ответим. И тогда Альбус выступит в роли миротворца, эдакого всеобщего защитника.

— Но сквибы и так имеют почти те же права, что и маги! — снова повторился Лестрейндж, постукивая пальцами по столу. — Они могут владеть собственностью, работать в Министерстве, даже вступать в брак с волшебниками. Чего им еще надо?

— Вот именно! — Реддл резко повернулся к нему. — Поэтому вся эта история искусственна. Кто-то их подстрекает. И если не Дамблдор, то кто?

— Может, они сами по себе авантюристы? — подал голос Абрахас Малфой. — Хотят славы, влияния…

— Нет, — отрезал Том. — Слишком продуманно и слишком системно ведутся действия и по эту, и по ту сторону барьера.

— Кстати, о системности и системе… — Долохов усмехнулся. — Наши друзья в аврорате, которые, как мы знаем, не всегда берут деньги, но иногда все же берут, слили кое-что интересное.

— Допросы? — уточнил Розье.

— Именно, — подтвердил Антонин. — Организаторы маршей — Хендли и Джентри — явно действовали по чьей-то указке. Но чьей? Их воспоминания заблокированы намертво. Даже легилименция не поможет — они скорее умрут, чем раскроют правду, которую, кстати, теперь не знают и сами.

— Значит, с их разумом поработали профессионалы, — заключил Малфой.

— В любом случае, спасибо Пруэтту, — вдруг произнес Долохов, и Лисса невольно насторожилась. — Если бы не его информация, мы бы опомнились, когда уже поздно было что-то менять. А так успели предупредить и нейтралов, и более радикально настроенных товарищей. Избежали откровенных глупостей, да и дурных решений. Паника — прекрасный инструмент, если ты хочешь сменить власть. Но у нас, к счастью, тоже есть свои инструменты.

— Да, удачно вышло, — согласился Рейнар Лестрейндж. — Хотя, конечно, странно, что именно Пруэтт оказался в курсе.

— Не так уж странно, — парировал Антонин. — Дугал всегда держал руку на пульсе. И если он сейчас склоняется к нашей стороне…

— …значит, ситуация действительно серьезная, — закончил за него Реддл.

Лисса Пруэтт почувствовала, как что-то сжимается у нее внутри. Наступила такая плотная тишина, что девушка старалась даже дышать через раз, чтобы не издать ни малейшего звука.

— Пруэтт… — Фредерик задумчиво потянул слова. — Он все еще официально нейтрал, но…

— Но после этого дела он явно склоняется к нам, — Долохов ухмыльнулся. — А тут еще и сегодня так удачно получилось…

— Наслышаны, Антонин, наслышаны… — протянул Абрахас Малфой, и, судя по голосу, он был невероятно доволен. — Про то, как ты поставил на место рыжего щенка и вступился за девицу Пруэтт уже известно не только в Косом, но и далеко за его пределами.

Лисса замерла.

— Ты хорошо сделал, что пришел ей на выручку, — кивнул Реддл Долохову. — Уизли, безусловно, был идиотом, но твой ход убил сразу трех зайцев.

— Да, — самодовольно подтвердил Долохов. — Случайностей не бывает. Девице, конечно, надо было помочь. Но если при этом можно и зарвавшемуся Уизли его место указать, и заработать очки в глазах Дугала — грех упускать момент. Теперь Пруэтт знает, что мы — те, кто защищает его семью.

Лисса Пруэтт, притаившаяся за тонкой стенкой, сжала кулаки: так вот почему Долохов тогда появился так своевременно и с такой охотой решился помочь! В той жизни, которая не случилась, Пруэтты сначала держали нейтралитет, а потом встали на сторону Ордена. Теперь же… теперь все шло иным путем. Отец уже почти на стороне Реддла, и самое страшное: кажется, в этом вопросе он был прав.

— Итак, — Реддл подвел черту. — Кто-то управляет сквибами, но мы не знаем кто. Дамблдор — главный подозреваемый, но доказательств пока нет.

Лисса задумалась: кто-то действительно раскачивал конфликт. Кто-то очень умный, очень осторожный, очень опасный. И если это не Дамблдор… То кто? Примерно этот же вопрос прозвучал и за стенкой.

— Надо искать, кто дал команду Хендли и Джентри, — ответил Лестрейндж. — Кто именно направил их.

— Думаешь, выйдем на кого-то крупного? — спросил Долохов.

— Думаю, да, — кивнул Рейнар.

Лисса Пруэтт, все еще скрытая от чужих глаз, почти физически ощущала, как за стеной переглядываются друг с другом мужчины. Понемногу все стали обсуждать доступные варианты.

Сначала вспомнили радикалов. Удивительно, но сподвижники Реддла (с ним самим во главе) были далеко не самыми кровожадно настроенными магглоненавистниками, как ранее думала Молли Уизли. Существовали и более принципиальные личности, считавшие даже консерваторов излишне мягкотелыми: Сильверстоуны, Лоринги, Фалькленды и многие другие. Те, кто полагал, что нынешние меры недостаточно жесткие, а компромиссы — предательство идеалов. Если сквибов настраивали они, то их мотивы лежали на поверхности: создать искусственный конфликт, чтобы потом заявить, будто только жесткие меры спасут Британию от хаоса. Вдохновить сквибов, раздуть их амбиции, а потом сокрушить их, молча и методично, при молчаливом одобрении встревоженного сообщества. И, конечно, заявить: «Видите? Мы были правы. Только старый порядок может вас спасти».

— А если это не наши? — вдруг спросил Малфой. — Британия — лакомый кусок.

Магический Конгресс США — вечные конкуренты, до сих пор не простившие британцам морального превосходства после краха Грин-де-Вальда. Американцам только и нужно, чтобы в Европе заполыхало, чтобы прибежать сюда с «миротворческой инициативой», навязать свои законы, свои порядки, свою систему. Подсунуть пару экспертов, создать пару фондов, внедрить агентов влияния. А когда дым рассеется, окажется, что Министерство магии Британии подписало все, что нужно. Не из глупости, а от отчаяния.

Говорили мужчины и о Франции. Старая магическая держава, не раз уязвленная британским высокомерием, давно жаждала реванша. Претензии были и у русских: эти все припоминали Дамблдору в частности и британцам в общем выжившего немецкого диктатора! А ведь еще был и Гринготтс… Гоблины, которые улыбались, подавая тебе ключи, но записывали каждый шаг, каждую монету, каждый фамильный амулет. Никто не верил, что они не ведут свою игру. А в какие игры играют банкиры, если не в мировое влияние?

— Есть еще один вариант, — тихо заметил кто-то. — Старые рода, которые не хотят открыто вступать в борьбу, но и не прочь перекроить власть под себя.

— Например?

— Те же Блэки. Орион много на себя берет в последнее время. Да и вообще у них какое-то странное шевеление наметилось. Или это кто-то из тех, кто стоит за кулисами и предпочитает не светиться.

Реддл задумался.

— Возможно. Но если это так, то их игра куда тоньше, чем кажется.

Малфой нахмурился:

— Но зачем Блэку раскачивать лодку? Его семья и так у власти.

— Власти много не бывает, — отрезал Реддл. — Особенно если мечтаешь не просто о месте в Визенгамоте, а о чем-то большем.

Снова повисла пауза. Лисса мысленно представляла Ориона Блэка — высокомерного, холодного, с манерами истинного аристократа. Да, он вполне мог затеять такую игру. Особенно учитывая тот факт, что, судя по воспоминаниям из будущего, отец Сириуса действительно многого добьется на политическом поприще, оставаясь, по сути, в тени. Кто знает, какой бы была Британия, если бы Орион Блэк не погиб бы так нелепо в чужом камине!

«Точно! — подумала мисс Пруэтт. — Нужно будет подкинуть отцу и братьям мысль о том, что все каминные перемещения контролируются! Кто знает, может, тот человек, который сейчас занимает должность, доставшуюся Артуру, тоже выполняет чьи-то указания! Перемещения через камин вовсе не так безопасны, как кажется, а ведь никто об этом не в курсе!»

Разговор за стенкой постепенно терял прежнюю оживленность. Девушка уже начала отвлекаться, пока холодный, отточенный голос Реддла не вернул ее внимание:

— В любом случае, — сказал он, — кто бы ни стоял за этим, их цель очевидна: расколоть общество. Противопоставить сословия, ударить по доверию и структуре. И мы должны быть готовы.

— И что ты предлагаешь, Том? — спросил Рейнар осторожно.

— Предлагаю ввести отличительный знак, — произнес Реддл, и в голосе его появилась едва уловимая напряженность. — Нечто, что позволит нам узнавать своих в любой ситуации. Узнавать и приходить на выручку. Особенно актуально это сейчас, когда в наших рядах могут оказаться… чужие.

Лисса замерла, прижав ладонь к деревянной панели.

— Ты говоришь так, будто мы готовимся к войне, — задумчиво произнес Каспиан Эйвери.

— А разве нет? — хмыкнул Том. — Как показали последние события, война уже идет. Просто не все это осознают.

Лестрейндж постучал пальцами по подлокотнику кресла (у него вообще, как выяснилось, была такая привычка — стучать по чему-нибудь пальцами, пребывая в глубокой задумчивости) и произнес:

— Знак… Интересно. Но что именно? Геральдика? Кольца? Определенный цвет мантий?

— Нет. Все это слишком просто, ненадежно и уязвимо, — отрезал Реддл. — Я предлагаю нечто более постоянное. Магическую татуировку.

— То есть… ты предлагаешь клеймить своих? — сухо уточнил Фредерик Розье.

— Не клеймить. Опознавать.

Реддл, судя по звукам, встал и прошелся по комнате.

— Я говорю о метке, доступной только избранным. Магически защищенной татуировке, которая позволит мгновенно определить своего, связаться в случае угрозы, передать сигнал, аппарировать по координатам и многое другое.

В ушах у Лиссы зазвенело. Темная метка? Но нет, не может быть… Или может? Неужели Реддл действительно креатура Темного Лорда? Неужели Волдеморт уже появился, и Том действует по его указаниям?

— Татуировка? — Малфой произнес это слово с легким оттенком брезгливости. — Звучит несколько… вульгарно.

— Напротив, — голос Тома Реддла стал мягким, убедительным, — это древнейшая традиция. Магические кланы прошлого использовали подобные метки для обозначения принадлежности.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание собеседников. Лисса представляла, как он прохаживается там — безупречный, холодно-красивый, с темными глазами, в которых пульсирует убежденность в собственной правоте.

— Представьте, — продолжал он, — вы в беде. Один сигнал — и те, кто носит тот же знак, почувствуют это. Никаких писем, никаких сов, патронусов и прочего. Мгновенная связь и мгновенная помощь.

— Звучит полезно, — неожиданно поддержал Рейнар Лестрейндж. — Особенно в нынешней нестабильной обстановке.

— Именно. Более того, это станет символом единства. Мы — не просто политическое течение. Мы — братство.

В голосе Реддла появилась то самое нечто, которое заставляло людей верить ему и в него.

— Братство… — протянул Антонин Долохов. — А как мы назовем это братство?

Раздались смешки. Атмосфера внезапно разрядилась.

— Рейнар, Фредерик, помните наши школьные деньки? — ностальгически произнес Малфой. — «Вальпургиевы рыцари»… Жаль, все это осталось в прошлом.

— «Чистые», — неожиданно предложил кто-то. — Коротко. Ясно.

— «Чистые»? — переспросил Реддл.

— Ну да, — продолжил тот же голос. — Во-первых, мы ратуем за чистоту крови. Во-вторых — за чистоту магической традиции. В-третьих, чистые — значит чисты от предрассудков, от страха, от слабости. Наконец… — голос замялся, — ну, в общем, звучит солидно.

— «Чистые», — повторил Том Реддл, словно пробуя слово на вкус. — Да… Мне нравится.

Лисса сжала кулаки. Она была свидетелем рождения чего-то важного — и страшного. Но что именно она слышала? Создание общества будущих Упивающихся? Или это было нечто иное? Может, Темная метка вовсе не была изначально символом Волдеморта? А может… может, Реддл уже действует по его указке, формируя будущий ближний круг Темного лорда? Одно было ясно: всего через какой-то десяток лет, а скорее даже раньше, все эти респектабельные джентльмены, которые пока вроде как не занимались ничем предосудительным, наденут темные мантии и пугающие маски и будут убивать.

В комнате тем временем продолжалось обсуждение — уже более оживленное, с шутками, с предложениями вариантов символа для татуировки. Но Лисса почти не слушала. В ее ушах стучало только одно: «Чистые». Она прекрасно помнила:

Гарольд Минчум благополучно провалился как министр, сначала излишне усилив Азкабан дементорами, а затем утратив над ними контроль. Беспорядки вспыхнули с новой силой, и были они во сто крат сильнее, чем раньше, ибо на арене появилось новое действующее лицо и новая сила — Лорд Волдеморт.

Никто не знал, кто он, никто не видел его воочию. Только имя, которое распространялось быстрее, чем Адеско Файер. Темный маг, который объединил вокруг себя таких же. Они называли себя «Чистыми», а люди прозвали «Упивающимися Смертью». Они говорили, что магия не для всех. Что кровь — это сила, а сила — право. Они появлялись из ниоткуда и исчезали в никуда. Они носили пугающие маски и плащи, отражающие заклятья. Они наблюдали. Выжидали. Пробовали почву. А потом начали действовать.

Наступал 1977 год.

Лисса Пруэтт прижалась лбом к прохладной деревянной панели. Раздался негромкий, но все же отчетливо различимый щелчок. Девушка замерла.

— Вы слышали? — раздался голос Розье. — По-моему, это оттуда.

Откуда — Лисса и сама знала. От ее проклятой панели! Пруэтт загнанно смотрела по сторонам в поисках выхода, мысленно взывая ко всем богам, матери Магии и любым другим силам, которые могли бы ее услышать. Если ее обнаружат здесь и сейчас, это будет катастрофа! Сердце бешено колотилось, ладони стали влажными.

Внезапный стук в дверь (по счастью — входную) заставил ее вздрогнуть.

— Лорд Малфой, прошу прощения, вас разыскивают по срочному делу, — донесся приглушенный голос слуги.

Собравшиеся в кабинете мужчины засмеялись. Лисса почти физически ощутила, как спадает напряжение в комнате. Пруэтт выдохнула: она едва не поседела за эти минуты!

— Нет, что ни говори, Том, а твоя паранойя, кажется заразна, — весело произнес Антонин.

Раздались шуршание одежды, скрип передвигаемых стульев. Абрахас Малфой, извинившись, откланялся, а следом за ним засобирались и остальные. Последним закрыл за собой дверь Долохов, шутливо попрощавшись с Реддлом напоследок, и воцарилась тишина. Впрочем, ненадолго.

— Все прошло ровно. Лучше, чем ожидалось, — раздался голос Реддла.

Ответ прозвучал не сразу:

— Они ведутся, как утята. И ты даешь им слишком много свободы.

Лисса вздрогнула. Разговор. Разговор? Но кто остался в комнате с Томом? Она была уверена: он — один. И, кажется, на протяжении всего собрания этот человек молчал. Голос собеседника Реддла был чуть глуше и ниже по тембру, но показался девушке более насыщенным. Опознать его она не смогла.

— Свобода создает иллюзию выбора, — спокойно возразил Реддл. — Иллюзия — это лучший способ внушения.

— Ты сегодня был излишне мягок, — прозвучал второй голос. — Они позволяют себе сомневаться в тебе. Называют по имени, как школьные приятели.

— Многие из них и есть мои школьные приятели. Они не подчиненные, а союзники.

— Союзники? — второй голос зазвучал насмешливо. — Ты веришь в эту сказку? Любой из них может предать при первом удобном случае.

Послышался звук шагов — тяжелых, размеренных.

— Я контролирую ситуацию.

— Контролируешь? — язвительно парировал неизвестный. — Они обсуждают твои решения, как рыночные торговцы цену на тыквы. Разве так должен выглядеть лидер?

— Демонстрация открытости укрепляет лояльность, — произнес Реддл, словно перечитывая инструкцию самому себе. — Пока они верят, что на что-то влияют, они не задают настоящих вопросов.

— Пока, — второй голос стал тише. — Пока кто-то из них не почувствует себя настоящим лидером. Пока кто-то не решит, что ты не идешь до конца. Что ты — не тот, кто нужен.

— Я — единственный, кто им нужен, — отрезал Том Реддл.

— Ты — слаб. Потому что сдерживаешься. Потому что хочешь, чтобы тебя любили. А любовь, Том, — это для глупцов.

— Я не хочу, чтобы меня любили, — сухо сказал Реддл, — я хочу, чтобы они слушались. Для этого они должны верить. В меня. В то, что я один способен защитить их. А страхом веры не добьешься.

— Ты ошибаешься. Страх — это начало. Страх перед тобой. Страх потери. Страх будущего без тебя.

Голос второго человека словно искушал, тянул, обволакивал:

— Их слишком много. Они непостоянны. Сегодня с тобой, завтра — с другим. Они будут шептать, смеяться за твоей спиной. Видишь, как они переглядываются? Слышишь, как ставят под сомнение твои слова?

— Они лояльны, — глухо сказал Том.

— Пока. Но ты можешь сделать так, чтобы они были твоими навсегда.

Лисса едва дышала. Кто это? Кто говорит с Реддлом? Кто дает ему советы? Друг? Сообщник? Наставник? Судя по всему, разговор шел по сквозному зеркалу, поскольку, как ни прислушивалась, но девушка не смогла различить в комнате физического присутствия второго человека.

— Ты перегибаешь палку, — прозвучал голос Реддла, но в нем впервые появились нотки неуверенности. — Сейчас важнее единство.

— Единство под твоим началом! — почти зашипел его собеседник. — Не как равных, а как подчиненных. Они должны бояться даже мысли о неповиновении.

Раздался резкий звук, будто кто-то ударил ладонью по столу.

— Хватит! — это определенно был Реддл.

— Как пожелаешь, — все-таки уступил второй. — Но помни — колеблющийся недостоин власти. И… он всегда становится слабым звеном.

— Я все обдумаю, — помолчав, сказал Том.

Пруэтт услышала тихий щелчок и подумала, что он, вероятно, закрыл сквозное зеркало, завершив диалог.

Затем послышались удаляющиеся шаги, скрип открывающейся двери, и наконец наступила полная тишина. Лисса не решалась пошевелиться еще добрых десять минут, прежде чем осторожно выбраться из укрытия. Пустая комната «Тайного кабинета» встретила ее холодным безмолвием. Тихо выскользнув на улицу, девушка глубоко вдохнула ночной воздух и поспешила домой.

Лисса немного потянулась и повела плечами: все тело нещадно болело, мышцы, не особо привычные к какой-либо физической нагрузке, тянуло немилосердно.

— Ну? Дальше что делать планируешь? — ехидно поинтересовалась тетушка Мюриэль, с комфортом устроившись напротив девушки.

Пруэтт неопределенно покачала головой: дальше в планах пока был только Хогвартс. Мысли ее, однако, возвращались к тому вечеру, когда она, вернувшись со своей невероятно увлекательной прогулки, переступила порог родного дома.

Возвращение оказалось куда более неприятным, чем она могла предположить. Отец, Дугал Пруэтт, уже пребывал в состоянии сдержанной, но оттого не менее грозной ярости. Признаться, злился мужчина не столько на свою дочь, сколько на сложившуюся ситуацию в целом. А ведь это он пока еще даже не был в курсе подслушанного девушкой разговора!

Новости о стычке дочери благородного семейства Пруэтт с одним из Уизли разлетелись с быстротой, присущей лишь магическому обществу, и Дугала уже успели завалить письмами многочисленные доброхоты. Каждый интерпретировал произошедшее по-своему, но общая суть сводилась к одному: какой-то Артур Уизли посмел приставать к его дочери. Сам факт этого вызывал у Дугала праведный гнев, смешанный с брезгливостью.

Тем не менее, невзирая на не самый удобный момент, у Лиссы хватило ума сразу же, не откладывая в долгий ящик, проинформировать родителя обо всем, что случилось в «Тайном кабинете». Проще всего это оказалось сделать через думосбор. Отец просмотрел все: общение с Уизли, ее рискованное проникновение в «Тайный кабинет», подслушанный разговор, обсуждение «Чистых» и магических татуировок.

Реакция отца была неоднозначной.

— Куда ты полезла, дура? — кричал мистер Пруэтт на дочь. — Что бы ты делала, если бы тебя там обнаружили?

Девушка, которая до этого и сама задавалась теми же вопросами, и прекрасно понимала всю шаткость того положения, в котором оказалась, чисто из чувства внутреннего противоречия и скопившейся усталости начала возражать, что и вылилось в беспощадную демонстрацию отцом ее полной беспомощности.

Он буквально загнал ее в тренировочный зал, где без лишних слов, холодно и методично и показал дочери, чем могла бы закончиться ее авантюра. Ее робкие попытки отбиться, ее наивные представления о самозащите, почерпнутые из смутных воспоминаний другой жизни и имеющегося опыта этой, разбились о железную реальность отцовского мастерства. Дугал двигался с пугающей скоростью и легкостью, его палочка описывала сложные, отточенные траектории, а ее собственные заклинания, пусть и смогли удивить мужчину, не приносили должного результата. Ведь бой — это не спортивная дуэль! Тут нельзя ориентироваться только на магию, а с Лиссой хоть и занимались ранее, но не так усиленно, как с Гидеоном и Фабианом.

Впрочем, во всей этой истории были и несомненные плюсы: Дугал Пруэтт, просмотрев воспоминания, впечатлился. Он пообещал принять к сведению информацию, во всем разобраться и особо подчеркнул, что ни в какие общества вступать не собирается, чего требовал и от нее самой.

Отдельной темой, усугубляющей и без того напряженную атмосферу, был Артур Уизли. Отец был очень недоволен, что Лисса скрывала его навязчивые письма и ухаживания, а в итоге все закончилось публичным скандалом. Но, как выяснилось, пока девушка подслушивала Реддла, братья уже навестили Артура и весьма убедительно, в традициях их круга, объяснили ему, что дальнейшее внимание к мисс Пруэтт будет крайне нездоровой идеей.

— Дочь, — сказал в завершение своих воспитательных мероприятий успокоившийся мистер Пруэтт, — за информацию, конечно, спасибо. Но я тебе уже, кажется, говорил и повторюсь снова, но в последний раз: никуда не лезь. Гуляй, отдыхай, готовься к будущим занятиям, а к Реддлу даже близко не подходи. Ты меня поняла? Можешь идти к себе.

В этот раз, однако, Дугал не стал полагаться только на заверения дочери, что она не станет предпринимать больше никаких действий. Именно поэтому теперь за ней установили ненавязчивый, но неусыпный надзор. Компанию девушке неизменно составляли то мать, то тетка Мюриэль, то братья, а то и вовсе — тетушка Лукреция. Это было невыносимо! Время неумолимо текло, а Лисса все еще не придумала, как спасти свою семью от той страшной участи, которая им грозила.

Лисса сидела, погруженная в непростые размышления, когда голос тетушки Мюриэль вновь вернул ее к действительности.

— Ну? Так дальше-то что делать планируешь? — повторила Мюриэль, так и не дождавшись от племянницы вразумительного ответа.

— Учиться, — односложно заметила девушка и пожала плечами.

— Учиться, говоришь? Учиться — это понятно. А с замужеством что будем делать, красавица? Ноттам твой отец благополучно отказал, кстати. Чьи кандидатуры будем рассматривать?

Пруэтт почувствовала, как по спине ее пробежали мурашки. Она инстинктивно отклонилась назад, и тетушка, уловив эту мгновенную реакцию, ехидно хмыкнула.

— Ага, вот так-то. Ну и плюс этот недавний скандал в Косом… Ты вообще о своей репутации думаешь? Что это за щенок Уизли вокруг тебя крутится? К тебе, конечно, претензий никаких нет… Девушка ты красивая, видная… А что у этого наглеца в голове творится, да на каком основании предатель крови вообще посмел приблизиться к девице из Списка Двадцати Восьми — это уже вопрос поинтересней. Тем не менее: а ты-то почему так слабо ответила? Говорят, он тебя за руки хватал, приставал, а ты что? Почему все это позволяла?

— Я собиралась применить Летучемышиный Сглаз! — вспыхнула Лисса. — А что, мне его, убить что ли надо было?

— А чего бы, собственно, и нет? — Мюриэль подняла бровь, и в ее глазах вспыхнул холодный огонек. — Прихлопнула бы — и дело с концом. Велика потеря. Предателем крови больше, предателем крови меньше. Кто их, этих вырожденцев, вообще считает? Этот поганец возомнил невесть что, из грязи в князи захотел. Думает, раз уж его неизвестно каким попущением взяли в Хогвартс учиться, теперь он может втираться в доверие к настоящим волшебникам. Вот уж нет!

— Прибила бы — и пошла бы потом в Азкабан, вся такая красивая и гордая? — язвительно парировала Лисса.

— Какой Азкабан? — фыркнула тетушка. — Ты что, шутишь? За что тебя сажать? За одного предателя крови? Да кто посмел бы Пруэтт упечь к дементорам за подобную ерунду? Разобрались бы тихо, без лишнего шума.

Лисса лишь покачала головой, не находя слов. Логика тетушки, четкая и безжалостная, существовала в какой-то иной системе координат.

— Ладно, про Уизли потом, — Мюриэль махнула рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Вернемся к твоему светлому будущему. За кого замуж собираешься?

— Может, ни за кого не собираюсь? — независимо тряхнула волосами девушка.

— Вообще? Никогда? — прищурилась Мюриэль. — Голову-то включай, девица. Интересно ты придумала.

— Нотты уж точно пусть катятся куда подальше, — мрачно буркнула Лисса.

— Ну этот-то, допустим, действительно пусть своей дорогой идет, — согласилась тетушка. — Снулая рыба, да и только. Ни огня, ни страсти. Но жених-то нужен. Хороший. Наследники нужны. Род продолжить надо.

— Тетушка, да вы на себя посмотрите! — не выдержала Пруэтт. — Это вы-то мне про женихов и наследников? Сами выходите, сами рожайте!

Лицо Мюриэль стало непроницаемым, лишь в уголках губ проявились жесткие морщинки.

— Я, деточка моя, на минуточку — вдова. Муж мой умер. И какие бы ритуалы я ни проводила, в моем возрасте своих детей уже не родишь.

Лисса замерла. Она почему-то всегда была уверена, что тетушка — старая дева, посвятившая себя наукам и коллекционированию редких книг. Эта новость застала ее врасплох.

— Вот потому и говорю — не затягивай, — голос Мюриэль смягчился, в нем появились несвойственные ей нотки усталости и чего-то еще, похожего на сожаление. — Смотри вокруг: девицы выходят замуж рано. И в высшие учебные магические заведения девиц после школы не берут — ни здесь, ни на континенте. И не потому, что мы отсталые, а потому, что жизнь устроена иначе. Сначала — семья, дети и обеспечение рода. А уж потом — совершенствуйся в чем хочешь, хоть до седых волос. Образование? Бизнес? Никто не запрещает. Но сначала — наследники.

Она замолчала, давая словам проникнуть в сознание.

— Репродуктивный возраст, Лисса, — продолжила женщина уже совсем тихо. — Мы не магглы, живем долго, подчас даже немыслимо долго. Однако как бы хорошо мы внешне не выглядели, родить ребенка после сорока — это уже титанический труд и ритуалы высочайшего уровня… Как понимаешь — запрещенные. По-хорошему, нужно с рождением детей не затягивать и уложиться хотя бы до тридцати пяти. Мужчины могут и погулять подольше, но и им к пятидесяти надо определиться. Вот Фламели, например — под шестьсот им, а детей нет и не было. Затянули. А теперь — все, поздно. Многие алхимики, зельевары, колдомедики и иные ученые мира бьются над этой проблемой, девочка, но решения нет. Так что задумайся. А насчет Уизли этого… Дугал говорит, проблема-то давняя, только ты не сказала никому ничего. А что ж не сказала? Зачем замалчивала? У тебя что, семьи нет? Неужели ж мы бы не помогли?

Лисса молчала, переваривая услышанное. Последний вопрос тетушки, признаться, поставил ее в тупик. В голове сталкивались два мира: один — простой, жестокий и прагматичный, с железной логикой долга и традиций, взаимопомощи и рода, каменной стеной ограждающего от проблем. Другой — сложный, полный боли и потерь, мир Молли Уизли, где она одна тащила на себе все, ни на кого не надеясь.

И тут ее осенило: она — не Молли Уизли. Та была одинока в своем выборе, отрезана от семьи, вынуждена рассчитывать только на себя. Она же — Лисса Пруэтт. У нее есть семья, могущественная и сплоченная. Отец уже знает об опасности, исходящей от Реддла, и готов действовать. Она не одна. Все эти недели она металась, пытаясь в одиночку предотвратить катастрофу, как будто все еще была той Молли, у которой за спиной не было могущественного рода, а была лишь толпа ребятишек, требующих заботы, и муж, чьи идеалы были далеки от суровой реальности. Она переняла одиночество той, неслучившейся версии себя, ее отчаянную, свинцовую усталость от постоянной борьбы за выживание. Но это было ошибкой. Очень глупой ошибкой.

Это прозрение было подобно глотку свежего воздуха после долгого удушья. Груз чужой жизни, который она бессознательно тащила на себе, начал понемногу спадать. Она была Лиссой. Просто Лиссой. Семнадцатилетней девушкой со странными обрывками воспоминаний о жизни, которой не было. И у нее была семья.

— Ладно, ладно, — смягчилась Мюриэль, видя задумчивость племянницы. — Мотай на ус. Приглядывайся к кавалерам. А пока что готовься к учебе. Кстати, отец договорился. В этом году ты будешь дополнительно заниматься зельеварением со Слизнортом.

Пруэтт ахнула, все предыдущие мысли разом вылетели из головы.

— Со Слизнортом? Лично? Но он же никого не берет!

— Вот именно, — тетушка самодовольно улыбнулась. — Шанс уникальный. Рекомендации от него откроют любые двери. Так что не подведи нас и себя. Хочешь учиться — учись, но и по сторонам посматривай.

Лисса могла только кивнуть, охваченная смесью восторга и нетерпения. Ей хотелось скорее попасть в Хогвартс, где, как она была уверена, она с легкостью продемонстрирует свои успехи! Ведь имея память другой жизни это ведь несложно, верно?

Оказалось — неверно!

Седьмой курс Молли Уизли, увы, был закончен более чем посредственно — вся ее энергия в тот год ушла на романтические переживания, связанные с Артуром. Но если честно, даже если бы она училась блестяще, то за годы, прошедшие после выпуска, большая часть знаний все равно основательно забылась, уступив место более насущным проблемам. Миссис Уизли была поглощена совершенно иными задачами — попытками снять родовое проклятие, бытом, воспитанием детей, а позже — выживанием в условиях надвигающейся войны.

Знания, которые сохранились в памяти Лиссы, оказались весьма специфичны. Многие заклинания и ритуалы, знакомые Молли, относились к запрещенной или, как минимум, очень серой магии, демонстрировать которые в стенах Хогвартса было бы верхом безумия. Другие — практичные, отточенные до автоматизма бытовые чары — были бесполезны как на уроках, так и на неумолимо приближающихся выпускных экзаменах. Программа седьмого курса и подготовка к ЖАБА оказались для Лиссы терра инкогнита, и ей пришлось включаться в учебу с удвоенной силой.

Единственным лучом света в этом царстве академического мрака стало зельеварение. Здесь Лисса блистала — и не только благодаря собственному врожденному таланту. В памяти жили рецепты и методики, почерпнутые Молли Уизли во время ее работы зельеваром то для Малпеппера, то на службе у Ордена Феникса, а то и вовсе выведанные и отработанные в неустанных попытках снять с себя проклятье. Профессор Слизнорт был в восторге от ее успехов, что, впрочем, не отменяло необходимости работать до седьмого пота. Индивидуальные занятия с ним были одновременно и привилегией, и суровым испытанием.

Поначалу Лиссу беспокоила фигура Дамблдора. Однако, поразмыслив, она поняла: до того момента, как Артур в прошлой жизни обратился к директору за помощью с бракосочетанием, тот не проявлял к ней ни малейшего интереса. Сейчас, в 1967-м, политическая ситуация была иной — открытого противостояния еще не было, Темный Лорд не заявил о себе, а Том Реддл действовал пока лишь на политической арене. Лисса решила держаться от директора подальше, не привлекая к себе внимания. Расчет оказался верным — Великий Альбус занимался своими делами, не удостаивая ее особым вниманием.

Декабрь застал мисс Пруэтт врасплох. Она с удивлением смотрела на заснеженный Запретный лес, словно впервые замечая, что осень давно сменилась зимой. Время текло странно: дни, заполненные до предела уроками, домашними заданиями и дополнительными занятиями со Слизнортом, сливались в одну непрерывную линию. Даже обязательные посещения Клуба Слизней, куда она, как личная ученица зельевара, разумеется, была приглашена, требовали подготовки — нужно было выглядеть безупречно, поддерживать светскую беседу и быть на высоте.

Именно подруги первыми обратили внимание на ее состояние.

— Лисса, дорогая, ты выглядишь как привидение, — с беспокойством заметила Элис Макмиллан как-то вечером, когда девушки уже готовились ко сну, а Пруэтт, кажется, и вовсе не собиралась ложиться. — Ты совсем не отдыхаешь.

— Она правда, — поддержала Аманда Шафик. — Учеба — это важно, но и о себе забывать нельзя.

— Давай в ближайший выходной сходим в Хогсмид. Развеемся, посидим в «Трех метлах», зайдем в магазины, — предложила всегда практичная Виолетта Тики. — Мы, конечно, знаем, как важно тебе сдать ЖАБА на отлично, и про твои надежды продолжить обучение у мастера сразу после школы тоже помним, а потому и понимаем, почему ты кроме учебы ничего вокруг не замечаешь, но и девочки верно подметили: тебе нужна передышка.

Лисса Пруэтт, с трудом вспоминая, когда последний раз просто гуляла без цели, с благодарностью согласилась.

Прогулка по Хогсмиду оказалась на удивление приятной. Они с подругами болтали о пустяках в уютном кафе, заходили в «Дэрри и Динс» за новыми перчатками и в «Сладкое королевство» за шоколадными лягушками. Лисса впервые за долгое время позволила себе расслабиться, смеялась шуткам Элис и замысловатым историям Виолетты.

Спустя несколько часов, когда нагулявшаяся Лисса была готова возвращаться в Хогвартс, выяснилось, что возвращаться ей придется одной: у ее подруг еще были назначены встречи. К Элис подошел ее жених, Септимус Весей, семикурсник Хаффлпаффа, и они удалились под руку, перешептываясь. Вскоре к Аманде присоединился очаровательный молодой человек — Корбан Аббот, а Виолетту ожидали родители.

— Останься, Лисса, — уговаривала Аманда, уже порозовевшая от мороза и внимания. — Ты нам ничуть не помешаешь!

— Спасибо, но я, пожалуй, пройдусь обратно одна, — покачала головой Лисса, с искренней теплотой глядя на подруг. — Мне хотелось бы подышать воздухом, насладиться тишиной. Пойду длинной дорогой, мимо Визжащей хижины — там так красиво зимой.

Подруги переглянулись, но спорить не стали. Попрощавшись, Лисса свернула на узкую тропинку, ведущую в обход основного пути. Воздух был морозным и чистым, снег хрустел под ногами, и девушка наконец-то почувствовала долгожданное умиротворение. Она шла, погруженная в свои мысли, когда внезапно ее кто-то окликнул:

— Мисс Пруэтт!

Лисса обернулась и с изумлением увидела Мэри, одну из горничных поместья Пруэттов. Та стояла, слегка запыхавшись, словно догоняла ее. На ее щеках играл неестественный румянец, а глаза смотрели странно пусто и в то же время напряженно.

— Мэри? Что ты здесь делаешь? — удивилась девушка. Присутствие служанки в окрестностях Хогвартса было более чем странным.

— Я… я должна попасть в замок, мисс, — голос Мэри звучал нервно. — Это очень важно. Проведите меня, пожалуйста.

Лисса нахмурилась.

— В Хогвартс? Но ты же знаешь правила. Посторонние, если они не авроры и колдомедики, конечно, могут войти в замок только через кабинет директора и только по предварительной договоренности. Если у тебя есть дело, лучше напиши письмо профессору Дамблдору.

— Нет, нет, времени нет! — Мэри сделала шаг вперед, и ее движение показалось Лиссе удивительно резким. — Мне нужно именно сейчас. Вы можете провести меня. Я знаю, студенты имеют право провести гостя.

Теоретически — да, так и было, однако на практике подобное действие немедленно стало бы известно директору и преподавателям и вызвало бы массу вопросов. Все это было очень подозрительно. Лисса почувствовала холодок не только от мороза, но и от нарастающей тревоги. Поведение Мэри было не просто странным — оно было неадекватным. Служанка всегда была тихой, скромной и знала свое место. Эта истеричная, почти требующая чего-то девушка была на нее не похожа.

— Мэри, что случилось? — спросила Пруэтт, стараясь говорить мягко. — Может, ты объяснишь, зачем тебе так срочно в замок? Может, я могу помочь иначе?

— Нет! — резко сказала Мэри. — Мне нужно внутрь! Просто проведи меня!

— Я не могу этого сделать, Мэри, — Лисса отступила на шаг, инстинктивно чувствуя опасность.

Взгляд Мэри стал пустым и холодным. На ее губах появилась неприятная улыбка, которая никак не вязалась с обычно добродушным выражением лица.

— Напрасно, — прошипела она. — Напрасно я потратила на тебя время. Надо было искать кого-то более… сговорчивого. Раз уж ты бесполезна, то и не нужна.

Девица резко взмахнула рукой, и из кончика волшебной палочки, которую Мэри, оказывается, все время сжимала в пальцах, слетело какое-то явно небезопасное заклинание. Сноп искр сложился в короткую, уродливую молнию, с шипением рассекающую морозный воздух. Пруэтт отпрыгнула в сторону чисто инстинктивно, почувствовав жгучую волну энергии, пронесшуюся в сантиметре от ее лица. Снег там, куда попала молния, внезапно испарился, обнажив почерневшую землю.

Сердце Лиссы бешено заколотилось: это заклинание ей было известно. Оно было темным, сложным и смертельно опасным. И его только что применила магглорожденная служанка, которая и знать-то такого не могла!

Что-то было ужасно не так.

Лисса отпрыгнула в сторону, едва уворачиваясь от очередного кроваво-багрового всплеска магии. Ее собственное заклинание, Ступефай, рассеялось, столкнувшись с щитом Мэри, который та поставила почти небрежным взмахом палочки. Пруэтт едва успела поднять новый щит, когда в нее ударила очередное нечто — не классическое заклинание, а что-то иное, обжигающее, вязкое и неприятное. Щит дрогнул и раскололся. Девушка поспешно отскочила в сторону, оскальзываясь на ледяной корке.

«Какого Мордреда? Она же обычная магглорожденная! Она не должна так мощно колдовать! — с отчаянием думала Лисса, парируя в ответ Импедиментой. — Я тренировалась все лето с отцом и братьями, у меня за спиной поколения предков-магов, отличный потенциал, который может быть только у чистокровных, и память Молли Уизли с ее хитрыми приемами… Почему же я вынуждена защищаться?»

Мэри усмехнулась, легко отбив летящее в нее заклятие, и пустила вдогонку, кажется, усиленное режущее. Точнее разобрать было проблематично: мерзавка колдовала молча, и ориентироваться можно было разве что на рисунок, выплетаемый палочкой, да на цвет вспышки вылетающего заклятья. Пруэтт едва успела защититься, но все же ей это удалось: мерзлая почва рванулась вверх, образовав стену из грубого ледяного крошева вперемежку с комьями земли, по которой и скользнула темная вспышка.

Магглорожденная горничная двигалась с пугающей уверенностью. Ее заклинания были явно не из программы Хогвартса — резкие, колющие, наполненные странной, чуждой силой. Лисса парировала, отступала, чувствуя, как ее собственные силы тают с каждой секундой. Она попыталась применить одно из тех полузабытых заклятий, что когда-то знала, пусть и не использовала, Молли Уизли. Это было не запрещенное заклинание, нет, но, скажем так, его можно было причислить к очень и очень сомнительным и неоднозначным. Кое-что, что могло бы опутать противника липкими тенями, затянуть, запутать, заставить бежать, вздрагивая от инфернального невидимого ужаса. Сдаться без боя, потому как в таком состоянии дышать-то тяжело, не то что сражаться!

— Ай-ай-ай, — пропела Мэри насмешливо, с легкостью отбиваясь от стремительно приближающейся к ней пакости. — И это у нас будущая светлая звездочка? Занятными штучками кидаешься, девочка.

Лисса вспыхнула: казалось, ее соперница просто забавляется!

— Хорошая попытка, — продолжила между тем Мэри, и голос ее звучал почти игриво. — Но тебе пока еще рано играть в такие игры.

Заклятия сыпались одно за другим. Лисса защищалась, но постепенно понимала: дыхание сбивается, движения теряют четкость, а Мэри будто только разогревается. Почему? Как?

И тут служанка вдруг остановилась.

— Надоело, — резко сказала она. — Ты тратишь мое время.

Зеленый свет вспыхнул слишком близко. Авада Кедавра летела прямо в нее, и Лисса знала — не успеет. Никакого щита, никакого спасения. Все внутри сжалось, и на мгновение она практически смирилась с собственной неизбежной смертью.

Мысль о том, что какая-то служанка применяет против нее одно из самых страшных заклинаний, казалась абсурдной, не укладывалась в голове. Лисса инстинктивно попыталась отпрыгнуть, но понимала, что это бесполезно. Заклинание было выпущено с убийственной точностью и силой, не оставляя шансов.

Время замедлилось. Пруэтт увидела торжествующую ухмылку на лице Мэри, чуждую и пугающую. В следующий миг что-то резко толкнуло ее вбок, мир завертелся, и девушка грохнулась в снег, а перед ней тут же выросла массивная, явно трансфигурированная каменная плита. Зеленая вспышка врезалась в неожиданное препятствие с хлестким треском и рассыпалась мириадами искр.

— Ого, девочки! — раздался знакомый ироничный голос. — Как у вас тут весело! Пожалуй, и я присоединюсь.

Антонин Долохов собственной персоной шагнул вперед словно из ниоткуда, палочка его разрезала воздух без паузы: легко, быстро и со свистом. Мэри, казалось, даже не удивилась его появлению и встретила чужие хитрые заклятия с удивительной яростью, отвечая такими чарами, которые Лисса раньше никогда и не видела даже! Антонин парировал, контратаковал, и на его лице постепенно исчезала маска скуки, сменяясь веселым любопытством, азартом и легким шоком. Снег чернел, воздух потрескивал, запах гари смешивался с морозной свежестью.

Впрочем, Долохов, очевидно, был все-таки сильнее. Он сбивал темп, выжимал Мэри из позиции, а в конце — коротким и точным движением — отправил зарвавшуюся девчонку в снег. Дезориентированная, а затем и оглушенная Мэри рухнула навзничь, ее палочка перелетела через дорогу и исчезла в сугробе. Антонин не ограничился этим: несколько быстрых жестов — и тело связали веревки, затем еще одно заклинание — чтобы та не очнулась слишком рано.

Наскоро разобравшись с противницей, мужчина медленно повернулся к Лиссе.

— Мисс Пруэтт, — протянул он с легкой насмешкой. — Кажется мне снова удалось вам немного помочь. Скажите честно: вы коллекционируете неприятности? Или это такой новый популярный вид хобби? С этой-то мадам вы что не поделили? Очередного поклонника?

Лисса Пруэтт, которая даже не все заклятия, которыми перекидывались эти двое, успела разглядеть — настолько стремительной выдалась схватка! — только открыла рот, но слов у нее не нашлось.

— Так что это за леди, которая вами была смертельно недовольна? — спросил Долохов, кивая на связанную и бесчувственную Мэри. — Знаете?

— Это… — Лисса запнулась, сама пребывая в ужаснейшем недоумении. — Это Мэри Джонсон. Наша служанка. Работает горничной в поместье Пруэттов, — и, помолчав, добавила: — Она магглорожденная.

Антонин вскинул голову и недоверчиво прищурился.

— Магглорожденная? — произнес он, а затем, видимо, действительно не справившись с удивлением, взял более панибратский тон: — Да перестань. Ты серьезно утверждаешь, что эта девчонка из грязнокровок? И при этом знает такие заклятия, которыми она тут разбрасывалась? Что-то ты путаешь. С каких это пор у вас в Хогвартсе такому учат? В Дурмстранге — возможно. Да и то, далеко не все из ее арсенала. Вот только в Дурмстранг магглокровок не принимают. Очень странно это все звучит. Может, это под обороткой кто-то?

Лисса Пруэтт пожала плечами:

— Она вроде не Хогвартс заканчивала, а одну из ремесленных школ.

— Тем более. Все это очень подозрительно и малость нереально.

Девушка с ним мысленно согласилась, но также про себя отметила, что не менее подозрительным выглядит и такое внезапное и очень уж своевременное прибытие Долохова.

— Кстати, а вы-то что здесь делаете? — поинтересовалась наконец она. — Гуляли неподалеку?

— Мисс Пруэтт, — Антонин чуть приподнял бровь, но голос его оставался спокойным, почти ленивым. — Я был в Хогсмиде по своим делам. Видел вас, хотел окликнуть, — продолжил он. — Но меня немного задержали. Впрочем, я заметил, какой дорогой вы пошли. Думал, догоню, поговорим… и, как видите, действительно догнал. Хорошо еще, успел выдернуть вас из-под Авады.

Объяснение звучало логично. Хогсмид по выходным и правда был ужасно популярен и совсем не походил на ту сонную деревушку, каким его можно увидеть в будни. В субботу и воскресенье сюда стекалось пол-Британии. Родители приезжали повидаться с детьми, обсудить с преподавателями успеваемость или представить своего ребенка каким-нибудь нужным людям. Сюда же подтягивались всякие частные наставники, которых состоятельные семьи нанимали дополнительно: кто-то углубленно учил артефакторику, кто-то интересовался ритуалистикой или дуэлингом, кто-то изучал риторику и ораторское искусство. Все те предметы, которые в Хогвартсе не преподавали, но которые требовалось изучить, студенты постигали в выходные. Женихи и невесты поджидали учеников у «Трех метел», друзья, не попавшие в Хогвартс или уже выпустившиеся из него, приезжали навестить старых знакомых. Словом, Хогсмид на выходных становился местом сделок, встреч, переговоров и свиданий. И в том, что Долохов здесь оказался сегодня, действительно не было ничего странного.

Лисса выдохнула и чуть опустила палочку, которую совершенно не хотелось выпускать из рук после внезапного нападения на пустынной дороге.

— Ладно, — пробормотала она.

— Вот и чудесно, — Антонин Долохов склонился над связанной Мэри и снова заговорил свободнее: — Раз уж мы разобрались, что я тебе не враг, предлагаю уже наконец решить, что делать с этой твоей Мэри, ну или кто там ей прикидывается. Но, слушай, это не шутки. Нападение, Авада, неоправданно большой багаж знаний у девчонки-слуги… Надо твоих сюда звать. Пусть разбираются.

— Моих? — переспросила Пруэтт.

— Конечно, — кивнул мужчина. — Родителей, братьев, кто там еще? Пусть твой отец сам решает, что с этим делать. Зови их сюда.

— Но… как? — растерялась Лисса, оглядываясь по сторонам.

— Ладно, сам вызову, — махнул рукой Долохов и повел палочкой, вызывая патронус.

Пруэтт попеняла себе на недогадливость: ну конечно! Можно было вызвать патронус или призвать домовика, но почему-то умные мысли пришли с заметным опозданием.

— Дугалу Пруэтту, — четко заговорил Антонин, глядя на огромного полупрозрачного медведя. — Произошло нападение на вашу дочь. Сейчас с ней все в порядке, но требуется ваше присутствие. Находимся недалеко от Визжащей хижины, ярдов тридцать по направлению к Хогвартсу, кружная дорога. Территория доступна для аппарации. Поторопитесь.

Медведь рванул прочь и растаял в воздухе.

Минуты не прошло, как тишину нарушил хлопок аппарации. За ним — еще один, и еще, и еще.

Лисса обернулась: к ним уже подходили отец, Дугал Пруэтт, братья — Гидеон и Фабиан, и даже тетушка Мюриэль. Все с палочками наготове, лица напряженные, холодные и отстраненные.

— Что здесь происходит? — голос Дугала Пруэтта прозвучал низко и опасно. Его взгляд скользнул по Лиссе, оценивая, цела ли она, затем перешел на Долохова и, наконец, замер на связанной фигуре Мэри. — Объяснитесь. Немедленно.

— С вашей дочерью сейчас все в порядке, — Долохов кивнул в сторону Лиссы, его тон был деловитым и лишенным обычной язвительности. — Но! Мисс Пруэтт была атакована этой девицей. Не просто атакована, а неплохой такой Авадой. Я оказался поблизости и, к счастью, успел прийти на помощь.

Лица братьев Пруэтт вытянулись. Гидеон резко выдохнул, а Фабиан невольно сжал рукоять своей палочки. Тетка Мюриэль, не проронив ни звука, подошла к Лиссе и молча взяла ее за подбородок, внимательно изучая лицо племянницы, будто ища следы внешнего воздействия.

— Мэри? — Дугал с недоверием посмотрел на служанку. — Это невозможно. Она…

— Мы тоже в недоумении, — сухо парировал Долохов.

Мэри привели в чувство. Фабиан взмахнул палочкой, девушка очнулась, и на лице ее проступило замешательство: она дернулась, широко распахнула глаза и с трудом приподняла голову.

— Где я? Что происходит? Почему я связана? — спросила она, но затем огляделась по сторонам и наконец заметила стоящих вокруг людей. — Милорд? Мисс Пруэтт?

— Что происходит? Это мы у тебя хотели бы спросить, — холодно процедил Гидеон. — Ты только что пыталась убить нашу сестру.

— Что? — в голосе служанки прозвучал неподдельный ужас. — Нет! Я бы никогда!

Она беспомощно оглядела всех вокруг, а потом прикрыла глаза, всхлипнув.

— Я… я не помню… — пробормотала она, закусывая губу. — Последние дни… все какое-то рваное… будто кусками.

— Очень удобно, — иронично заметила Мюриэль. — Что последнее припоминаешь?

— Сначала я была на кухне, потом в саду, потом опять на кухне… а потом не помню. Я не понимаю, что происходит! Последние несколько недель у меня случались… провалы. Я делаю что-то по дому, а потом… пустота. И снова я за каким-то делом, но не помню, как начала…

Дугал мрачно смотрел на девчонку, явно сомневаясь в ее словах.

— Интересно, — задумчиво протянул Гидеон, — что с ней такое? Империо? Какая-то ментальная закладка? Или еще что?

— Проверим, — отрезал мистер Пруэтт. — Девицу не развязывайте пока. У меня нет причин ей доверять.

Мэри всхлипнула громче.

— А ну-ка посмотри мне в глаза, — строго сказала Мюриэль, подходя ближе к пленнице и внимательно глядя на нее.

Девчонка взгляд не отвела, и на несколько минут все замерли: мужчины и Лисса не хотели нарушить тишину и невольно помешать миссис Пруэтт, а сама Мюриэль быстро просматривала последние воспоминания Мэри. Спустя несколько минут женщина резко отпрянула от застонавшей служанки и посмотрела на брата.

— Ну что я могу сказать: навскидку, так и есть. Многого не помнит о событиях последних недель. Есть заметные провалы в памяти, чем ближе к сегодняшнему дню — тем чаще девчонка выпадала из реальности, и тем дольше становились провалы. Про нападение на Лиссу действительно ничего не помнит.

— Ментальные закладки? — уточнил Фабиан.

Мюриэль развеселилась:

— Это ты, племянничек, слишком многого от меня хочешь. Как я тебе ее за несколько минут на закладки проверю? По верхам глянула, ну а дальше — это долго и упорно копаться нужно. Может, и есть закладки. Но провалы не из-за них. Я бы сказала, что она была либо под действием заклятия, либо под артефактом, либо вообще под ритуалом.

— Ее нужно обыскать, — решительно заявил Дугал. — Магически и физически.

Осмотр с помощью заклинаний не дал ничего. Тогда Мюриэль лично, достав откуда-то защитные перчатки, с присущей ей дотошностью, провела физический досмотр. И в складках простого платья Мэри вскоре обнаружилось что-то твердое и плоское.

Миссис Пруэтт вытащила небольшой предмет, завернутый в кусок грубой ткани. Развернув его, она показала остальным. Это была тетрадь. Обычная маггловская тетрадь, с простой черной обложкой.

Лисса почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Тетрадь она, разумеется, узнала. Это была та самая тетрадь, которую когда-то, в другой жизни, передал ей Дамблдор. Та самая, что исчезла у нее несколько месяцев назад.

Пруэтт молчала, стараясь не демонстрировать никаких эмоций и ничем не выдать себя.

— Что это? — Дугал Пруэтт аккуратно забрал тетрадь из рук сестры. Разумеется, сам он ее не касался — все же защитных перчаток у мужчины с собой не оказалось — тетрадь просто зависла в воздухе.

— Не знаю, что это такое, но фонит от нее какой-то чернотой. И фонит сильно, — мрачно заметил Антонин Долохов. — Положите это на землю что ли, и давайте проведем проверку.

Действительно, то, что от тетради ничего хорошо не ощущалось, явственно почувствовали все, стоило только Мюриэль снять с обнаруженного у служанки объекта ткань.

Антонин Долохов, Мюриэль и Дугал Пруэтты синхронно подняли свои палочки, диагностируя подозрительную тетрадь. Воздух затрещал от концентрированной магии — сложные, многослойные заклинания сканировали предмет.

Лица троих магов постепенно становились все мрачнее и мрачнее. Дугал Пруэтт первый опустил палочку и покачал головой. Долохов, лишь на немного отставший от Дугала, выругался.

— Полностью с вами согласна, молодой человек, — усмехнулась Мюриэль. — Гадость еще та.

— Что? — не выдержал Гидеон. — Отец, что это такое?

Дугал поднял на него взгляд, но ничего не ответил.

— Еще раз, — вместо этого сказал он, обращаясь к сестре и Антонину. — Давайте еще раз. Тройная проверка.

Три палочки вытянулись почти синхронно. Заклинания сложились и наложились одно на другое, и результат высветился слишком отчетливо, чтобы можно было сомневаться.

— Черт побери, — выдохнул Долохов. — Это кто же настолько сумасшедший?

— Да что это такое? Вы нам скажете? — Лисса, как и ее братья пребывала в недоумении, что могло вызвать настолько неоднозначную реакцию у отца, тетки и даже у непробиваемого Долохова.

— Крестраж, — тихо, но твердо произнесла Мюриэль. — Это крестраж.

Лисса, Гидеон и Фабиан, явно услышавшие о каком-то «крестраже» впервые, переглянулись в полном недоумении. Это слово не значило для них ровным счетом ничего, но по напряженным лицам старших было ясно: дело пахнет чем-то крайне серьезным и ужасно неприятным.

— Крестраж? — нахмурился Гидеон. — Не читал о таком. Судя по вашей реакции, это что-то очень опасное. Так что это такое?

Дугал Пруэтт мрачно смотрел на лежащую на снегу тетрадь, словно ожидал, что она вот-вот оживет и тот час же пойдет в атаку.

Долохов хмыкнул:

— Забавно, да? Мы тут все понимаем, какую мерзость держали в руках, а молодежь, вот — нет. Все же, друг мой Том определенно во многом прав: в Хогвартсе, пожалуй, не самый высокий уровень обучения.

— Не знают — и слава Мерлину, — сухо ответил Дугал. — Лисса, возвращайся в школу. Фабиан, Гидеон, вы тоже отправляйтесь-ка обратно в Пруэтт-холл. Матери передайте, что буду к ужину. Мы же с тобой, Мюриэль, и вы, мистер Долохов, должны обсудить все это подробнее.

— А вот тут я с тобой не соглашусь, братец, — отозвалась Мюриэль, не сводя взгляда с недовольных и возмущенных подобным решением Дугала Пруэтта племянников. — Дети твои, братец, уже выросли. Даже Лисса повзрослела, что уж говорить о мальчиках! Тем более, они были здесь с самого начала, а их сестру так и вовсе попытались убить. С какой стати нам теперь отмахиваться от их расспросов и отправлять по домам? Иногда стремление уберечь детей от правды — это не защита, а ловушка. Благими намерениями, как известно, вымощена дорога в Ад.

Лисса молча кивнула, всем своим видом показывая, что подписывается под каждым словом тетушки и никуда уходить не намерена. Она чувствовала, что должна узнать правду.

Фабиан скрестил руки на груди.

— Мы никуда не уйдем, — сказал он упрямо.

— Верно, — добавил Гидеон, глядя на отца. — Мы хотим знать, что за дрянь едва не убила Лиссу.

Дугал тяжело выдохнул и мрачно покосился на сестру. Та ответила спокойным, но твердым взглядом. Затем мистер Пруэтт посмотрел на Долохова, но тот лишь пожал плечами:

— Поддерживаю обворожительную даму. В Дурмстранге информация о крестражах не замалчивается. Описание их создания никто не дает, конечно, но о том, что это дрянь редкостная, от которой нужно держаться подальше, упоминается.

— Хорошо, — наконец согласился оставшийся в меньшинстве Дугал Пруэтт. — Давайте поговорим, но не здесь.

Вдалеке послышался смех и голоса — со стороны Хогвартса по этой, хоть и не очень популярной в зимнюю пору, но все же проходной дороге в сторону Хогсмида явно двигалась группа студентов.

— Пора уходить. Давайте переместимся вон туда, — сказала Мюриэль, махнув рукой в сторону стоявшего поодаль строения, а затем нагнулась, аккуратно поднимая с земли тетрадь.

— Визжащая хижина? — уточнил Фабиан.

— Она самая, — не глядя отозвалась тетка, споро заматывая крестраж в ткань. Защитные перчатки, впрочем, она так и не сняла. — Вряд ли будет много желающих посетить ее сегодня.

Мистер Пруэтт согласно кивнул и направился к хижине, не забыв совершить замысловатый жест палочкой: связанная Мэри плавно поднялась в воздух и поплыла следом за мужчиной. Остальные последовали своим ходом.

Визжащая хижина стояла на окраине Хогсмида, выглядывая из-за голых ветвей кривым силуэтом. Небольшое, покосившееся строение из потемневшего от времени дерева. Говорили, что ее построили лет двести назад для какого-то лесничего, присматривающего за Запретным лесом, но то ли место было выбрано неудачно — аккурат там, где сталкивались ветра, — то ли при строительстве сэкономили на материалах, но хижина практически с самого начала издавала жуткие звуки: скрипела, стонала и выла, словно живая. Местные жители быстро прозвали ее Визжащей и стали обходить стороной, приписывая звуки то привидениям, то злым духам. Волшебники — народ суеверный, и несмотря на то, что на самом деле никакой мистической подоплеки не было, — просто в щели и каминную трубу задувал ветер, рождая те самые пугающие звуки, — но репутация у места была уже прочно испорчена, и сюда давно никто не заглядывал. Любопытные студенты, которых перешептываниями стариков было не остановить, тоже по какой-то непонятной причине не рвались исследовать пустующее здание, а потому место для разговора было подобрано идеально.

Дугал толкнул скрипучую дверь, и все вошли внутрь. Внутри хижины пахло сыростью и старыми досками. Полы скрипели под ногами, а от стен, иссеченных трещинами, веяло ледяным холодом. Воздух был затхлый, тяжелый, с привкусом гнили, словно никому ненужный дом сам устал стоять и ждал лишь того счастливого часа, когда сможет рухнуть.

Первым делом в глаза бросилась лестница на второй этаж — узкая, шаткая, с перилами, покрытыми серым налетом пыли. Она вела наверх, в темноту, но пока никто туда не пошел: все сгрудились в просторной комнате по правую руку от входа. Это явно была гостиная: высокий камин занимал центральное место у стены, напротив виднелся немного покосившийся стол и несколько деревянных лавок — единственное, что уцелело от былого убранства. Стены были голыми, а свет, проникавший через запыленные окна, ложился на пол призрачными серыми прямоугольниками.

Пока мистер Пруэтт уводил связанную и все еще оглушенную заклятьями Мэри в дальний угол, Долохов, слегка поморщившись, подошел к камину.

— Инсендио, — бросил он негромко, и в очаге вспыхнули ровные, почти неестественно яркие языки магического пламени. Тепло начало медленно растекаться по комнате, вступая в борьбу с воцарившимся здесь холодом.

Мюриэль, тем временем, легким взмахом палочки убрала толстый слой пыли со стола и скамеек. Лисса, сподвигнутая на бытовые свершения заразительным примером тетки и проснувшейся памятью Молли Уизли, автоматически провела рукой по поверхности скамьи, шепча заклинание для очистки и полировки дерева. Древесина засияла новеньким золотистым лаком.

— Ого, сестренка, — присвистнул Фабиан, наблюдая за ее действиями. — Откуда такие навыки? В Хогвартсе теперь снова домоводство преподают?

— Там много чему учат, — уклончиво ответила Лисса, чувствуя на себе любопытный взгляд Антонина Долохова.

Гидеон тем временем уже поднимался по скрипучей лестнице, чтобы проверить второй этаж. Через минуту он вернулся, отряхиваясь от паутины.

— Наверху пусто. Полуразрушенные комнаты, хлам. Никого нет, если что. Фаб, пойдем посмотрим, что находится за лестницей, вроде я там ход какой-то приметил.

Пока братья осматривали хижину, Мюриэль и Лисса занялись мебелью. Несколько точных движений палочками — и грубые скамьи трансфигурировались в шесть удобных на вид кресел. Стол, оказавшийся ровно посередине, стал ниже и устойчивее. Долохов, закончив с камином, очертил палочкой периметр комнаты, устанавливая невидимый барьер, удерживающий тепло внутри и не выпускающий звуки наружу.

Дугал Пруэтт в это время был занят не менее важными делами: стоя перед окончательно пришедшей в себя и развязанной, но все еще бледной Мэри, он прояснил у девушки несколько неясных моментов, а затем заставил ее принести Непреложный Обет.

— Я, Мэри Джонсон, приношу Непреложный Обет перед Дугалом Пруэттом и свидетелями. Клянусь, что никоим образом и ни при каких обстоятельствах не открою, не расскажу и не намекну никому, кроме присутствующих здесь или тем, кого они прямо укажут, ни словом, ни жестом, ни мыслью, ни магией, о своем поведении последних месяцев, о действиях, совершенных мною под влиянием найденной тетради, о том, что произошло сегодня, и обо всем, что связано с этим предметом. Клянусь, что немедленно вернусь в Пруэтт-холл и останусь там, занимаясь своими обязанностями, пока хозяева не решат иначе. Клянусь, что не предприму ни попыток бегства, ни попыток связаться с кем-либо без ведома и разрешения Дугала Пруэтта или тех, кто присутствует здесь. Если нарушу клятву — да будет разрушена моя жизнь силой этого Обета, — тихо проговорила Мэри, и тонкая нить золотого света обвила ее запястье, прежде чем исчезнуть.

— Свободна, — безразлично кивнул мужчина, — убирайся отсюда и помни, о чем поклялась, и что теперь стоит на кону, если нарушишь клятву.

Служанка сделала книксен, поблагодарила мистера Пруэтта за великодушие и, не поднимая глаз, поспешно вышла из хижины. Дверь за ней тихо захлопнулась.

К тому моменту, как Дугал присоединился к остальным, в гостиной было уже почти уютно. Магический огонь весело потрескивал в камине, отбрасывая танцующие тени на стены, а мягкие кресла манили присесть. Воздух прогрелся достаточно, чтобы волшебники чувствовали себя достаточно комфортно даже без верхней одежды.

— За лестницей тайный ход, тоннель достаточно длинный, куда ведет — неизвестно, — доложил вернувшийся Гидеон.

— Но там довольно-таки крепкая дверь. Мы, кстати, наложили на все входы-выходы запирающие заклятия, так что помешать нам никто не должен, незваных визитеров можно не ждать, — подхватил Фабиан.

— Отлично, — произнес Дугал, окидывая тяжелым взглядом всех присутствующих. — Теперь давайте поговорим. И начнем с самого начала. Что ж, дети, вы спрашивали, что такое крестраж. И я вам отвечу так: это одна из самых темных и бессмысленных практик. Человек расщепляет собственную душу и помещает ее часть в некий предмет.

— Зачем? — не понял Фабиан.

— Ошибочно полагают, что это дарует вечную жизнь, — вступила в разговор Мюриэль. — Если тело уничтожат, душа, вернее — часть души, привязанная к предмету, не уйдет в небытие. Теоретически. Но на практике… — она презрительно сморщилась. — После ритуала воскрешения на выходе получается не живой человек, а пародия на него. Искаженная, безумная тень. Душа калечится безвозвратно, лишаясь возможности перерождения. Цена — абсолютное безумие еще при жизни.

— Но зачем тогда это делать? — удивилась Лисса. — Если результат такой ужасный и бессмысленный?

— Не от большого ума, дочь, — тяжело вздохнул Дугал. — Вернее даже, от неверных знаний. С умом у таких индивидов, как правило, вполне неплохо. Ритуал создания крестража — один из древнейших и самых темных. Считается, что его разработал Герпий Злостный, живший в незапамятные времена. Он был убежден, что нашел путь к истинному бессмертию — не просто продлению жизни, а сохранению своей сущности, своей души на этом плане вечно. Тело же, как он полагал, всего лишь сосуд, его можно менять. Сам Герпий и стал первой жертвой своего же творения. Он сошел с ума, превратился в чудовище, и потребовались объединенные усилия десятков волшебников, чтобы остановить его. Но его труды… его труды уцелели. И долгое время находились безумцы, готовые повторить его путь, веря в обещание вечной жизни.

— А как обратить это вспять? — спросила Лисса. — Ну, я имею ввиду, если можно расщепить душу на части, может, возможен и обратный процесс?

— Никак. Ни процесс вспять обратить, ни душу себе вернуть невозможно, — твердо ответила Мюриэль. — С момента создания крестража считается, что человек мертв. Его душа расщеплена, искажена. Процесс необратим. Ходили слухи о каких-то изысканиях Герпия на эту тему… но и он считал, что попытаться собрать собственную душу обратно можно лишь фактически сразу после создания крестража. И то, даже это — непроверенные теории, скорее всего, бред.

Долохов, до этого молча слушавший, мрачно кивнул.

— Именно. И изменения начинаются мгновенно, но заметно это становится не сразу. Личность дробится. То, что делало человека человеком — привязанности, мораль, совесть, — начинает угасать, замещаясь паранойей, манией величия, жаждой власти. Он может какое-то время играть свою прежнюю роль, но это именно игра. С каждым днем в нем все меньше живого и все больше пустоты и одержимости. Душа не может существовать в таком состоянии. Она медленно разрушается, и вместе с ней разрушается все, что было в этом человеке хоть сколько-нибудь светлого.

Антонин ненадолго замолчал, но затем продолжил:

— Дополню ваш рассказ еще кое-чем… Вы, леди и джентльмены, возможно, слышали о маггловской болезни — шизофрении? — спросил он, растягивая слова. — Или о раздвоении личности? Так вот, упрощенно говоря, итогом создание крестража будет что-то наподобие, только в миллион раз хуже. Ритуал создания крестража — это добровольное расчленение собственного «я». С момента первого расщепления человек перестает быть цельным. В нем появляются… другие. Искаженные, паразитические сущности, порожденные больной душой. Они говорят его голосом, мыслят его воспоминаниями, но ими движут лишь мания величия, паранойя и жажда разрушения. Представьте самого умного, самого опасного безумца. А потом представьте, что его безумие стало заразным, способным переходить на других через такой артефакт, — он кивнул в сторону тетради, лежащей по центру стола. — Эта штука не просто хранит кусок чьей-то души. Она активно стремится поработить того, кто к ней прикоснется, выжечь в нем все человеческое и сделать проводником воли своего создателя.

— Вы поразительно осведомлены о тонкостях создания крестражей. Признаюсь, мне самому многие подробности были неизвестны — так, лишь поверхностные знания и заклинание выявления, — удивленно произнес Дугал Пруэтт. — Неужели в Дурмстранге студентам дают такие полные данные?

— Нет, конечно, — невесело усмехнулся Антонин. — Просто кое-кто из моих относительно дальних родичей умудрился-таки пройтись по этой кривой дорожке. А историю собственной семьи все же следует знать.

— О! Неужели у вас в предках господин Бессмертнов? — заинтересовалась Мюриэль.

— Кощей Бессмертный, имеете ввиду? Ну нет, его в моей родне не значится, — сразу же открестился Долохов. — Впрочем, основную информацию о нем знают все. Его настоящее имя — Константин из Великого рода Ярило. Могущественный волшебник, одержимый идеей вечной жизни. Кощеем он стал после того, как создал крестраж. И с этого момента началось его падение. Но помимо всех оговоренных нами недостатков, у крестражей есть еще одно неприятное свойство: они зацикливают личность на какой-то идее. Перед окончательным превращением в монстра человек становится одержим. Для Кощея этой навязчивой идеей стали женщины, но не в романтическом смысле, конечно. Он похищал ведьм, женщин из знатных магических родов, пытаясь выведать у них тайны жизни и смерти, а чаще — просто уничтожая их в своих безумных экспериментах. Почему-то он свято был убежден, что именно какая ведьма из благородных то ли знает более оптимальный способ вечной жизни, то ли может прервать его существование на этом плане. Устранить его было невероятно сложно, потребовались объединенные усилия десятков маггловских богатырей и волшебников, чтобы положить конец его безумию. И даже тогда это удалось лишь потому, что кто-то выяснил, где спрятана его «смерть».

Антонин бросил взгляд на черную тетрадь.

— Сейчас, конечно, с крестражами проще — они лучше изучены, известны ключевые признаки. Но это не делает их менее опасными. Я не эксперт в этой области, но даже я понимаю — то, что мы держим в руках… это катастрофа.

Гидеон, до этого внимательно слушавший, нахмурился.

— Ладно, — сказал он, — все это, конечно, очень печально для того, кто пошел на такое. Потерял все — и эту жизнь, и будущие. Но почему это вас так напугало? Ну, сошел с ума один волшебник, ну даже не один… Его проблемы, проблемы его семьи. При чем тут все остальные? Чем это грозит нам?

Дугал Пруэтт обвел взглядом своих детей, и в его глазах читалась неподдельная тревога.

— Потому что, сын, люди, идущие на такое, редко бывают посредственностями. Обычно это яркие, умные, амбициозные личности. И после ритуала они не теряют этих качеств — они их… извращают. Паранойя и мания величия не заменяют их разум, а искажают его, направляя в одно деструктивное русло.

Он сделал небольшую паузу и продолжил:

— Практически каждый, создавший крестраж, рано или поздно начинает стремиться к абсолютной власти. И его не останавливают никакие моральные преграды. Он видит себя вершителем судеб, богом среди людей. А после перерождения… — Дугал с отвращением покачал головой. — После перерождения это стремление становится единственной, как я думал ранее, целью его существования. Он превращается в воплощенную жажду власти, лишенную всяких человеческих черт. Сомнительно, что в такой сущности вообще остается что-то от первоначальной личности, кроме имени и памяти, которые она использует как инструмент.

Мюриэль мрачно кивнула, подтверждая слова брата.

— Они не просто хотят власти. Они хотят подчинить себе все. Установить новый порядок, где они — на вершине. И ради этой цели они готовы уничтожить все на своем пути. Войны, чистки, массовые жертвы — для них это всего лишь средства для достижения цели.

— И самое страшное, — добавил Долохов, — что они часто очень убедительны. До момента перерождения они могут годами вести тонкую игру, прикидываясь реформаторами, благодетелями, спасителями нации. Вербовать последователей, создавать целые движения… Первоначально, после создания крестража, они не особо отличаются от своей прежней версии. Но проходит время, — месяцы или годы — это уже зависит от того, насколько сильной была изначальная личность, — и вот уже они проигрывают в борьбе своему новому «я». А когда их истинная сущность проявляется, бывает уже слишком поздно. Остановить такое существо, обладающее силой, знаниями и абсолютной беспринципностью, невероятно сложно.

— Да, — согласился с ним Дугал Пруэтт. — Спасибо, мистер Долохов.

— Антон или Антонин, — качнул головой тот. — Давайте уже наконец перейдем на имена.

— А давайте! — тут же согласилась Мюриэль и тут же не удержалась от вопроса: — А все же, Антонин, а кто был тот ваш предок, что создал крестраж?

— Эржебет Батори, — просто ответил он.

— Ого! Неужели все, что она творила — все это было следствием этого кошмарного ритуала? — искренне удивился Дугал и, увидев согласный кивок Долохова, огорченно покачал головой.

— А что она творила? — решилась уточнить Лисса и наткнулась на пораженные взгляды отца, тетки и Долохова. — Что?

— Мисс, — шутливо произнес Антонин, — вы на Истории магии спали, что ли? Или ее в Хогвартсе не преподают?

— Преподают, — внезапно поддержал сестру Фабиан, — но только историю гоблинских восстаний. Нам с братом пришлось сильно наверстывать упущенное перед поступлением в Сорбонну, но и то — лишь в рамках билетов, целиком не успевали. Так что, простите, но и мы с Гидеоном не в курсе о делах вашей известной родственницы.

— Что значит — историю гоблинских восстаний, племянничек? Это что за нововведения такие? — возмутилась Мюриэль, но ее тотчас же прервал брат.

— Довольно, предлагаю этот момент обсудить дома. Хотя, признаться, и я неприятно поражен. А вы, Антонин, если вас не затруднит, и если, конечно, информация не является родовой тайной, не могли бы рассказать о леди Батори подробнее? О ней и о влиянии крестражей, разумеется. Подозреваю, ваш рассказ сможет нам помочь.

— Почему бы и нет? — пожал плечами Долохов. — Эта информация пусть и не афишируется, но действительно будет полезна. Тем более, что прекраснейшая Эржебет умудрилась создать не один, а целых два крестража.

Антонин поудобнее разместился на кресле и приступил к рассказу.

Антонин Долохов откинулся в кресле, его взгляд стал отрешенным, будто он смотрел не на присутствующих, а глядел куда-то вглубь веков, перелистывая темные страницы семейной хроники.

— Чтобы понять, во что превратилась Эржебет, — начал он тихо, — нужно понять, с чего она начинала. Эржебет Батори повезло и не повезло одновременно. Родиться в семье Батори — это уже означало получить в дар от Фортуны золотую ложку. Но Эржебет, а именно так звучит ее имя на языке предков, получила куда больше.

Она появилась на свет седьмого августа 1560 года, и звезды в ту ночь говорили о силе, уме и страсти. Род Батори был древним и могущественным, его корни уходили к легендарному воину, что, по преданию, одолел дракона и тем заслужил свое прозвище Bátor — Отважный. Мать девочки была племянницей короля Польши Стефана Батория, отец — братом трансильванского воеводы. Магия и власть были для них не просто словами, а кровью и силой, дарованной по праву по рождения. Впрочем, колдовские способности передавались исключительно по женской линии — мужчины такой привилегии были лишены.

В те времена Статут Секретности еще не сковал магический мир по рукам и ногам, но особенно вольготно себя чувствовали волшебники Венгрии. Здесь к «одаренным» — boszorkány (ведьмам) и táltos (колдунам) — относились с суеверной опаской, но без фанатичного страха, заложенного и тщательно подогреваемого Святой инквизицией. Королевский указ еще XII века призывал не видеть в каждой беде происки нечистой силы, а потому магам в те очень непростые времена жилось достаточно неплохо.

Эржебет, надо сказать, была не просто аристократкой — она была девицей достаточно умной, и ее образование было под стать происхождению. Она в совершенстве изучила немецкий, греческий и латынь, поглощала труды по философии, истории и естественным наукам. Но больше всего ее, конечно, влекло колдовство, премудрости которого девочка постигала под надзором своей тетки Клары.

Если остальной мир видел в Кларе всего лишь эксцентричную мадам, то для юной Эржебет она была жрицей, гуру и проводником в мир истинной силы. Клара была могущественной ведьмой, и ее магия была отнюдь не светлой. Она учила племянницу не только распознавать травы и составлять зелья, но и читать знаки в символах. А еще она говорила о крови как о носителе силы и о красоте, которая якобы дарует власть не меньшую, чем золото или магия.

Именно Клара заронила в плодородную почву ума Эржебет семя навязчивой идеи, что определило всю ее дальнейшую судьбу.

— Красота — это не дар, дитя мое, — говорила она, проводя холодной рукой по щеке девочки. — Это ресурс. Хрупкий и мимолетный. Он утекает, как песок сквозь пальцы. Глупые женщины принимают его как данность и плачут, когда он иссякает. Мудрая — должна найти способ остановить течение времени. Сохранить его. Навечно.

Эржебет смотрела на себя в зеркало, на собственные идеальные черты лица, фарфоровую кожу и тяжелые, струящиеся волосы, наполненные силой, и мысленно соглашалась с теткой.

— Никогда не позволяй себе быть обыкновенной, — продолжала Клара, вплетая девочке в волосы красную ленту. — Мужчины склонны забывать умных, но никогда не забывают прекрасных. Красота — это твое оружие, дитя, его нужно точить, беречь и защищать.

Кстати говоря, отец Эржебет, Дьердь, был подвержен чудовищным, неконтролируемым приступам ярости. В эти моменты он не был аристократом — он был чистой, необузданной стихией гнева. И эта же ярость текла и в крови его дочери. Однажды на глазах у девочки за какую-то провинность казнили крестьянина, заживо зашив в брюхо мертвой лошади и оставив на солнцепеке. Юная Батори не плакала, нет. она смотрела, завороженная, на этот акт абсолютной, безраздельной власти жизни над смертью, силы над слабостью.

Ее детство и юность были идеальной питательной средой. Умная, любознательная, обласканная и одновременно испорченная властью и магией, она впитала в себя убеждение, что она — исключительное существо, стоящее выше обычных законов, будь то законы короля или законы природы. Страх перед увяданием, посеянный Кларой, и врожденная ярость, унаследованная от отца, ждали лишь искры, чтобы вспыхнуть чудовищным пламенем.

Впрочем, пока что девочка просто росла. Сны ее были полны образов — то мертвых птиц, падающих на окна, то теней, шепчущих ее имя. Клара уверяла: это дар, это значит, что у юной Эржебет связь с миром духов сильнее, чем у прочих. И маленькая ученица верила своей наставнице. Верила, гордилась, и все больше тянулась к тайнам, к запретному, к тому, что скрывалось за гранью обыденности.

К двенадцати годам Эржебет уже поражала всех своей красотой. Высокая, с прямой осанкой, темные глаза — как омут, и волосы, струящиеся до пояса, — она казалась маленькой королевой, хотя была еще ребенком. Учителя хвалили ее ум, — Эржебет свободно переводила с латыни и знала трактаты по медицине лучше, чем многие мужчины, — а тетка с удовольствием снабжала племянницу «правильными» книгами.

Жизнь юной Батори, как и любой девушки ее происхождения, была предопределена с колыбели. В одиннадцать лет ее обручили, а в пятнадцать — выдали замуж за Ференца Надашди, отпрыска не менее знатного рода. Брак был политическим, скрепляющим союз двух могущественных семей. Пышная свадьба на четыре с половиной тысячи гостей стала демонстрацией их богатства и влияния, но для Эржебет это было не началом новой жизни, а просто сменой декораций.

Сразу после торжества Ференц, поглощенный учебой в Вене, а затем и военной карьерой, оставил молодую жену одну в ее новом владении — Чахтицком замке, мрачном и величественном сооружении у подножия Малых Карпат. Именно этому месту было суждено стать ареной ее будущих злодеяний. Но поначалу все было вполне благопристойно.

Эржебет управляла поместьями, вела счет крестьянам и урожаю, проверяла отчеты управляющих. В ее изящных женских руках оказались судьбы тысяч людей. Супруг редко бывал дома, а леди Батори, наигравшись во власть, все чаще находила утешение не в обществе, а в книгах и в алхимии.

Чахтицкий замок хранил в себе удивительные сокровища. В его глубинах нашлась древняя лаборатория — столы, перегонные кубы, высохшие травы и древние книги. Для Эржебет эта находка была сродни чуду. Она предавалась опытам с неистовой страстью, смешивая отвары, варя зелья и настойки.

Ее знаменитые ванны с травами — о, пока только с травами! — были не просто прихотью. Это были сложные алхимические процедуры, призванные сохранить ее фарфоровую кожу и устранить малейшие признаки увядания.

Красота была ее гордостью и ее проклятием. Она знала, что в ее облике — ее сила, и отчасти это действительно было так. Уже тогда леди Батори называли «Прекраснейшей Эржебет» и сравнивали с античными богинями. Но тетка Клара еще в детстве вбила ей в голову мысль: «Красота — это оружие, но оружие ржавеет. Утратишь его — станешь никем».

Жизнь текла размеренно, хоть и в атмосфере, пропитанной жестокостью того времени. Ференц Надашди, прозванный за свою свирепость и беспощадность «Черным рыцарем Венгрии», был скор на расправу. Он мог за малейшую провинность приказать избить крестьянина до полусмерти. Однажды он велел отрезать ухо слуге за нерасторопность. Он учил жену «дисциплинировать» слуг изощренными методами: вставлять промасленную бумагу между пальцами ног провинившихся и поджигать ее, вешать их за руки к потолку. Эржебет, с детства привыкшая к проявлениям абсолютной власти, воспринимала это как норму. Ее собственная ярость, унаследованная от отца, находила в этих «уроках» легитимный выход. Она била служанок, называя это воспитанием, но пока еще не переходила некой черты.

Время шло, и хотя муж леди Батори был чудовищно ревнив (за то, что один из мелкопоместных дворян позволил себе оказывать знаки внимания Эржебет, Ференц приказал кастрировать его и скормил отрезанное псам), сам он не стеснялся утешаться с молодыми служанками. Для Эржебет, чья красота была ее главным оружием и кредо, это было глубочайшим оскорблением. Она с ужасом замечала, как на ее лице появляются первые, едва заметные морщинки, а кожа теряет былую упругость. Никакие зелья не могли вернуть ей сияние юности, которое она видела в глазах простых четырнадцатилетних девчонок из деревни, на которых так падок был ее супруг.

Пребывая в расстроенных чувствах, однажды Эржебет ударила служанку так неловко, что разбила девушке нос, а брызги теплой крови попали на руку и щеку графини. Конечно же, леди Батори раздраженно стерла их, но спустя некоторое время с изумлением обнаружила, что кожа в этих местах стала на ощупь невероятно мягкой, а цвет ее — более свежим и белым, чем прежде.

Это было откровением. Теории тетки Клары о силе крови, которые раньше были для нее лишь абстракцией, внезапно обрели плоть. С этого дня ее алхимические опыты сменили вектор. Теперь главным интересом Эржебет стала магия крови. Она начала ставить эксперименты, пытаясь выделить и усилить «эссенцию молодости», которую, как она уверовала, содержала в себе кровь юных дев. Впрочем, не чуралась она заимствовать и кровь молодых людей — главное, чтобы юноши и девушки были хороши собой!

Поначалу это были относительно «безобидные» с ее точки зрения процедуры: небольшие кровопускания, добавление капель крови в омолаживающие мази и ванны. Ее разум находил тому рациональные объяснения: слуги — ее собственность, и она вправе распоряжаться ими ради высшей цели. Ей казалось, что это работает: кожа становилась мягче, глаза сияли ярче.

Так текла жизнь леди Батори до двадцати четырех лет. Жестокость по отношению к слугам была тогда своего рода нормой, — знать редко считала необходимым сдерживать себя, и избиение холопов было в порядке вещей, — а увлечение алхимией считалось чудачеством знатной дамы.

Перелом наступил, когда умерла Клара. Тетка оставила любимой племяннице в наследство не драгоценности и не земли, а книги. Разбирая пыльные сундуки, привезенные слугами в Чахтицкий замок, графиня наткнулась на один прелюбопытнейший трактат, за авторством самого Герпия Злостного. Хотя, возможно, это был лишь список с самого трактата, но сути это не меняло: именно здесь Эржебет впервые прочла о крестражах. Идея поразила ее своей чудовищной и совершенной логикой. Это был не просто способ продлить жизнь — это был путь к истинному бессмертию! Сохранить свое «я», свою красоту, свой ум — что может быть лучше? Страх смерти и увядания, годами разъедавший ее изнутри, нашел, наконец, противоядие.

В ее сознании не возникло и тени сомнения в правильности такого ритуала — расщеплении души. Она не увидела в этом самоубийства. Напротив, ей казалось, что это — высшая форма самосохранения. Она не видела в том безумия, наоборот, ей казалось, что это логичный, единственно верный выход для такой выдающейся натуры, как она. Первый шаг к вечности.

Она еще не знала, что крестраж не сохраняет личность. Он ее расщепляет. И из трещины в душе начинает прорастать нечто иное. Не Эржебет, жаждущая вечной жизни и красоты, а нечто, жаждущее вечной крови.

И леди Батори решилась. Тайно, в самой дальней башне замка, при свете черных свечей, используя в качестве катализатора жизненную силу одной из своих служанок, она совершила немыслимое. Предметом для первого крестража стала изысканное серебряное филигранное зеркальце — символ ее красоты.

Сотворив крестраж, Эржебет испытала странное чувство. Словно выдохнула и вдохнула заново. Она ждала молниеносного эффекта: озарения, необычайного прилива силы, преображения. Но ничего подобного не произошло. Серебряное зеркальце молчало, лишь иногда в его глубине вспыхивали странные отблески, похожие на огоньки в ночи.

Дни шли за днями, проходили месяцы, а жизнь, казалось, текла по-прежнему. Графиня управляла поместьями, проверяла счета, наказывала слуг, варила снадобья. Она все еще оставалась «Прекраснейшей Эржебет», и никто, даже ближайшие люди, не мог бы сказать, что в ее душе произошел страшный надлом.

Но этот надлом был: не стало самой Эржебет.

Впрочем, теперь в привычный уклад жизни леди Батори стала вплетаться новая, странная привычка — советоваться. Она начала все чаще упоминать в разговорах с доверенными слугами некую ворожею Торко — мудрую и могущественную колдунью, якобы живущую где-то в окрестностях.

— Торко говорит, что в полнолуние сила крови удваивается, — задумчиво произносила графиня, глядя в окно.

— Ворожея советует использовать для следующего зелья девушку со светлыми волосами. В них больше лунной энергии.

Никто из слуг никогда не видел эту Торко, но авторитет ее рос не по дням, а по часам. Эржебет говорила о ней с таким благоговением, что вскоре все в замке безоговорочно поверили в ее существование. Они и представить не могли, что «Торко» — это не старуха-отшельница, а новый, темный голос в сознании их госпожи, порождение расщепленной души. Для самой же леди Батори ворожея была абсолютно реальной. Она не просто слышала чужой шепот — она видела Торко. В тусклой поверхности зеркал, в отражении вина в бокале ей иногда мерещилось не ее собственное лицо, а другое. Эржебет видела в Торко не часть себя, а могущественного наставника, чью мудрость нельзя было игнорировать.

А советы Торко становились все радикальнее. Если поначалу она лишь одобряла кровавые эксперименты, то теперь начала настаивать на большем.

— Зачем довольствоваться каплями, когда можно испить всю чашу до дна? — нашептывал голос. — Страх и боль перед смертью — это катализатор. Они высвобождают всю жизненную силу, всю эссенцию молодости. Ты должна почувствовать ее высвобождение.

Эржебет поначалу сопротивлялась. Какая-то часть ее, еще не окончательно задавленная и умершая, нечто, что все еще сохранилось от личности прежней леди Батори, столь чудовищные идеи воспринимала в штыки. Но голос Торко звучал так убедительно, так логично. А ее собственная ярость, подпитываемая крестражем, становилась все менее управляемой.

Именно в этот момент внутренней борьбы в жизни графини появилась Анна Дарвулиа. Эта женщина, чье прошлое было окутано мраком, была нанята в услужение и быстро стала незаменимой. Жители окрестных деревень, видевшие ее мельком, описывали Анну как «дикого зверя в женском облике». Она была жестока, хитра и обладала каким-то животным чутьем на слабости других.

Дарвулиа с восторгом восприняла «советы» Торко, о которых ей рассказывала графиня. Более того, она стала их творческим исполнителем и усугубителем. Если Торко нашептывала о магии страха, то Дарвулиа придумывала, как этот страх вызвать. Она обучила Эржебет изощренным, немагическим пыткам, которые доставляли не только боль, но и унижение. Она показала, как ломать волю, как наслаждаться беспомощностью жертвы.

Под влиянием этого двойного давления — внутреннего голоса и внешнего подстрекателя — Эржебет начала меняться ускоренными темпами. Кто-то, после создания крестража, способен отыгрывать свою прежнюю роль годами, не особо зверствуя и не поддаваясь на уговоры своей новой личности. Леди Батори оказалась не столь стойкой — эксперименты перестали быть просто средством для омоложения уже через восемнадцать месяцев. Пытки, которые раньше были «дисциплиной», теперь доставляли ей странное, щекочущее нервы удовольствие. Она чувствовала прилив сил, когда видела страх в глазах жертвы, когда ее руки были испачканы кровью. Ей казалось, что это и есть та самая «эссенция», которую она искала.

Первые смерти были списаны на болезни и несчастные случаи. Когда в замке умерла молодая служанка, Эржебет с хорошо разыгранной горечью заявила прибывшему священнику, что девушка скончалась от холеры. Чтобы не сеять панику, тело хоронили в закрытом гробу. Священник, хоть и смущенный, не стал перечить знатной даме.

Через несколько дней к церкви принесли новый гроб — на этот раз необычайно большой. Поползли слухи, что внутри не одно, а целых три тела. Помощник пастора, осмелившийся задать графине вопрос, получил изощренное объяснение: мол, двое умерли не сразу, и их решили похоронить вместе, чтобы избежать лишних пересудов.

Но остановить пересуды было уже невозможно. Служанки продолжали пропадать. Очевидцы, чьи голоса тонули в страхе перед могущественным родом Батори, шептались о кровавых пятнах на стенах, о душераздирающих криках, доносящихся из покоев графини. Одной швее, провинившейся в чем-то, Эржебет собственноручно проткнула губы и язык иглами. Другой, за неловкость, сломала руку ударом металлической трости, а затем избила почти до смерти. Служанку, пытавшуюся сбежать, она приказала раздеть, выставить на мороз и обливать ледяной водой до тех пор, пока несчастная не замерзла насмерть.

Что же касалось стремления к власти, то здесь судьба Эржебет была уникальна. Крестраж действительно рождает манию величия и жажду контроля, но леди Батори уже обладала почти абсолютной властью в своих владениях. Ее маниакальная идея была не в захвате трона, а в личном бессмертии и вечной красоте. Власть была для нее не целью, а инструментом, который у нее уже был. Она использовала ее для того, чтобы безнаказанно реализовывать свою одержимость, замять скандал, подкупом или угрозами заставить молчать священников, как это произошло с пастором Мадьяри, обвинившим ее в многочисленных убийствах девиц прямо во время проповеди. Муж леди Батори, Ференц, использовал все свое влияние, чтобы защитить фамильную честь, даже не подозревая, какого джинна он выпустил из бутылки.

Эржебет не стремилась подчинить себе королевство (во всяком случае — пока). Она стремилась подчинить себе саму природу, время и смерть. И ее замок, Чахтице, стал лабораторией, где она ставила самые чудовищные опыты, все больше подпадая под власть «ворожеи Торко».

Потянулись мрачные годы. Годы, когда тени в Чахтицком замке стали гуще, а крики — привычнее птичьего пения. Леди Батори продолжала свои изыскания: магия крови, магия страха, алхимия боли. Она верила, что именно на пересечении этих потоков сокрыт секрет вечной юности.

Лаборатория графини работала без остановки. Эржебет, движимая советами «ворожеи Торко» и подогреваемая жестокостью Анны Дарвулиа, искала все более изощренные способы «выделить эссенцию молодости». Она верила, что ужас и боль перед смертью высвобождают некий чистый концентрат жизни, который можно уловить и обратить себе на пользу. Зеркальце-крестраж, которое леди Батори теперь всегда носила с собой, словно питалось этой жестокостью — в его глубине те самые огоньки вспыхивали все ярче и чаще.

Между тем, аппетиты Торко росли. Голос ее становился настойчивее, требовательнее.

— Этого недостаточно, — шипел он из зеркал, когда Эржебет, уставшая после очередной пытки, смотрела на свои окровавленные руки. — Ты скрываешься, как крыса в норе, а должна парить орлом! Эта жалкая власть над несколькими деревнями — насмешка. Представь, что ты могла бы делать, будь у тебя власть над целым краем! Мы могли бы проводить опыты в сотни раз масштабнее.

Эржебет знала: наставница права. Да, у нее был замок, земли, сотни подданных. Но она все равно ощущала стены. Оковы. Слухи ползли по округе, пасторы и монахи смотрели слишком пристально, и мужу приходилось все чаще использовать свое влияние, чтобы гасить скандалы.

В 1593 году началась война с османами — та, что позже получит название Долгой, Тринадцатилетней. Ференц Надашди, и без того вечно отсутствующий дома, вновь отправился воевать. Его неспроста называли «Черным рыцарем Венгрии» — он жил войной и в полной мере соответствовал своему прозвищу. Для Эржебет это означало одно: свобода. Она оставалась хозяйкой всех его владений, полноправной госпожой.

«Ворожея Торко» — голос, отражение, наставница, воображаемая колдунья — становилась все требовательнее. Ей было мало крови простых служанок, мало власти графини в пределах ее земель.

— Ты тратишь силы впустую, — нашептывала она Эржебет. — Зачем прятаться? Разве не видишь — твоя власть конечна? Пока ты ограничена Чахтицами, тобой все еще могут управлять. Церковь, король, чужие взгляды… Разве этого мало, чтобы понять: нужна новая ступень?

Эржебет, чей рассудок был уже серьезно поврежден, все же сохраняла остатки прагматизма. Она понимала, что открытый захват власти — безумие. Но идея Торко о расширении влияния пришлась ей по душе. Если нельзя стать королевой силой, можно стать теневым кукловодом.

И она начала плести паутину. Используя свое колоссальное богатство, она стала давать огромные суммы в долг высокопоставленным дворянам, а затем и самому королю. Деньги — лучший рычаг влияния. Одновременно ее муж, Ференц, снискал себе славу на полях сражений, что еще больше укрепляло положение семьи. Эржебет искусно играла роль рачительной и благочестивой хозяйки. Она помогала вдовам погибших солдат, жертвовала на церкви, устраивала благотворительные приемы. Эта тщательно выстроенная видимость позволяла ей заминать любые скандалы.

Но чем больше была ее власть, тем ненасытнее становились ее эксперименты. Собственных служанок и крестьянок уже не хватало, и тогда ее доверенные слуги, верные как псы, начали похищать девушек из других регионов. Путниц, сирот, бродяжек — тех, чье исчезновение не вызовет большого шума. Чахтице превратился в настоящую бойню, за стенами которой разворачивались сцены неописуемого ужаса.

Все человеческие чувства — привязанность, дружба, любовь, даже простая симпатия — оказались для Эржебет недоступны. Они умерли в момент создания первого крестража. Родив шестерых детей, она не почувствовала к ним ровным счетом ничего и, следуя аристократической традиции, каждый раз передавала их кормилицам и гувернерам. Близость с младенцами, считала она, могла нарушить ее хрупкую гармонию, внести в ее ауру хаос, пагубный для красоты. К тому же, грудное вскармливание портит фигуру, а бессонные ночи крадут свежесть кожи.

Всех людей графиня оценивала теперь исключительно с точки зрения их полезности. Супруг был полезен: он был богат, влиятелен, находился в ее власти и всегда был готов прийти на помощь. Анна Дарвулиа была ценна своей безграничной жестокостью. Другие слуги — слепым повиновением. Эржебет Батори могла сыграть милость или благодарность, но это была лишь холодная, расчетливая маска. Единственным объектом ее настоящей, болезненной одержимости оставалась «ворожея Торко», чей образ в ее сознании приобрел почти божественные черты.

В своих поисках новых источников силы Эржебет не ограничивалась людскими ресурсами. Она, как ученый-еретик, искала знания везде, где могла. Доходили слухи, что она вела тайные переговоры с одним из древних вампирских кланов, скрывавшихся в Карпатах. Ее интересовали их секреты долголетия и манипуляции жизненной силой. Хотя вампиры, с их четким кодексом и подозрительностью к смертным, вряд ли пошли на сделку, сам факт таких попыток говорит о масштабе ее безумия.

Все шло вполне неплохо для леди Батори, однако в 1601 году, в жизнь Эржебет вернулось давно забытое чувство — тревога. Источником ее был ее собственный муж, Ференц Надашди. Вернувшись из похода, он внезапно тяжело заболел. Его могучее тело, привыкшее к войне и лишениям, вдруг оказалось подточено какой-то странной хворью. Врачи разводили руками, лекари предлагали отвары, но болезнь все равно ложилась тенью на его лицо. Лихорадка свела в могилу многих сильных мужчин, и «Черный рыцарь» оказался на грани.

И тут в душе Эржебет что-то дрогнуло. Не жалость, нет, — это чувство было ей недоступно, — а холодный, прагматичный расчет. Она не ненавидела супруга, отнюдь. Ференц был ей удобен и полезен. Его власть, его богатства, его имя — все это создавало щит, за которым она могла творить что угодно. Он заминал скандалы, прикрывал ее «чудачества», удерживал любопытные взгляды подальше от Чахтицкого замка. И еще — он не мешал. Он был воином, его почти не было дома, и в том заключалась его особая ценность: он был мужем, который не претендовал на ее время. Без него ее положение могло пошатнуться.

И тогда графиня предложила ему невероятное.

— Есть способ, — сказала она, склонившись над его ложем, — способ обрести силу, недоступную простым смертным. Защитить себя от болезни, от смерти. Стать… больше, чем человек.

Она осторожно, не вдаваясь в чудовищные подробности, нарисовала ему радужную картину крестража — вечной жизни, неуязвимости, могущества. Она говорила о нем как о величайшем даре, умалчивая о цене.

Но Ференц, хоть и не был магом, был опытным, искушенным в интригах воином и политиком. Его ум, отточенный на поле боя и при дворе, учуял подвох. Идея показалась ему неестественной, отталкивающей. Он смотрел в горящие глаза жены и видел в них не заботу, а одержимость.

— Нет, — хрипло ответил он, отворачиваясь к стене. — Я прожил жизнь как воин и как воин умру, если будет на то воля Господа.

Эржебет отступила, затаив в душе обиду и раздражение. Какая-то часть ее, еще не окончательно захваченная безумием, возможно, даже облегченно вздохнула, но Торко восприняла отказ как личное оскорбление.

— Он знает, — шептала наставница в зеркале. — Он догадался. Разве ты не видишь, как он смотрит на тебя? Он знает, что ты сама уже совершила ритуал. Он может выдать тебя. Мужья бывают опаснее врагов.

— Но он полезен, — пыталась возразить леди Батори.

— Пока. Но все тайное, дорогая, рано или поздно становится явным. Он человек умный. Он сложит два и два. И тогда?

Эти слова проросли семенами сомнений. Сначала Эржебет пыталась сопротивляться. Ференц поправился, вернулся к делам, и жизнь вошла в привычную колею. Но годы шли, паранойя крепла, и вот уже графиня начала замечать то, чего раньше не видела: задумчивый взгляд мужа, его вопросы о ее «исследованиях», его нежелание слепо финансировать все ее проекты. Ей везде мерещился скрытый подтекст, невысказанное подозрение.

К 1604 году Торко удалось продавить леди Батори окончательно. Паранойя достигла пика. Ференц из союзника превратился в главную угрозу ее бессмертию.

— Он должен уйти, — советовала ворожея. — Пока не стало слишком поздно. Пока он не рассказал все королю или палатину. Пойми, я хочу лишь помочь тебе.

И Эржебет, чья душа уже почти полностью принадлежала темному альтер-эго, поддалась. Используя свои познания в ядах и темной магии, она подготовила зелье, действие которого было медленным и похожим на изнурительную болезнь. В начале января 1604 года Ференц Надашди, «Черный рыцарь Венгрии», скоропостижно скончался прямо во время военного похода. Официальной причиной назвали последствия старых ран и внезапную горячку.

Теперь Эржебет была свободна и несметно богата. Она унаследовала все состояние мужа.

Впрочем, было кое-что о чем леди Батори пока не подозревала: перед смертью Ференц, мучимый предчувствиями, поделился странным разговором с женой со своим старым другом и соратником, Дъердем Турзо — могущественным аристократом, который вскоре должен был стать палатином Венгрии, вторым лицом в государстве после короля. Он рассказал приятелю о необычном предложении супруги: заключить душу в предмет. О магии, от которой у него холодела кровь.

И Турзо прекрасно понял, что это значит: в отличие от Ференца, Дьердь Турзо был магом. Пусть и не афишировал это, но он происходил из старого волшебного рода и прекрасно понимал, что такое крестраж и каковы его последствия. Если раньше у него могли быть лишь смутные подозрения насчет эксцентричной графини, то теперь эти подозрения обрели жуткую конкретику. Он не стал действовать сразу, — Турзо был осторожным политиком, а подозрения все же требовали тщательной проверки, — но с этого момента судьба Эржебет Батори была предрешена.

Сама же Эржебет, опьяненная свободой и вседозволенностью, даже не подозревала об этой угрозе. В Чахтицах царила новая эпоха: никем и ничем не сдерживаемая, графиня могла предаваться своим опытам так, как никогда прежде. А «ворожея Торко» уже шептала ей о новом шаге.

— Один якорь для души — это риск, — говорила она. — Что, если его найдут и уничтожат? Ты должна создать еще один. Запасной. Чтобы быть в полной безопасности.

Логика была безупречной для параноидального ума. Леди Батори, уже полностью отождествившая свои цели с целями Торко, согласилась. Ритуал второго крестража был еще более чудовищным, чем первый. В качестве «катализатора» была использована не одна, а несколько жертв, агония которых, по замыслу Торко, должна была придать новому вместилищу души дополнительную силу и крепость. Предметом для крестража стала изящная золотая игла для волос — такой же символ красоты прекраснейшей Эржебет, как и зеркало.

Второй крестраж добил последние остатки человечности графини, и теперь ничто не могло остановить ее падение в пропасть. Та хрупкая перегородка, что еще отделяла остатки разума Эржебет от всепоглощающего безумия, рухнула. Теперь голос «Торко» звучал не извне, а изнутри — это был ее собственный внутренний монолог, ее единственная истинная реальность.

Внешне же «Прекраснейшая Эржебет» оставалась все той же ослепительной аристократкой. На приемах она была умна, остроумна и обаятельна, ее пожертвования на благотворительность становились все щедрее, а влияние при дворе — все прочнее. Но это была лишь идеально отрепетированная маска. Под ней скрывалась сущность, одержимая единственной маниакальной идеей: любой ценой сохранить молодость и красоту, обрести истинное бессмертие.

Чахтицкий замок окончательно превратился в ад на земле. Лаборатория графини больше не была просто местом для опытов; она стала сакральным пространством, где совершались кровавые ритуалы. Теперь Эржебет не просто «экспериментировала» — она служила своей идее с фанатизмом жрицы темного культа.

Ее верные приспешники — Доротея Семтеш, Илона Йо, Катарина Беницки и юноша Янош Уйвари — превратились в бездушные инструменты ее воли. Они не просто помогали — они участвовали в ритуалах, веря, что служат великой цели.

Управляющий замком, Бенедикт Десео, в ужасе наблюдал за происходящим, но страх перед графиней и ее могуществом был сильнее угрызений совести. Позже он расскажет, как девушек, купленных или похищенных по всей округе, заставляли раздеваться догола. Эржебет, облаченная в белые одежды, собственноручно истязала их с хладнокровной, почти научной жестокостью.

Апогеем всех творимых бесчинств стали знаменитые «кровавые ванны». Это был не просто варварский обряд, а сложнейший ритуал. Кровь юных жертв смешивалась с травами и редкими минералами в огромной каменной купели. Графиня погружалась в эту ужасную субстанцию, повторяя заклинания, и искренне верила, что таким образом может впитать в себя самую суть юности и поглотить чужую жизненную силу.

Ее безумие уже не знало границ и не ограничивалось стенами Чахтице. Во время ее визитов в свой венский особняк монахи, жившие неподалеку и привлеченные душераздирающими криками пытаемых жертв, в гневе швыряли горшки в стены дома леди Батори. Но кто же посмеет официально обвинить самую богатую и влиятельную женщину Венгрии, в должниках которой ходил сам король? К тому же, пропадали в основном крестьянки, сироты, да служанки — те, чья жизнь ничего не значила в глазах сильных мира сего.

Может быть, все это и сошло бы ей с рук, как сходило долгие годы. Крики в подземельях замка, исчезновения крестьянских дочерей, страшные слухи, которые боялись проверять даже монахи, — все это тонуло в золоте, во влиянии и в страхе. Но однажды голос «ворожеи Торко» предложил нечто большее.

— Ты тратишь себя на грязь и чернь, — шептала наставница из зеркала, ее лицо то и дело расплывалось в красноватых отблесках свечей. — Их кровь бедна, в ней мало силы. Их жизненная сила ничтожна. Чтобы достичь истинного бессмертия и красоты, нужна эссенция чистых кровей. Кровь тех, кто с рождения наделен властью и силой. Кровь аристократок. Она чище, насыщеннее. Она веками напитывалась властью, деньгами, роскошью. Ты сама — дитя высшей крови. Разве не чувствуешь, как она отличается? Грязнокровки никогда не будут ровней чистокровным!

Эржебет, давно утратившая способность сомневаться в словах своего «гуру», кивала. Ей и самой начинало казаться, что простой люд больше не дает желанного эффекта. Каждая новая ванна крови казалась слабее прежней, каждая жертва — «не такой».

Мания величия и научная одержимость слились воедино. Леди Батори уже не видела в знатных девицах людей — лишь ценный реагент, более качественный, чем предыдущие. В 1609 году она совершила свою главную и последнюю ошибку: под предлогом обучения придворным манерам и светской мудрости она открыла в своем замке пансион для дочерей самых влиятельных семей Венгрии. Это был гениальный и чудовищный план: жертвы сами должны были прийти к ней, ослепленные престижем учебы у «Прекраснейшей Эржебет».

Весть разнеслась быстро. Кому бы не польстила перспектива, что его дочь получит образование под покровительством самой Эржебет Батори? Родители посылали в Чахтице своих девочек с радостью и гордостью, предвкушая, что после такого «пансиона» их чада будут блистать при дворе.

Первые недели все шло по плану. Замок наполнился звонкими девичьими голосами. Уроки, прогулки, музыка — видимость была безупречной. А по ночам в подземельях звучали уже иные звуки: безумная Эржебет проводила свои «эксперименты» с новым, «элитным материалом», веря, что наконец-то найдет формулу вечности. Теперь жертвами становились не безвестные крестьянки, а дочери дворян. Их кровь казалась графине «слаще», а ее кожа после таких ритуалов сияла сильнее, чем когда-либо прежде.

— Чувствуешь? — улыбалась Торко. — Вот что значит настоящая сила. Вот что значит кровь, напитанная веками власти.

Но игра с огнем всегда сжигает игрока. Вскоре выяснилось: все девушки, прибывшие в пансион, мертвы. Когда в замок ворвались обезумевшие от беспокойства родители, сопровождаемые местным священником, их взорам предстала ужасающая картина: в главном зале лежали тела бездыханных девушек. Сама графиня, бледная и прекрасная в своем притворном горе, с рыданиями объяснила: мол, одна из воспитанниц, охваченная завистью к чужим украшениям, в приступе безумия заколола подруг, а затем покончила с собой.

Расчет был на то, что скандал удастся замять, как и предыдущие. Но на этот раз все было иначе. Пропажа безродных крестьянских девок — одно дело. Смерть дочерей могущественных баронов и графов — совсем другое. Гнев знати был страшен. Десятки жалоб хлынули к королю Матиасу II, и тот, неохотно, но был вынужден реагировать.

Король поручил расследовать все самым тщательнейшим образом своему палатину — Дъердю Турзо. Тому самому, кому Ференц Надашди когда-то на смертном одре доверил свои подозрения о странных делах жены. Тому самому, который к этому моменту уже убедился наверняка: Эржебет Батори создала таки крестраж и поплатилась за это собственным разумом и собственной душой. Кровавая графиня стала нешуточной угрозой и требовала устранения.

Матиас II, кстати, был должен леди Батори огромную сумму денег. И Турзо, искусный политик, использовал и это: он представил расследование как идеальный способ для монарха избавиться от долга, а заодно и укрепить свою власть, покарав вышедшую из-под контроля аристократку.

Расследование, начатое палатином, было беспрецедентным по своему размаху. Оно длилось месяцами. Было собрано более трехсот свидетельских показаний — от перепуганных крестьян до бывших слуг замка, чьи души были надломлены увиденным. Картина злодеяний, вырисовывавшаяся из этих рассказов, была настолько чудовищной, что даже видавшие виды судьи содрогались.

Сама же Эржебет, когда ее приперли к стенке, пыталась выкрутиться, заявив, что все зверства — дело рук ее вышедших из-под контроля слуг, а она, бедная женщина, была их заложницей в собственном доме, слишком слабой, чтобы быть способной им противостоять. Однако вскоре эта ложь рассыпалась, как карточный домик, когда ее сообщники — Доротея, Илона, Катарина и Янош — под пытками начали давать показания. Они, пытаясь спасти себя, топили друг друга, а в конечном счете выдали и свою госпожу.

Матиас II, находясь в ярости и опасаясь народного бунта, требовал для леди Батори немедленной казни. Его мотивы были и политическими, и финансовыми: казнь позволила бы снизить напряженность в обществе, показать народу и мелкому дворянству, что власть с ними заодно, конфисковать несметные богатства Батори и списать огромный долг. Но Дъердь Турзо, палатин Венгрии, стоял насмерть. Он не отступал от своей позиции: никакой казни — только заточение.

Для света это выглядело как акт милосердия или уважения к знатному роду, но истинная причина была известна лишь узкому кругу посвященных. Турзо, как маг, понимал: казнь для Батори — это не конец. Если душа Эржебет, привязанная к крестражам, не упокоится, она сможет переродиться. И существо, которое вернется, будет лишено даже тех призрачных остатков человечности и разума, что еще теплились в графине. Оно будет чистым, концентрированным злом. История знала такие случаи, и этот опыт был сугубо негативным: уничтоженные темные колдуны воскресали под чужими именами, но с еще более жгучей жаждой крови и власти.

А значит, прежде чем убить Эржебет, нужно было уничтожить ее крестражи.

Турзо не мог открыто заявить королю о крестражах. Дела магов должны были оставаться тайной для немагического мира. Ему пришлось вести тонкую политическую игру. И тут ему на руку сыграло одно обстоятельство: в ходе расследования всплыли факты жестокого обращения с крепостными и со стороны других аристократов. Масштабы, конечно, не шли ни в какое сравнение с бойней в Чахтице, но сам факт был неприятен. Открытый процесс с казнью мог подтолкнуть недовольных к разоблачениям других знатных семей. Чтобы избежать скандала, порочащего все дворянство, король был вынужден уступить. Эржебет Батори приговорили к пожизненному заточению в ее же замке.

Ее замуровали в одной из комнат, оставив лишь небольшое окошко для передачи пищи. Первое время ее навещали редкие родственники, а особо алчные даже растаскивали сокровища из опустевших покоев, но истинная цель заточения была иной: пока графиня томилась в своей камере, закованная в антимагические наручники, нейтрализующие ее способности, и писала мемуары, в замке велась другая, невидимая миру, но очень значимая работа — поиск крестражей.

Конечно же, об этом нельзя было сказать королю. Для Матиаса II все это были бы сказки, ересь, чушь. Да и сам Турзо не хотел раскрывать свою природу мага. Он обратился за помощью к сообществу венгерских чародеев, и те поддержали его. Вместе они провели древний и сложный обряд поиска крестражей — ритуал, разработанный много веков назад. Когда дым от священных трав рассеялся, маги с ужасом увидели результат: не одна, а две точки пульсировали карте. У Батори было целых два крестража и это, безусловно, объясняло глубину и скорость ее падения.

Однако ритуал указывал лишь на область — огромный замок Чахтице. Точное местоположение предстояло найти вручную. Это была ювелирная, кропотливая работа. Маги по очереди проверяли заклинанием на выявление скрытой души тысячи предметов: каждую вазу, каждое зеркало, каждую книгу в библиотеке. Поиски растянулись на годы.

И вот, 21 августа 1614 года, произошло знаковое событие — был найден второй крестраж Эржебет. Первый маги обнаружили годом ранее, но уничтожить сразу не решились. Итак, в тот самый момент, когда серебряное зеркальце, содержащее в себе частицу души леди Батори было уничтожена, женщина, которая уже разменяла пятый десяток, внезапно пожаловалась охране на необычный, пронизывающий холод в руках. Она пока не понимала, что это значит, но чувствовала: что-то сильно не так. Спустя несколько часов был уничтожен и второй крестраж — золотая игла, тщательно запрятанная в полую ножку кровати.

На следующее утро стража обнаружила графиню Эржебет Батори мертвой. На ее лице застыла гримаса невыразимого ужаса и пустоты, словно из нее выдернули саму суть. Она умерла не от старости и не от голода. Она умерла в тот момент, когда ее расщепленная душа, лишенная своих якорей, обратилась в ничто.

Антонин Долохов замолчал, его рассказ был окончен. В хижине наступила тягостная тишина, нарушаемая лишь треском огня в камине.

— Такова была история моей далекой родственницы, — наконец произнес он. — Она могла бы стать великой женщиной. Но один неверный шаг, одно согласие на темный ритуал — и все ее величие обратилось в прах. Крестраж — это не путь к бессмертию, это путь к потере себя. И самое страшное, что человек, идущий по нему, до самого конца уверен, что он прав. Совершила бы прекраснейшая Эржебет подобное, не будь у нее крестражей? Возможно. Но ее жестокость проявилась бы в привычных для того времени формах, а не обрела бы столь безумных масштабов. Что было бы, казни ее без уничтожения крестражей? О, вряд ли что-то хорошее. Тогда история Венгрии, да и всего магического мира, могла бы получить куда более жуткое продолжение. Как бы то ни было, все случилось так, как случилось. Кровавая графиня упокоилась отнюдь не с миром, но навсегда, а Чахтицкий замок остался стоять, и в стенах его, говорят, и поныне слышны стоны и крики. Легенды утверждают, что духи тех, кто был принесен в жертву во имя безумной мечты, так и не обрели покоя.

Первым нарушил воцарившееся молчание Гидеон.

— Слушайте, а можно вообще как-то определить, кто именно этот крестраж создал? — он угрюмо взглянул на тетрадь, все еще лежавшую по центру стола. — Ну, чтобы знать наверняка, с кем имеем дело.

— Вопрос резонный, — отозвалась Мюриэль. — Если понять, чья это душа, можно хотя бы оценить масштаб бедствия.

Дугал медленно кивнул.

— Можно. Частично. Я, пока вы проверяли дом и наводили здесь порядок, успел немного поговорить с Мэри, — мистер Пруэтт задумчиво потер переносицу, как будто вспомнил что-то неприятное. — Она утверждает, что помнит, как общалась с кем-то. Через тетрадь.

Фабиан приподнял бровь.

— Общалась? То есть, как — прямо разговаривала с ней?

— Нет, разумеется. Как ты себе это представляешь, сын?! Это же просто тетрадь! Мэри делала в ней записи, и ей отвечали.

Долохов нахмурился, его брови поползли вверх.

— Общалась? С крестражем? — переспросил он с нескрываемым изумлением. — Это… необычно. Крайне. Я, конечно, не специалист, но в истории, насколько мне известно, не зафиксировано случаев, чтобы крестраж проявлял подобную активность. Хотя, если честно, я впервые слышу и о том, чтобы кто-то сделал крестраж из обычной тетради. Как правило, выбирают нечто неподвижное, пассивное и уж явно неспособное коммуницировать напрямую: зеркальце и заколка у Эржебет, игла у Кощея, кольцо у Гарпия. В общем, что угодно, лишь бы хранило частицу души, но не… проявляло волю. Возможно, это какая-то особая, изощренная форма крестража. Уникальный случай!

Мюриэль хмыкнула.

— Сомневаюсь, что слово «уникальный» делает ситуацию хоть на каплю менее пугающей.

— Безусловно, — вынужденно согласился Антонин замолчал, обдумывая внезапно пришедшую ему в голову мысль. — Может быть, это что-то вроде… паразита, частично ожившего фрагмента души. Может, эта частица души стремится не просто сохраниться, а обрести собственное воплощение? Независимое от оригинала?

Обсуждение этой возможности повисло в воздухе, но, не имея достаточных знаний, никто не мог прийти к определенному выводу.

— Но зачем он вселился в Мэри? — задумчиво спросила Лисса. — Что он хотел? Я уверена, что когда Мэри на меня напала, это была вовсе не она!

— Хороший вопрос, — кивнул Долохов. — Возможно, он искал носителя. Или просто способ добраться туда, куда сам не мог.

Он посмотрел на всех по очереди, задержав взгляд на Дугале Пруэтте.

— Хогвартс, не так ли? Все, что делала та магглорожденная девчонка — пыталась любыми способами попасть в замок.

Дугал коротко кивнул.

— Ну вот, — мрачно подытожил Антонин. — Крестраж, обладающий зачаточной волей, стремящийся попасть в школу, полную юных, впечатлительных детишек… — он тихо усмехнулся, но без тени веселья. — Да, звучит, как отличный сценарий для катастрофы.

Мюриэль нахмурилась.

— Значит, эта штука пыталась обрести себе тело?

— Или распространиться, — предположил Фабиан. — Заразить других.

— Не думаю, — покачал головой Антонин. — Это работает не так, хотя, конечно, сложно сказать точно. Я никогда не встречал подобных артефактов. Но если предположить, что владелец крестража пока жив, то есть если воскрешать его не требуется, а крестраж обрел собственную волю и возжелал жизни уже для себя лично, то… Для этого понадобиться просто прорва энергии! Во много раз больше, чем для обычного воскрешения создателя крестража… Несколько десятков детей-магов вполне бы подошли…

— Ладно, философию оставим на потом, — решительно сказала Мюриэль. — Пора бы уж выяснить, чей это крестраж.

— Действительно, — согласился Долохов. — Думаю, мы можем попробовать спросить саму тетрадь.

Лисса недоверчиво посмотрела на него:

— Спросить… крестраж? Вы серьезно?

— Почему бы нет? — пожал плечами Долохов. — Если это существо обладает зачатками сознания, оно, скорее всего, попытается говорить. И, если мы будем осторожны, оно, возможно, даже скажет правду.

Мюриэль задумчиво постучала пальцем по столу.

— Опасно, конечно. Но логично. Вдобавок, нас шестеро. Даже если тот, кто будет писать, окажется под влиянием крестража, все остальные смогут его удержать.

— Согласен, — кивнул Дугал. — Тем более, есть реальный шанс сразу узнать имя.

Он медленно потянулся к свертку, но Мюриэль опередила его.

— Позволь, братец. Я уже держала ее, и если кто-то снова должен контактировать с этим, то это буду я.

Мистер Пруэтт нахмурился, но неохотно кивнул: в любом случае, переспорить сестрицу, если уж она что-то решила, было невозможно. Мюриэль надела перчатки и потянулась к тетради. Все невольно задержали дыхание и придвинулись ближе.

— Погодите-ка, — внезапно сказала глазастая Лисса, стоило только тетке откинуть обложку. — Там что-то есть.

Действительно, на внутренней стороне проглядывались почти стершиеся буквы, которые складываясь в имя: «Том Марволо Реддл».

В комнате повисла гробовая тишина, которую нарушил резкий, болезненный смех Антонина Долохова.

— Нет, — отрезал он. — Это невозможно.

Он встал, резко откинув от себя кресло. Его лицо побелело.

— Подумайте сами! Том? Том Реддл? Да вы что! Том — гений! Прагматик! Самый блестящий ум нашего поколения! Он никогда не опустился бы до этой ереси! Не лишил бы себя права на нормальное перерождение! Погубить душу — это же безумие! Да, он амбициозен! Да, он хочет власти! Но разве это преступление? Пол-Визенгамота хочет власти! Это не значит, что они все создают крестражи! Это не Том!

Он говорил быстро, захлебываясь, его слова неслись вразнобой, но в них сквозила отчаянная и почти животная надежда.

Мюриэль обменялась с братом быстрым взглядом.

— Вы уверены? — тихо спросил Дугал. — Вы ведь сами говорили, что крестраж не сразу превращает человека в монстра. Что перемены приходят постепенно.

— Том… — начал Долохов, медленно подбирая слова. — Он… необычайно умен. Талантлив до гениальности. Хладнокровен, да, иногда жесток, но не безумен. Я знаю его вот уж лет семь или восемь. Он всегда мечтал о великом. О порядке. О новом мире, где волшебники будут лучше, сильнее и… Разве это так ужасно — хотеть перемен?

Лисса наблюдала за ним, чувствуя, как что-то внутри сжимается. Было в его голосе что-то до боли страшное — вера, рушащаяся прямо сейчас, на ее глазах.

— Он был моим другом, — выдохнул Антонин. — Во всяком случае, я всегда так думал. Не монстром. Не бездушным фанатиком. Я видел, как он спорил, смеялся, как защищал тех, кого считал своими. У него был блеск в глазах, когда он говорил о будущем.

— Но крестраж, — мягко напомнила Мюриэль. — Это не ошибка, Антонин. Это выбор. И выбор осознанный.

— Нет, не верю, — резко сказал Антонин. — И не поверю, пока эта дрянь мне сама не подтвердит, кто ее владелец. Кто вообще сказал, что это тетрадь Тома? Кто угодно мог использовать его вещи, украсть… Да в конце концов просто написать его имя на обороте! Так, дайте мне ее! Я сам хочу пообщаться с крестражем!

Долохов огляделся по сторонам, будто только сейчас заметив отброшенное им ранее кресло, поднял его и вновь вернулся к столу.

— Эй, Кузьма! Кузьма! Подать мне сюда перо и чернильницу!

Воздух у его плеча дрогнул, и с тихим «фррп!» в комнате появилась невысокая фигурка. Это был отнюдь не долговязый, большеухий домовик. Перед удивленными англичанами предстал коренастый мужичок ростом с локоть, в старинном кафтане и с окладистой бородой. Лицо его выражало крайнюю степень недовольства.

— Господь с тобой, Антошенька, — проворчал он, уперев руки в бока и покосившись на собравшихся. — Я, понимаешь ли, по хозяйству хлопочу, а этот орет, как оголтелый: «Кузьма, Кузьма, чернила подай!» Сколько раз тебе говорил — держи запас у себя в сумке, а не гоняй старика взад-вперед! Ноги у меня, чай, не из чугуна сделаны, да и своих забот хватает!

И, продолжая ворчать, неизвестный, но очень недовольный Кузьма, поставил на стол миниатюрную чернильницу и положил рядом с ней легчайшее гусиное перо. Письменные принадлежности, стоило только Антонину дотронуться до них, тут же выросли до нормального размера.

— Да, да, — кивнул Долохов, — Все, не мешай, пошел вон.

— Чееего? «Пошел вон»? — возмутился домовой. — Я тебе не лакей западный, чтобы по первому щелчку скакать! Я-то, может, и пойду, но тебе, баламут несчастный, еще домой-то возвращаться…

Антонин, казалось, только сейчас осознал, кто перед ним стоит. Он сглотнул, взлохматил волосы и проговорил:

— Прости, Кузьма. Нервы ни к черту! Проблема у нас тут. Спасибо. Иди, пожалуйста.

— Вот это другое дело, — буркнул домовой и, кинув на остальных членов компании оценивающий взгляд, бесследно исчез.

В комнате повисло ошеломленное молчание.

— Это… что это было? — наконец выдохнул Фабиан. — Домовик?

— Домовой, — поправил его Долохов, уже обмакивая перо. — Не домовик. Разница, поверьте, колоссальная.

Он глубоко вздохнул и, более не отвлекаясь на разговоры, пододвинул к себе тетрадь и твердым почерком вывел:

«Кто ты?»

Прошла секунда. Потом другая… и на странице проступил изящный, убористый ответ:

«А кто спрашивает?»

Долохов наклонился ниже.

«Я тот, кто держит твою душу. Ты вселился в девушку. Зачем?»

Пауза. Затем на чистой странице снова проявились слова, будто капли чернил проступали изнутри бумаги:

«Не я вселялся. Она сама пришла. Ей хотелось знать. Людям всегда хочется знать».

— Ах ты, змей, — пробормотал Антонин.

«Ты говоришь, как человек, а не как обрывок души. Что тебе нужно в Хогвартсе?»

«Хогвартс — мой дом. Моя сила. Мое наследие. Есть вещи, которые требуется завершить».

Перо дрогнуло в руке Долохова. Он бросил взгляд на Мюриэль и Дугала. Те внимательно следили за страницей, но молчали.

«Сложно вершить великие дела, будучи заточенным в бумаге».

Ответ последовал мгновенно:

«Великие дела требуют великих средств. И подходящего сосуда. Эта… оболочка… временна».

«И кто же ты, великий заточенный?» — Долохов был чрезвычайно напряжен.

«Я — Том Реддл. Староста Слизерина. И вскоре весь магический мир узнает мое имя».

Долохов с силой захлопнул тетрадь. Он откинулся на спинку кресло и молча уставился в потолок, сжав руки в кулаки. Все его надежды, все попытки найти опровержение — все рухнуло в одночасье. Горькая правда витала в воздухе, и от нее некуда было деваться.

— Мистер Долохов? — аккуратно потянулась к нему Лисса.

Антонин выдохнул и провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя осознание.

— Том всегда говорил о бессмертии… — глухо произнес он. — Но я думал — это философия. Теория. Он интересовался древними ритуалами, но… не этим. Мерлин всемогущий…

Он молча оглядел всех собравшихся в комнате людей, и в его глазах читалась такая глубокая, неподдельная боль, что даже Мюриэль, не особо склонная к сантиментам, на мгновение смягчилась. Долохов ранее не просто отрицал факты: он отчаянно цеплялся за образ друга, который, как он теперь понимал, возможно, никогда и не существовал. Для Антонина, человека безмерно ценящего дружбу, эта новость была не просто ударом. Это было крушение всего, во что он верил, предательство, которое отзывалось физической болью где-то глубоко внутри. Он только что осознал, что его друг, человек, которым он восхищался, возможно, уже много лет как мертв, а на его месте существует нечто чудовищное.

Тишину нарушил Дугал Прэтт:

— Что ж, как бы там ни было, мы имеем дело с крестражем Тома Реддла. Учитывая его ум, положение и устремления… последствия могут быть — да что там могут! Будут! Обязательно будут! — ужасны.

Лисса поймала взгляд Долохова, и отчего-то тут же вспомнилось, как много лет то ли назад, то ли вперед, Молли Уизли уже видела эти же глаза, в которых точно так же, как и сейчас, застыла спокойная тоскливая обреченность. Одни воспоминания тут же потянули за собой другие, и девушка внезапно осознала, что здесь и сейчас, в этой реальности, ее попущением у Тома Реддла теперь не один, а как минимум два крестража.

— Крестраж не один, — сказала она тихо, все также продолжая смотреть в глаза Антонину.

А в голове почему-то все время звучал его голос: «Это не Пруэтт. Я не убивал их. Богом клянусь!»

— Лисс, эй, Лисс! Земля вызывает Лиссу Пруэтт! О чем задумалась?

Легкое прикосновение к плечу заставило Лиссу вздрогнуть и оторваться от созерцания заледеневшего окна. В стекле, поверх отражения свинцового декабрьского неба, теперь виднелось улыбающееся лицо Элис Макмиллан.

— Прости, я просто… — Лисса мотнула головой, пытаясь стряхнуть оцепенение. Мысли о крестражах, ритуалах, Томе Реддле и — почему-то! — Долохове, реакцию которого на потерю друга ей так и не удалось забыть, кружились в голове бесконечным, бесплодным хороводом. — Просто думала, насколько же библиотека Хогвартса огромна. Кажется, целой жизни не хватит, чтобы все это перечитать!

Элис фыркнула и, отбросив светлую прядь волос, неграциозно плюхнулась на стоящую поблизости кровать. Кровать Аманды, между прочим.

— Ну, это потому что она — самая большая в Европе! Папа как-то возил меня на экскурсию в магическую библиотеку Сорбонны, так там, конечно, тоже здорово, но… не то. Там все более строго и, наверное, не знаю… предметно? А у нас… у нас просто живет какой-то древний книжный хаос. Все обо всем и немного больше. И в этом есть свое очарование, правда?

— Очарование, которое сводит с ума, когда пытаешься найти что-то конкретное, — с долей отчаяния в голосе заметила Лисса.

— А что ты ищешь-то? Может, я помогу? Две пары глаз всегда лучше, чем одна, — Элис подмигнула.

Пруэтт немного покрутила этот вариант в голове, но с сожалением откинула в сторону, как сложнореализуемый. Конечно, помощь ей бы очень не помешала, но как объяснить подруге, что она ищет способ выследить расчлененные части души одного из самых перспективных политиков Британии? Не следовало упоминать даже саму тему крестражей! Мало того, что изучение этого направления даже в теории, мягко говоря, не поощрялось, так и у стен есть уши! Стоит Реддлу лишь заподозрить, что кто-то копает информацию по этому вопросу, и Лиссе даже страшно было представить к каким последствиям это все приведет! Секретность сейчас была их главным преимуществом, которое не следовало терять. Именно поэтому ни Пруэтты, ни Долохов не рискнули обратиться к своим друзьям и знакомым.

— Спасибо, Элис, но… это сложно объяснить. Очень узкая тема, не по учебной программе.

— О! — глаза Элис вспыхнули азартом. — Значит, что-то интересненькое! Любовное зелье для какого-нибудь зазнайки из Слизерина? Или, может, хочешь что-то на кого-то наслать? На кое-кого рыжего и ужасно противного, я имею ввиду? — тут Макмиллан подмигнула опешившей Лиссе Пруэтт и весело рассмеялась. — Представляешь, я как-то раз в общем отделе нашла конспект лекций по демонологии XIV века! Его оставил какой-то студент, кажется, Барнаби Хилл. Так вот, там такие штуки были описаны… Миссис Фергюсон, наверное, в обморок бы упала, узнай, что это выложено в открытом доступе! Раньше, видимо, не особо церемонились с темами для самообразования. Боюсь представить, какие тогда книги хранятся в «Запретной секции»!

Лисса пожала плечами.

— Да знает она все прекрасно! Она же библиотекарь. А старые студенческие конспекты… Ну что тут скажешь? Программа за века сильно изменилась, а объем материалов, оставленных студентами за все время существования Хогвартса, реально велик. Знаешь, почему у нас тут вообще такой безумный объем всего? Даже в общем доступе?

— Ну… — Элис, которая явно никогда не задавалась таким вопросом, нахмурилась. — Школа же. Копили для студентов?

— Не просто копили и не только для студентов, — Лисса присела на край своей кровати, глядя на подругу. — На днях я разговаривала с миссис Фергюсон, спрашивала о системе каталогов… Думала, может, это мне поможет в моих поисках. Так она мне целую лекцию прочитала. Мне совсем не помогло, но было интересно. Основатели Хогвартса, когда строили школу, с самого начала думали о сохранении знаний. Времена были… непростые.

— Имеешь в виду магглов? — оживилась Элис.

— И магглов, и не только. Взять ту же Византию. Великая империя, центр наук. А что в итоге? Сначала крестоносцы в XIII веке разграбили Константинополь и жгли книги пачками, потом, в XV веке, пришли османы — и снова костры. Говорят, тогда погибли ценнейшие магические трактаты, которые хранились в императорской библиотеке вместе с обычными религиозными текстами… Похожие истории были и в Европе. В Англии, например, во время Реформации, когда Генрих VIII рушил монастыри, под раздачу попали и библиотеки волшебников, маскировавшиеся под монастырские скриптории. Книги ведь до изобретения магического книгопечатания были невероятно дороги, каждую переписывали вручную… Впрочем, если нужно вложить в книгу частичку магии, то так делают и сейчас. Утратить такие гримуары — все равно что потерять часть наследия. Короче говоря, многие маги, которые в силу обстоятельств не могли позаботиться о своих личных библиотеках, стремились их как-то обезопасить.

Элис слушала, раскрыв рот, словно была на настоящем уроке истории. Нормальном таком уроке, а не той пародии на него, которая существовала в Хогвартсе сейчас.

— Каким образом? — уточнила заинтересовавшаяся темой Макмиллан.

— Хогвартс стал своеобразным сейфом. Многие старые семьи, опасаясь за свои библиотеки в смутные времена, передавали их сюда — в дар или на хранение. Взамен они получали вечный доступ к фондам. Сюда же свозили книги из выморочных имений. Рода, которые пресекались, у которых не осталось наследников, часто завещали свое имущество Хогвартсу. А еще… конспекты.

— Конспекты? — переспросила Элис.

— Да. Раньше — сильно раньше, я имею ввиду, — это было обязательным правилом: окончив Хогвартс, студент должен был оставить свои лекционные записи. Или, по крайней мере, их копии. Представь, сколько их накопилось за сотни лет! И ведь в некоторых, как ты сама сказала, можно найти такое, что министерские чиновники за головы схватятся. Демонология, темные ритуалы, способы обращения со всякими существами… Все это лежит в общем доступе, просто как тут разберешь, какая тема в чужом конспекте в настоящий момент запрещена декретами министерства, а какая — вполне допустима? Только читать все подряд, но на это, как я уже и говорила, не хватит и жизни.

Пруэтт тяжко вздохнула, снова ощущая всю грандиозность и безнадежность своей задачи. Она мысленно представила бесконечные ряды полок, тысячи потрепанных томов и пыльных свитков, в одном из которых могла скрываться единственная нужная ей зацепка. Ей нужно было отыскать иголку в стоге сена, который к тому же постоянно рос.

— Понятно, — протянула Элис, на ее лице читалось искреннее сочувствие. — Значит, ты ищешь какую-то очень старую и очень специфичную информацию. И боишься, что даже если и скажешь мне тему, то я все равно не смогу помочь, потому что не знаю, с какой стороны к ней подойти, и что именно для тебя значимо, а что — бесполезно.

Лисса лишь кивнула, с благодарностью глядя на подругу. Элис могла быть легкомысленной, но она все равно оставалась доброй и понимающей.

— Жаль, — искренне выдохнула Макмиллан. — Ладно, храни свои секреты. Но если передумаешь — я тут. Готова порыться в пыльных фолиантах ради подруги.

Она лучезарно улыбнулась, и Пруэтт на мгновение стало чуть легче. Но лишь на мгновение. Потому как следом перед ее глазами вновь с болезненной четкостью встал финал той встречи в Визжащей хижине.

Когда шок от идентификации крестража и осознания, что он не один, начал рассеиваться, Долохов перестал разбрасываться вещами, а отец материться, на смену ему пришел один закономерный вопрос: «И что теперь?».

Ответ был очевиден, и его озвучила тетя Мюриэль: «Нужно найти все крестражи Тома Реддла. Сколько бы их ни было».

Антонин, кстати, услышав от юной мисс Пруэтт, что крестраж не один, закономерно усомнился: откуда такая информация? Пришлось «признаваться». Вернее, Дугал и Мюриэль Пруэтт, обменявшись красноречивыми взглядами, коротко и без лишних деталей объяснили Долохову, что у Лиссы бывают… проблески. Видения. Что-то вроде пророческого дара, искаженного и заблокированного мощным обетом, который мешает ей делиться увиденным напрямую. Они не стали вдаваться в подробности, ограничившись тем, что «она кое-что знает о будущем, но не может в полной мере об этом говорить».

Долохов принял это объяснение с поразительной легкостью — видимо, после открытия личности владельца крестража его способность удивляться была исчерпана. Он лишь кивнул, смирившись с тем, что в их рядах присутствует собственная загадочная почти-пророчица, хотя и косился на нее некоторое время весьма недоуменно.

Затем последовали долгие, изматывающие споры, сомнения, тяжелое молчание, за которым прятались страх и растерянность. Если крестражей несколько, то сколько? Два? Три? Десять? Где они? В Британии? В Европе? Может, вообще в Африке? Заперты в фамильных сейфах или разбросаны по всему миру как адские сувениры? Мысль о том, чтобы методично обыскать каждый уголок магической Британии (не говоря уж о планете) в поисках зачарованных безделушек, была абсурдной и обескураживающей.

Наконец Антонин, злой, разочарованный и бледный, но собравший волю в кулак, вернул всех к реальности, напомнив о прецеденте. О венгерских магах, которые столетия назад сумели найти оба крестража Эржебет Батори. Значит, ритуал или заклинание, позволяющее обнаружить все части расчлененной души, существует. Это и стало их единственной путеводной звездой, слабым лучом надежды в кромешной тьме.

Но где искать описание этого ритуала? Книг о крестражах, об их создании и чудовищных последствиях, существовало немало — в основном, как мрачное предостережение. Но их авторы редко задумывались о том, как эти артефакты потом находить. Стандартная практика была простой и безжалостной: «Обнаружил — уничтожь». Но сейчас эта простота была им недоступна. Уничтожение одного крестража могло стать сигналом для Реддла. Он мог почувствовать это, понять, что за ним охотятся, и либо спрятать остальные еще глубже, либо начать действовать, ускорив свои планы с непредсказуемыми последствиями. Им нужен был тотальный, одновременный удар. Или, по крайней мере, точная карта всех его «якорей».

Их маленький альянс столкнулся с дилеммой: информация о таком ритуале была им жизненно необходима, но сам поиск этой информации был чудовищно опасен. Любой неосторожный вопрос, проявленный интерес к теме крестражей в определенных кругах, мог стать маркером для Тома. Знаком, что под него копают, что его тайна — больше не секрет. Слух о том, что кто-то ищет способ выследить все крестражи некоего мага, мгновенно дошел бы до самого Реддла. И тогда их преимущество — знание врага — было бы безвозвратно утрачено. Что ж, искать следовало самостоятельно во всех доступных источниках, но не афишируя цели поиска.

Вот на этом моменте и вспыхнул спор.

«Лисса возвращается в школу и забывает обо всем, как о страшном сне», — заявил Дугал, и тон его не допускал возражений. Для него она все еще была его маленькой девочкой, которую нужно любой ценой оградить от надвигающейся бури.

Но Лисса взбунтовалась. Она не для того прошла через боль и ужас жизни Молли Уизли, не для того получила этот второй шанс, чтобы теперь, в самый ответственный момент, сидеть сложа руки!

Мюриэль, как и братья, к ее удивлению и облегчению, оказались на ее стороне. «Девочка права, Дугал, — сухо заметила тетка. — Она уже в центре этого водоворота, хочешь ты того или нет. И ее «знания» — наш единственный козырь. Глупо не использовать его».

Зашедшую в тупик ситуацию разрешил Долохов.

«У каждой из наших семей есть великолепные библиотеки, — сказал он. — Но они… специализированы. Пруэтты веками собирали труды по защитной магии, дуэлям, боевке. Не знаю, что там у вас еще, но направление, думаю, обозначил верно. Мои предки увлекались боевой магией, темными искусствами и алхимией. Мы будем искать у себя, конечно, но шансы, что мы найдем именно этот, крайне специфичный ритуал, невелики. Он может быть записан в трактате по душеведению, который считался ересью и был вывезен из Франции в XV веке. Или в дневниках какого-нибудь забытого алхимика, сгинувшего в Азкабане. Или вообще в исторических хрониках. А где хранятся такие разрозненные знания?»

Он сделал паузу, давая им понять, и продолжил свою мысль:

«В Хогвартсе. Там все свалено в кучу. Это гигантский, несистематизированный архив всего на свете. Не удивлюсь, если искомый нами ритуал найдет именно мисс Пруэтт».

И Лисса, конечно, искала. Пока, увы, безрезультатно. Впрочем, результатов пока не было и других членов команды спасения Магической Британии, состоящей из многочисленных Пруэттов и одного Антонина Долохова.

— Ой! Лисс, прости, я совсем забыла! — прервала размышления Пруэтт внезапно вспомнившая что-то Элис.

До этого девушка, устроившаяся на кровати Аманды поудобнее, увлеченно перелистывала обнаруженный на тумбочке Шаффик свежий номер журнала «Ведьмополитен», время от времени что-то бормоча про «немыслимый фасон» и «кто это вообще носит».

Лисса вздрогнула и обернулась. Макмиллан сидела с широко раскрытыми глазами, хлопая себя ладонью по лбу. Пруэтт удивленно моргнула.

— Что случилось?

— Я же за тобой зашла не просто так! Тебя Стэнли Линч разыскивал. Сказал, что очень нужно поговорить. В гостиной тебя не нашел, попросил, чтобы я посмотрела, не у себя ли ты. Ну, я и пошла глянуть. А потом… — она пожала плечами, — мы разговорились, я отвлеклась, а потом вообще забыла, зачем пришла. В общем, да, Стэнли тебя ищет.

Лисса нахмурилась. Стэнли Линч? Что от нее могло понадобиться ее однокурснику, с которым они за семь лет обучения обменялись друг с другом всего десятком фраз, не считая приветствий?

Стэнли был… особенным гриффиндорцем. Линч учился на том же курсе, что и она, но из всех возможных воплощений гриффиндорцев он, пожалуй, был самым странным. Ни тебе горячности, ни безрассудства, ни даже элементарной склонности к героическим глупостям. Тихий, спокойный, задумчивый, даже замкнутый — больше напоминал типичного ворона, нежели льва. До сих пор оставалось загадкой, как Распределяющая Шляпа умудрилась запихнуть его именно в Гриффиндор. Он редко участвовал в общих шалостях, предпочитая компанию книг и разговоры с рейвенкловцами о сложных магических теориях.

А еще он был соседом Артура Уизли, они вдвоем жили в одной комнате.

Мысль об Артуре заставила Лиссу внутренне поморщиться. После того унизительного разгрома, полученного им от Долохова в Косом переулке, и последующего «воспитательного» разговора с ее братьями, Уизли будто подменили. Он не исчез с горизонта совсем — нет, она постоянно ловила на себе его тяжелые, обиженные взгляды, а редкие вынужденные встречи в коридорах или частые и неизбежные на уроках сопровождались брошенным сквозь зубы «мисс Пруэтт». Она мысленно поставила на всей этой ситуации жирную точку, решив, что Артур наконец-то отстал, и с облегчением вычеркнула его из своего круга внимания. Неприятный осадок, конечно, оставался, но с этим можно было жить.

«Неужели Стэнли хочет поговорить об Уизли?» — мелькнула догадка, но Пруэтт тут же отбросила ее — Линч не дружил с Уизли, они просто соседствовали. В то же время, многие знали о ее дополнительных занятиях у Слизнорта. Возможно, у Линча возник какой-то сложный вопрос по зельеварению или он задумал совместный проект. Да, скорее всего, дело было в учебе.

— Он не сказал тебе, о чем хочет поговорить? — на всякий случай уточнила Лисса у подруги.

— Нет, — Элис беззаботно махнула рукой. — Сказал только, что нужно тебя найти и попросить подойти в гостиную, если ты у себя. Выглядел серьезным. Но это же Стэнли Линч! Я не могу вспомнить ни единого раза, когда бы он не выглядел серьезным!

Что ж, деваться было некуда — человек ждал. Лисса вздохнула, поправила мантию и направилась к выходу из спальни, размышляя о том, как бы аккуратно отказать Стэнли, если он и правда хотел предложить совместный проект. Предложи он раньше, и она бы с радостью согласилась, но сейчас у нее совершенно не было времени на дополнительные занятия!

Спускаясь по витой лестнице в гостиную Гриффиндора, она постаралась отбросить тревожные мысли. Кругом царила привычная, шумная атмосфера. Где-то у камина группа второкурсников азартно играла в «плюй-камни», с визгом уворачиваясь от брызг зеленой слизи. Пара старшекурсников, уткнувшись в какой-то пергамент, что-то яростно обсуждала, размахивая палочками и рисуя в воздухе светящиеся схемы. Кто-то просто растянулся на потертом диване с книгой, а из дальнего угла доносился мелодичный перезвон стеклянных шаров — там играли в «Волшебные шашки». Яркий огонь в громадном камине весело потрескивал, отбрасывая теплые блики на стены, увешанные гобеленами с изображениями львов и алых знамен.

Ее взгляд сразу выхватил Стэнли. Он сидел в глубоком кресле у окна, почти скрытый от шумной толпы. В руках у него был толстый фолиант в потрепанном переплете, но он не читал, а словно бы ждал, внимательно наблюдая за лестницей, ведущей на женскую половину общежития.

Пруэтт подошла и аккуратно присела в соседнее кресло.

— Привет, Стэнли, сказала она. — Элис передала, что ты меня искал.

— Лисса. Да, спасибо, что нашла время, — он аккуратно вложил закладку в книгу и закрыл ее. Его глаза, темные и внимательные, казались еще более серьезными, чем обычно. — Мне нужно кое-что тебе сказать. Довольно важное, как мне кажется.

В его тоне не было ни намека на панибратство или легкость. Только деловая, даже немного мрачная, собранность. Лисса почувствовала, как у нее внутри что-то екнуло.

— Конечно, — кивнула она, стараясь сохранить спокойствие. — Что случилось?

Стэнли поднялся с кресла.

— Пойдем пройдемся по коридору, поговорим без лишних ушей. Информация, которой я хочу с тобой поделиться… меня кое-что настораживает. И я считаю, что тебя это касается в первую очередь.

В коридоре, впрочем, Линч не говорил о чем-то серьезном — так, бросил пару ничего не значащих слов и предложил найти местечко без лишних ушей. Что ж, Лисса была заинтригована.

Пустой класс древних рун, в который они в итоге заглянули, был темным и холодным — чувствовалось, что здесь давно никто не бывал. Сквозь высокое окно пробивался свет луны, полосой ложась на пыльные парты и и не менее пыльный пол. Стэнли без слов достал палочку, провел ею по воздуху, и Лисса почувствовала, как уши на мгновение заложило, а все звуки снаружи — отдаленные голоса, скрип дверей, шорох чьих-то шагов — стали будто бы приглушенными.

— Заглушка, — пояснил Линч коротко. — На всякий случай. Разговор не из тех, что стоит подслушивать.

Он повернулся к Пруэтт, и в тусклом свете лицо его казалось серьезным и очень усталым.

— Слушай, Лисса… Ты знаешь, что я полукровка? — спросил он вдруг.

Вопрос был настолько неожиданным, что девушка на секунду опешила. Она ожидала чего угодно — вопросов о зельях, о совместном проекте, даже о том инциденте с Уизли в Косом переулке, но только не этого.

— Э-э… нет, не знала, — честно ответила она, пожимая плечами. — Не придавала этому значения. Это важно?

— Возможно, — Стэнли, облокотившись о край преподавательского стола, принялся объяснять. — Видишь ли, моя мать… она магглорожденная. И, скажем так, очень слабая волшебница. Вот прямо очень. На Хогвартс ее сил не хватило, едва-едва на ремесленное училище. Она его закончила, конечно, но в магическом мире не прижилась. Вернулась в маггловский, вышла замуж за моего отца. И живет там вполне счастливо.

— А твой отец? — спросила Лисса, все еще не понимая, к чему он клонит.

— Отец — детектив Скотленд-Ярда, — ответил Линч, и в его голосе прозвучали явственные нотки чего-то, ужасно напоминающего гордость. — И он занимается не какими-нибудь мелкими кражами. Он работает с… серьезными преступлениями. Делами, которые обычно не попадают в газеты, а если попадают, то вызывают огромный резонанс. Убийства, пропажи, иногда — серийные случаи.

— То есть… маньяки и все такое? — осторожно уточнила Лисса.

— Ну, примерно, — усмехнулся Стэнли. — Знаешь, в детстве меня это ужасно впечатляло. Когда был мелким, то вообще мечтал стать, как он. Или даже лучше. Мне казалось, что нет ничего круче, чем ловить тех, кто причиняет другим боль, и разгадывать, как устроен их мозг.

— В общем, ты хотел стать детективом и ловить убийц? — спросила Лисса с легким интересом, мысленно заключив для себя: «Ах, вот откуда Гриффиндор».

Стэнли Линч, тихий и замкнутый, всегда казавшийся чужаком на своем факультете, на самом деле вырос с идеей служения закону и защиты людей. В маггловском мире он видел себя в некоем аналоге аврората или ДМП. Это объясняло многое.

— Первое время — да, — кивнул Стэнли. — Лет так до двенадцати-тринадцати. Я читал все, что мог достать — книги по криминалистике, старые газеты, отчеты отца, стянутые втихомолку, учебники по психиатрии и вообще всякое такое. Ты ведь, наверное, не слышала о таком человеке — Томас Бонд?

— Нет, — призналась Пруэтт.

— Хирург, XIX век. Он первый в Британии попытался составить психологический портрет преступника — Джека Потрошителя, — Линч чуть пожал плечами. — Потом я наткнулся на книгу Пола Кирка, — продолжил он. — «Расследование преступлений». Он писал, что все можно вывести из улик, если правильно их читать. Что любая мелочь говорит о человеке больше, чем его слова… Ну да это неважно. Короче говоря, меня завораживало, как по мелким деталям, по осколкам поведения можно восстановить картину преступления и понять, кто тот человек, что его совершил. Я хотел научиться видеть людей насквозь. Понимать мотивы. Предсказывать действия.

Он на миг замолчал, словно проверяя, слушает ли она. Лисса слушала. И даже поймала себя на мысли, что ей действительно очень интересно, но все еще совершенно непонятно, к чему ведет Стэнли.

— Магией я до Хога почти не интересовался, хотя знал, что она во мне есть. Отец, конечно, тоже был в курсе — мама рассказала. Но никто не думал, что я реально стану волшебником: отец маггл, а у мамы самой магия была настолько слабенькой, что мне вряд ли стоило ожидать даже приглашения в ремесленное.

Он чуть улыбнулся.

— А потом, представь себе, пришло письмо из Хогвартса. Я думал, это розыгрыш. Мама плакала от счастья, отец хмурился — не понимал, что это значит. Но, в общем, вот он я: заканчиваю седьмой курс и даже получил приглашение от Отдела Тайн стажироваться у них после сдачи экзаменов.

— Это… впечатляет, Стэнли, — честно сказала Лисса. — Поздравляю! Отдел Тайн — это очень круто! И я очень тронута, что ты делишься со мной этим, но… Зачем ты мне это рассказываешь? Мы с тобой, прости, никогда не были друзьями. Твоя откровенность… она немного смущает.

— Я это понимаю, — Линч наклонился вперед, пристально глядя в глаза девушке. — Я рассказал тебе это все потому, что не хочу, чтобы ты думала, будто я лезу в твою жизнь без повода. Я хочу, чтобы ты поняла: то, что я скажу дальше, — это не сплетни и не плод моей фантазии. Это выводы, основанные на многолетнем — хоть и оставленном в прошлом — интересе к человеческой психологии. Я хочу, чтобы ты отнеслась к моим словам со всей серьезностью.

— Стэнли, — улыбнулась Лисса, — ты самый вменяемый, умный и, прости, «рейвенкловский» гриффиндорец из всех, кого я знаю. Не обижайся, но ты кажешься таким… вороном. Я бы и так отнеслась к твоим словам серьезно.

— Не обижаюсь. Шляпа, кстати, долго уговаривала меня пойти именно в Рейвенкло. Очень настойчиво. Но я выбрал Гриффиндор. Наверное, хотел доказать, что умею не только наблюдать, но и действовать. Тогда мне казалось, что это важно — защищать, бороться. Ирония судьбы: сейчас я общаюсь почти исключительно с воронами, а в собственной гостиной чувствую себя гостем. Но это уже неважно. Важно то, что я живу в одной комнате с Артуром Уизли.

Стэнли Линч сделал паузу, давая девушке осознать сказанное, и продолжил:

— Мы с Артуром не дружим… Хотя, у него, кажется, друзей и вовсе нет. Мы почти не общаемся. Я, если честно, почти ни с кем из гриффиндорцев не приятельствую — мои друзья учатся на другом факультете, сама понимаешь, на каком. Мы с Уизли — просто соседи. Но я не могу закрывать глаза на то, что вижу. И то, что я в последнее время наблюдаю в Артуре… меня серьезно настораживает.

Лисса почувствовала, как у нее внутри что-то похолодело.

— Настораживает? Что?

— Проживая в одной комнате с человеком, невозможно не обращать на него внимания. А учитывая мои старые увлечения, в первые годы здесь я невольно анализировал всех и вся вокруг. Сейчас я этим не занимаюсь, магия захватила меня полностью, но базовые вещи-то никуда не делись. Так вот. Раньше, в Артуре я видел одну четкую фиксацию. Он был одержим маггловскими штуками. Это была его мания. Яркая, всепоглощающая. Он мог часами говорить о внутреннем устройстве какой-то ерунды, коллекционировал розетки и батарейки, и это было… странно, но безобидно. Это был его способ уйти от реальности. Насколько я знаю, у него какие-то серьезные проблемы в семье. Первые годы мне казалось, что он просто чудак. Знаешь, из тех, что живет с чистым сердцем, но с закрытыми глазами. Из тех, кто хочет верить, что доброта спасет мир, но не способен заметить, как этот мир рушится у него на глазах. Я наблюдал за ним годами, слушал то, что он говорит, — он вообще-то реально много говорит, вроде как сам себе — и видел, что он изучает мир простецов не для пользы или синтеза, а ради самого процесса — как коллекционер, замкнувшийся в своем странном увлечении. Я читал о подобном — компенсаторное поведение на фоне низкой самооценки и неприятия себя. Артур вроде как бессознательно замещает этим хобби ощущение собственной незначительности и беспомощности. Он не контролирует свою жизнь, но может контролировать гайки, розетки и чайники. Для него это безопасный мир, в отличие от мира людей, где он проваливается эмоционально и социально. Нет, не думай, он не злой и не безумный, но в нем есть опасная смесь инфантильности, навязчивости и эмоционального бегства от жизни… Вот ты, Лисса, — человек действия, а Артур — человек оправданий. И, пожалуй, именно это — самая грустная его характеристика. Во всяком случае, так было до недавнего времени.

Стэнли Линч прошелся по комнате, его взгляд скользнул по пыльным партам и наконец он остановился перед Пруэтт.

— Не знаю, когда и почему все изменилось. Может в прошлом году, а, может, и в этом. Кажется, я слышал, что у него недавно умерла мать, возможно, причина в этом. Но, знаешь, в нем что-то переключилось. Сменился объект его фиксации. И этот новый объект, Лисса, — это ты.

Лисса Пруэтт, услышав подобное утверждение, поняла, что никак не может сдержать выражение чрезвычайного удивления, проявившееся у нее на лице.

— Я? — выдавила она. — Стэнли, мы с ним один раз встретились, потом он заваливал меня письмами, на которые я не отвечала, затем мы случайно пересеклись в Косом переулке, и то это закончилось скандалом! После этого я ни слова ему не сказала.

— Именно это и настораживает, — тихо ответил Линч. — Реальность его больше не интересует. Он создал в голове свою версию. И в этой версии твой отказ — не отказ, а «испытание», «недоразумение» или что-то в этом роде. Он не принимает твое «нет». Он его рационализирует.

Он снова прошелся по комнате, собираясь с мыслями.

— Я живу с ним в одной комнате. Раньше он бормотал про маггловские штуки. Сейчас он бормочет про тебя. Не вслух, не для меня, конечно. Он говорит шепотом, сам с собой. Фразы вроде, «нужно дать ей время», «она другая, она все увидит». У него изменилась интонация. То, как он говорит о тебе. Даже не говорит — думает. Он может часами сидеть, будто задумавшись, и потом вдруг сказать что-то вроде: «она ведь просто не поняла», или «все еще впереди». Иногда он что-то записывает, но когда кто-то подходит, спешно прячет бумаги. В последнее время — часто не спит. Возвращается поздно, глаза воспаленные, зато настроение… странное. То возбужденный, будто придумал нечто важное, то подавленный до полного безразличия. И я вижу эти колебания почти каждый день.

Лисса сглотнула. Это звучало жутко.

— Может, ты преувеличиваешь, — тихо сказала она.

— Хотелось бы, — пожал плечами Линч. — Но он начал вести что-то вроде дневника. Не то чтобы он его прячет, но пишет в нем с таким сосредоточенным видом, а потом убирает подальше. Однажды я случайно увидел одну страницу, когда проходил мимо. Там было твое имя. И даты. Он записывает, когда и где тебя видел.

Стэнли вздохнул.

— Это не похоже на обычное увлечение, Лисса. Это фиксация. Раньше его спасали эти маггловские штуки — безопасная зависимость, не требующая взаимности. Но теперь он перенес этот же механизм на человека. На тебя. И это уже тревожный сигнал. И главное — ощущение, что ты для него не просто интересная девушка, а… смысл.

— Смысл? — переспросила она.

— Да. Как будто, если ты отвергаешь его, рушится весь его внутренний порядок. Такие люди не умеют отпускать. Они воспринимают отказ не как отказ, а как недоразумение, которое нужно «исправить». И самая большая опасность в том, что он искренне верит, что все, что он делает — ради тебя, ради твоего же блага. Он может убедить себя, что нарушая твои границы, он на самом деле «помогает» тебе. Я не говорю, что он сейчас опасен. Он не агрессивен. Просто его психика, не сумев справиться с отказом, создала этот сложный защитный механизм. Он не может принять, что ты его отвергла, поэтому убедил себя, что этого и не было. Но такая фиксация… она коварна. Она может годами тлеть, а потом, под воздействием стресса, чего-то, что разрушит его хрупкую иллюзию… она может перерасти во что-то другое. Менее безобидное. Когда человек настолько эмоционально зависит от другого, потеря этого объекта может быть воспринята как экзистенциальная угроза. И что он сделает, чтобы устранить эту угрозу… никто не знает.

Стэнли провел рукой по волосам, будто желая избавиться от тяжелых мыслей.

— Я не психолог, — добавил он после паузы. — Не умею ставить диагнозы. Может, я вообще ошибаюсь. Может, это временное, и у него просто сложный период. Может, смерть матери просто выбила его из равновесия, и он скоро вернется в норму. Но если нет — лучше бы тебе быть настороже. Держись от него подальше. Старайся не оставаться с ним наедине. Проводи время с подругами. И, если будет возможность, может, стоит намекнуть родителям? Чтобы они были в курсе, — тут Линч немного замялся, но все же продолжил: — Знаешь, я долго думал, стоит ли тебе об этом говорить. Может, зря вмешиваюсь. Но если бы я промолчал, а потом случилось бы что-то нехорошее — я бы себе не простил.

Пруэтт несколько секунд молча переваривала услышанное. Картина вырисовывалась неприятная и, что хуже всего, очень правдоподобная.

— Спасибо, Стэнли, — наконец выдохнула она. — Я… я обдумаю все, что ты сказал. Очень ценю, что предупредил.

Он лишь кивнул в ответ и снял защитные заклинания.

— Пойдем, — сказал Линч, открывая дверь. — Уже поздно.

Они вышли из класса, молча прошли по коридору и вскоре вернулись обратно в гостиную Гриффиндора.

Элис, Аманда и Виолетта, явно поджидавшие подругу, тут же утащили несколько дезориентированную Лиссу в их комнату, где и набросились с вопросами.

— Ну и о чем таком секретном он хотел поговорить? Признавался в любви? — подмигнула Элис.

— Нет, — Пруэтт покачала головой. — Он… предупредил меня. Считает, что у Артура Уизли не все в порядке с головой, и что его… интерес ко мне приобретает нездоровый характер.

Подруги замерли.

— В смысле? — нахмурилась Аманда.

— В прямом. Он живет с ним в одной комнате и видит то, чего мы не замечаем. — Лисса повернулась к ним. — Девочки, я знаю, что это звучит странно, но… пожалуйста, понаблюдайте за Уизли со стороны. И если увидите меня рядом с ним… просто подойдите, окликните, не оставляйте нас наедине. Хорошо?

— Конечно! — сразу же откликнулась Элис, а Аманда и Виолетта озабоченно кивнули.

В последующие дни Лисса невольно отслеживала действия Уизли. И чем пристальнее она вглядывалась, тем больше странных деталей замечала. Краем глаза она ловила на себе его взгляд, который Артур тут же отводил. Она видела, как он замирал, когда она проходила мимо, и как его пальцы судорожно сжимали край мантии. Вездесущий рыжий силуэт мелькал на периферии ее зрения: в библиотеке, в коридорах, в Большом зале. Он никогда не подходил близко, не пытался заговорить. Он просто наблюдал. И в этом молчаливом внимании было что-то гораздо более тревожное, чем в его прежних навязчивых письмах.

Что ж, Линч не ошибся. Однако, погруженная в свои мысли о крестражах, предстоящих контрольных и занятиях у Слизнорта, Лисса отодвинула проблему Артура на задний план. Лавина домашних работ, подготовка к семестровым срезам, дополнительные задания по зельеварению и абсолютно бесплодные, отнимающие все вечера поиски в библиотеке не оставляли ей сил, чтобы по-настоящему испугаться. Это просто была еще одна проблема, неприятный, назойливый фон, который пока что не перерастал в прямую угрозу, а потому Пруэтт мысленно поставила Уизли в самый конец очереди своих дел, пообещав себе разобраться с ним, когда появится время.

А время, оставшееся до Рождественских каникул, между тем, таяло с пугающей быстротой.

Лиссе казалось, этот семестр никогда не закончится. Но вот последний контрольный срез был сдан, и в Хогвартсе воцарилось предрождественское настроение. Студенты отсыпались и готовились разъезжаться по домам.

Поздним вечером 23 декабря, ближе к полуночи, когда Аманда, Элис и Виолетта уже мирно спали, Лисса Пруэтт сидела на своей кровати, завернувшись в плед, и смотрела в полупрозрачную гладь сквозного зеркала.

— Мюриэль Пруэтт, — четко произнесла она, и через мгновение в стекле проступило строгое, но родное лицо ее тетки.

— Лисса, дорогая! — голос Мюриэль, даже приглушенный магией связи, звучал привычно собранно. — Наконец-то. Я уже начала волноваться.

— Прости, тетя, экзамены. Здесь творился сущий ад. Как дела? Есть что-то новое?

На лице Мюриэль мелькнула тень досады.

— Ничего существенного. Мы с Дугалом перелопатили все, что было в наших архивах. Встречались с парой старых знакомых, намекали, что интересуемся сложными защитными ритуалами… Но либо никто ничего не знает, либо информации действительно не существует. И есть еще кое что… — тетя понизила голос. — Долохов пропал.

— Пропал? — Лисса невольно сжала зеркало крепче.

— Не выходит на связь уже несколько дней. Не отвечает на звонки через зеркало. Дугал посылал сов — возвращаются с письмами. Либо он нашел что-то и ушел в подполье, либо… — она не договорила, но Лисса поняла: либо с ним что-то случилось. — Впрочем, не стоит загадывать. Антонин умеет постоять за себя.

В воздухе повисло тяжелое молчание.

— Ладно, не будем о грустном, — Мюриэль попыталась сменить тему, и на ее лице появилось подобие улыбки. — Завтра уже начинаются каникулы. Мы все ждем тебя дома. Соскучились. Да и отдохнуть тебе не помешает, ты выглядишь измотанной.

Лисса почувствовала укол вины, но твердо покачала головой. Мысль о Пруэтт-холле, о тепле семейного очага была невероятно соблазнительной. Но…

— Я не приеду, тетя. Прости. Учеба сейчас отнимает все время, а на каникулах… на каникулах я смогу целиком сосредоточиться на поисках здесь. Библиотека опустеет, никто не будет мешать. Я смогу нормально продолжить поиски, не отвлекаясь на занятия и домашние задания. Это мой шанс.

Мюриэль внимательно посмотрела на нее через зеркало, и девушка почувствовала, как краснеет под пристальным взглядом.

— Понимаю, — наконец сказала тетка. В ее голосе слышалась легкая обида, но и одобрение. — Дело, безусловно, важное. Жаль, конечно. Очень жаль. Гидеон и Фабиан тоже не приедут — решили, что в библиотеке Сорбонны тоже стоит поискать. Они планировали проходить практику в Британии, поэтому и приезжали в начале декабря, но раз такое дело… Мальчики вернулись во Францию. Уверяют, что в тамошней библиотеке могут храниться континентальные трактаты, которые могли бы нам помочь.

Мысль о том, что братья тоже заняты делом немного успокоила Лиссу: она не была единственной, кто ставил их миссию выше семьи!

— Это разумно, — кивнула она. — Чем больше источников, тем лучше.

— Что ж, раз уж ты так решила, тогда действуй, — Мюриэль вздохнула. — Береги себя и выходи на связь почаще. И не вздумай все каникулы просидеть в пыльном хранилище!

— Постараюсь, — улыбнулась Лисса. — Спокойной ночи, тетя.

— Спокойной ночи, дорогая…

Лисса уже было собралась разорвать связь, как Мюриэль вдруг подняла руку.

— Постой! Мордред и Моргана! Я совсем забыла… из головы вылетело… Я тут вспомнила… Лет двадцать назад, когда я работала над одним проектом по истории магических клятв, мне довелось покопаться в Запретной секции. Специально пришлось в Хогвартсе курс лекций отчитать, чтобы меня зачислили в штат как временного преподавателя. Сама знаешь: получить доступ в Запретную секцию очень непросто… Так вот, я наткнулась там на одну книгу… Не помню названия, что-то вычурное и презлейшее. Но там упоминались крестражи. Я тогда не придала этому значения, тема была не моя, просто пролистала и убрала обратно.

Сердце Лиссы забилось чаще.

— И что там было? Описание ритуала?

— Не знаю, дорогая, не знаю, — развела руками Мюриэль. — Я не вчитывалась. Могла быть просто историческая справка, мог быть и сам ритуал создания… А могло быть и что-то о способах обнаружения. Понятия не имею. Но раз уж ты остаешься… Может, стоит попробовать получить у директора разрешение на доступ? Скажешь, что работаешь над углубленным проектом для Слизнорта.

— Это дело небыстрое, — задумчиво произнесла Лисса. — Директор Дамблдор неохотно подписывает подобные прошения, но я попробую!

— Действуй, но осторожнее там, слышишь? Не нарывайся на неприятности.

— Не нарвусь. Спокойной ночи, тетя.

— Спокойной, дитя.

Изображение в зеркале погасло. Лисса медленно опустила его на одеяло. Мысль о той книге, пылящейся всего в нескольких сотнях метров от нее, жгла изнутри. А вдруг это именно то, что они ищут? Что, если ответ был так близок все эти недели?

Она легла в кровать и закрыла глаза, но сон не шел. Перед ней, как наяву, предстали ряды темных полок, запертая решетчатая дверь и призрачный образ книги, хранящей разгадку. Ожидание официального разрешения могло занять недели, если бы ей вообще его выдали! Идея оформилась стремительно и захватила ее неотвратимо, как лавина: действовать нужно сейчас!

Пруэтт прислушалась к дыханию Элис, Аманды и Виолетты. Оно было ровным и глубоким. За окном царила густая, непроглядная декабрьская ночь. Сердце бешено колотилось в груди, посылая по жилам волны адреналина. Это было безумием. Наглым, безрассудным и совершенно необходимым.

Тихо, как тень, Лисса поднялась с кровати. Быстро набросила поверх ночной рубашки теплую мантию, на ощупь нашла в темноте палочку. Еще раз прислушалась. Тишина.

Не позволяя себе передумать, она бесшумно выскользнула из спальни, прикрыла за собой дверь и растворилась в темных коридорах спящего Хогвартса, держа путь в сторону библиотеки.

Дверь закрылась за спиной Лиссы с тихим щелчком, и девушка замерла на мгновение, прислушиваясь к биению собственного сердца, которое в окружающей тишине казалось невероятно громким. Библиотека, естественно, была пуста. Что тут скажешь: в три часа ночи да еще и в каникулы застать тут можно было только такого же злостного нарушителя, как и она сама!

Пребывание (в любое время суток, вообще-то) в Запретной секции без подписанного директором разрешения предусматривало один-единственный вид наказания, но зато какой!

«Вы отчислены, мисс Пруэтт!» — так и чудилось Лиссе каждый раз, когда она втихаря снимала заклятия с массивной решетчатой двери и приступала к своим поискам.

Слова из многочисленных директив, которые она знала наизусть, звенели в ушах навязчивым колокольчиком. Отчисление, немедленное и бесповоротное, повисло бы над ней дамокловым мечом, если бы кто-то поймал ее здесь. Без диплома Хогвартса все ее планы — дальнейшая учеба, карьера, возможность что-то изменить — все рухнуло бы в одночасье! Но риск, как говорится, — дело благородное. Особенно когда на кону стоит судьба магической Британии и ее собственного рода.

«Раньше для доступа в Запретную секцию, говорят, хватало подписи преподавателя, — с тоской думала Лисса. — А теперь… теперь это целая эпопея».

Вообще-то, Пруэтт, конечно же, попыталась действовать через профессора зельеварения. Человеком тот был достаточно лояльным, а для своей личной ученицы, за контракт на дополнительное обучение которой были уплачены приличные деньги, подписи бы не пожалел и вряд ли бы поинтересовался, что она забыла в закрытом от большинства хранилище знаний. Но Слизнорт на все ее просьбы только отрицательно покачал головой.

— Нет-нет-нет, моя дорогая, — сказал он. — Это все теперь только через директора! Профессор Дамблдор временно ужесточил правила доступа, говорит, у нас накопилось чрезвычайно много лишней литературы. От многих вещей, скажу по секрету, и правда стоит держаться подальше. Так что в скором времени, — не знаю уж, когда точно. Возможно, даже этим летом! — в Запретной секции проведут инвентаризацию, ненужное уберут в запасники, а затем вернут и упрощенный порядок, который действовал при Армандо Диппете. Вот так, моя дорогая. Так что — только через директора!

Мысли о бюрократическом кошмаре, который устроил Дамблдор, заняв высокий пост, заставили девушку скрипнуть зубами. Ее прошение о допуске, поданное в первый же день каникул, все еще болталось не пойми где, обрастая резолюциями и требованиями обосновать научную ценность ее вымышленного проекта, а также рекомендациями убедиться в том, что в открытой части библиотеки необходимая ей литература отсутствует. В то же время, проникнуть сюда нелегально оказалось до смешного просто. Заклинания на двери, конечно, были, но — вот уж сюрприз! — не очень сложные. Знания, доставшиеся Лиссе в наследство от Молли Уизли, позволили обойти их без особого труда.

С ироничной ухмылкой, появившейся у нее на лице, стоило лишь подумать, что выходов из ситуации всегда бывает как минимум два, Лисса подняла палочку.

«Люмос», — мысленно скомандовала она, и мягкий свет озарил окружающее пространство.

Взглядом девушка тут же выхватила массивный фолиант, прикованный к стене толстой железной цепью. Лисса невольно поморщилась.

— Ну здравствуй, — тихо сказала Пруэтт книге и добавила: — Вот только попробуй заорать!

В свою первую ночь здесь, ослепленная энтузиазмом и пылающая жаждой действий после разговора с Мюриэль, она чуть было не совершила роковую ошибку, потянувшись к обложке. Книга тут же издала пронзительный, леденящий душу визг, от которого кровь стыла в жилах.

Лисса тогда едва не выронила палочку от неожиданности и пулей вылетела из секции, уверенная, что сейчас на шум сбежится пол-Хогвартса. С тех пор она обходила эту дрянь по широкой дуге, поглядывая на фолиант с очевидной неприязнью.

Сейчас же Пруэтт уже привычно миновала первый ряд шкафов, завернула за угол и шепнула заклинание, зажигающее магические светильники в этом отделе. Девушка посмотрела на бесконечные ряды полок и с тихим стоном отчаяния прислонилась лбом к прохладному корешку какого-то трактата (судя по названию, выгравированному на кожаной обложке, кажется, там было что-то про троллей): Запретная секция была не просто большой — она была чудовищной, ненасытной, поглощающей время и пространство.

Усилием воли заставив себя прекратить рефлексировать — она сегодня и так проспала! — Лисса наугад вытащила одну из книг, потрепанный том под названием «Диалоги с Бездной: теория и практика». Открыв на случайной странице, она прочла: »… и тогда, отделив плоть от кости, а душу от воли, вы получите идеального слугу, лишенного мук совести и, что немаловажно, не нуждающегося в оплате труда».

— Очаровательно, — фыркнула девушка, с отвращением поставив книгу обратно. — Гильдии бы тебя засудили.

«Что-то презлейшее, — мысленно передразнила Лисса Мюриэль. — Спасибо, тетушка, очень помогает. Потому что «презлейшими» и «мерзотнейшими» здесь кажутся процентов девяносто всех экземпляров!»

Она вздохнула и наконец взялась за работу всерьез, используя все доступные ей средства. «Аппаре Индекси!» — шептала она, наводя палочку на очередной ряд книг, заставляя магию прочесывать тексты в поисках ключевых слов. «Крестраж» — ничего. «Филактерия» — тишина. «Хоркрукс» — пусто.

Иногда загоралась слабая искра, и Лисса, надеясь на удачу, вытаскивала фолиант, но это оказывались лишь мимолетные упоминания в исторических хрониках или философских трактатах о природе зла — ничего конкретного. Поиск затягивался.

Проблема была в терминологии. «Крестраж» — слово относительно современное, а авторы старинных трактатов обожали витиеватости. Пруэтт мысленно составляла список синонимов, которые ей уже довелось увидеть: «Сосуд Души», «Сердечная Скрижаль», «Пристанище Духа», «Душевный Ковчег», «Разделенная Гемера»… Этот список можно было продолжать до бесконечности. Она пробовала их все, но магия поиска была не всесильна. Она не улавливала метафоры, не понимала поэтических сравнений. Если автор в полстраницы расписывал, как «заключить искру бессмертия в саркофаг из воли и ненависти», заклинание проходило мимо.

Лиссе приходилось, даже получив отрицательный результат от чар, быстро пролистывать книгу, пытаясь понять суть. Это был каторжный труд, и девушка чувствовала себя Сизифом, обреченным вечно катить в гору камень. Можно было бы попытаться сориентироваться по оглавлению, но многие трактаты, особенно самые древние, его не имели. Они были сплошным потоком сознания какого-нибудь давно сгинувшего мага, который считал, что структура — удел слабых разумом.

— Проклятые поэты! — тихо ворчала Пруэтт, оставляя позади себя полку с книгами, переплетенными в нечто, что выглядело как человеческая кожа. — Не могли просто написать «Крестраж»! Нет, обязательно надо блеснуть эрудицией: «О, несравненный филактерий бессмертной сущности» или «Сакральный рецептуар для сохранения анимальной квинтэссенции»! Да я тут до старости просижу!

Она резко остановилась перед очередным безымянным томом, выглядевшим на редкость невзрачно.

— Ну что, — с вызовом спросила она, — ты тоже «презлейший»? Или как?

Лисса кинула заклинание, проверила распространенные термины, не получила отклика и, уже по привычке, стала вручную листать пожелтевшие страницы. Иллюстрации изображали какие-то сложные астрономические схемы, переплетающиеся с диаграммами духовных сфер. Ни намека на то, что ей было нужно.

С грохотом, от которого она вздрогнула, с верхней полки свалился небольшой томик в бархатном переплете. Лисса нагнулась поднять упавшую и открывшуюся при этом книгу, машинально бросила взгляд на страницу, и прочитала: »… и сие есть вернейший способ вызвать неукротимую страсть в объекте вожделения, используя высушенное сердце летучей мыши и…»

— О, Мордред! — выдохнула она, закатывая глаза. — Любовные зелья? И это в Запретной секции? Да в «Бурлящем котле» на Косом переулке рецепты круче!

Девушка с раздражением отпихнула книгу ногой под полку. Чувство юмора постепенно уступало место нарастающей усталости и разочарованию. Каникулы таяли с ужасающей быстротой. Братья искали в Сорбонне, Долохов пропал, а она вот уже который день бесцельно бродила по Запретной секции.

Поэтому, когда заклинание поиска дало отклик на одной из книг, Пруэтт не сильно-то и радовалась. И невероятно удивилась, что на этот раз ей действительно повезло.

Сердце Лиссы забилось в унисон с лихорадочным ритмом ее мыслей. Она нашла! После всех этих бесконечных, изматывающих ночей, после тонн просмотренной бесполезной или откровенно мерзкой литературы — она наконец-то держала в руках то, что искала. Потребовалось несколько секунд, чтобы осознать это.

Книга была старой, в потрепанном кожаном переплете с выцветшим тиснением, но не такая уж и «презлейшая» на вид. Название гласило: «О сокрытом и явленном: трактат о душе и ее узилищах». Внутри, среди пространных философских рассуждений и предостережений, она нашла целый раздел, посвященный «отысканию расчлененной души». Это было именно то! Не инструкция по созданию, а руководство по обнаружению.

Лисса чуть ли не подпрыгивала на месте от нетерпения. Все эти недели ее мысли были подчинены одной цели — найти зацепку. И вот она здесь! Пусть это был не тот продвинутый венгерский ритуал, о котором рассказывал Долохов, способный стянуть все крестражи в одну точку. Этот был проще, локационным, — он позволял нанести на карту все крестражи в заданном радиусе, — но и это было невероятной удачей! Они смогли бы сузить поиски с целого мира до конкретных мест.

«Именно этим пользовались, чтобы найти крестражи Батори, — пронеслось в голове у Лиссы. — Так они узнали, что крестражи где-то в замке, и методично потом прочесывали комнату за комнатой».

Она почти машинально отнесла книгу к небольшому читальному столу, заваленному свитками, и погрузилась в текст, забыв обо всем на свете.

Ритуал оказался на удивление простым — не требовал ни кровавых жертв, ни круга сильных волшебников. Все сводилось к концентрации, магической визуализации, вливаемой магии (ее собственных сил, как наскоро прикинула Пруэтт, должно было хватить) и… карте. Ей нужна была карта.

Память тут же услужливо подкинула образ одной из книг, которую она пролистывала пару дней назад: «Военные кампании Гриндевальда: тактика и география». Издание было достаточно новым, и в нем не содержалось какой-либо жуткой информации, однако обложка фолианта была богата инкрустирована: изумруды, рубины, сапфиры были впаяны в толстенную кожу в таком большом количестве, что даже не верилось, что это настоящие драгоценные камни. Очевидно, именно в этом и заключалась причина, по которой книгу убрали в Запретную секцию. Однако же там, среди описаний битв, была и магическая карта не только Британии, но и окрестных стран.

Лисса сорвалась с места, стрелой промчалась между стеллажами, нашла нужный том и, почти не дыша, вытащила из него сложенный пергамент. Страница сама выскользнула из переплета и, попав в ее руки, с легким шелестом развернулась в огромную, подробнейшую карту, на которой были обозначены не только города и деревни, но и магические лей-линии, заповедники и даже контуры крупных поместий.

Вернувшись к столу, Лисса Пруэтт разложила на нем карту. Руки у нее слегка дрожали от возбуждения.

«Сейчас, — думала она, — сейчас мы все узнаем».

— Sanguis meus, pretium veritatis, — прошептала девушка, и острая игла света вырвалась из кончика палочки, изогнулась и едва царапнула ее палец. Алая капля упала аккурат в пролив Ла-Манш на карте.

Затем Лисса сосредоточилась, прижала ладони к пергаменту и начала нашептывать слова обряда, вливая в карту поток своей магии, свою волю, все свое отчаяние и надежду. Магия сгущалась в воздухе, становясь тягучей и плотной. Свет от ее палочки погас, но сама карта начала слабо светиться изнутри.

И тогда они появились.

Не две точки, как она наивно полагала. И даже не три.

Шесть.

Шесть размытых, дрожащих световых пятен, как кляксы, проступивших на поверхности карты. Одна — прямо в сердце Шотландии, в Хогвартсе или его ближайших окрестностях. Вторая — в их родовом поместье, Пруэтт-Холле, где под усиленной охраной сейчас покоился тот самый черный дневник. Остальные четыре были разбросаны по стране: одна где-то в Лондоне, другая — на побережье, третья — в глуши Уэльса, четвертая — чуть ли не на Оркнейских островах.

Лисса застыла, не в силах оторвать взгляд от этой жуткой картины. Шесть. Мерлин милостивый! Шесть крестражей! У Тома Реддла было шесть крестражей! Нет, ну, технически-то, конечно, пять — все-таки дневников было два, и девушка не очень понимала: будет ли для Реддла из этой реальности актуальным крестражем вторая черная тетрадь, — та, которую она сама принесла из неслучившегося прошлого-будущего — или все же нет? В любом случае, это было за гранью разумного! Душа, разорванная на шесть частей… Он был не просто опасен. Он был ходячим кошмаром, пародией на жизнь.

«Или… или это не все его? — мелькнула спасительная, но не менее ужасная мысль. — Может, часть из них принадлежит кому-то еще? Другому темному магу?»

Но это мало что меняло. Пожалуй, так было даже хуже. Лисса ранее была свято убеждена, что охотится на одного монстра — Тома Реддла. Но что, если их несколько? Что если помимо него существует другой, еще более безрассудный или могущественный темный маг, тоже создавший крестражи? Неужели помимо Реддла, существовала еще как минимум одна угроза сопоставимого масштаба? Или… или она с самого начала ошибалась в своих предположениях? Мысли путались, создавая хаос в голове.

Однако факт оставался фактом: ритуал сработал. Он нашел крестражи. И один из них был здесь, в Хогвартсе, прямо под носом у Дамблдора. Что бы это могло быть? И главное — где?

«Время!» — внезапно вспомнила Пруэтт.

Она взглянула на часы и ахнула: было уже пятнадцать минут седьмого! Скоро начнет светать, Приннгл отправится совершать утренний обход. Здесь нельзя было оставаться ни секунды.

Дрожащими от адреналина руками она сложила карту, которая послушно сжалась обратно в размер страницы. Книгу с ритуалом она сунула в укромную нишу на полке, запомнив ее расположение. Погасив светильники, Лисса пулей вылетела из Запретной секции, едва помня себя от переполнявших чувств — ликования, ужаса и жгучего желания немедленно поделиться открытием. Ей нужно было в спальню, к сквозному зеркалу! Сейчас же!

Споро наложив обратно заклинания на дверь Запретной секции, Пруэтт повернулась к выходу и… застыла в неверии. Сердце ее, еще секунду назад бешено колотившееся от торжества, пропустило удар. Девушка была не в силах пошевелиться и так и стояла, сжимая в руках карту и не отводя взгляда от фигуры, небрежно прислонившейся к косяку двери, ведущей из главного зала библиотеки в коридор.

Артур Уизли. Он стоял там, в полумраке, освещенный лишь предрассветным сизым светом, льющимся из высоких стрельчатых окон. Он не выглядел уставшим или заспанным. Напротив, его поза была расслабленной, а на лице играла легкая, почти нежная улыбка. В длинных пальцах он лениво крутил свою палочку, словно дирижируя невидимым оркестром. Самым страшным же был его взгляд — пристальный, знающий, устремленный прямо на нее, только что вышедшую из Запретной секции.

Ледяная волна ужаса окатила девушку с головы до ног. Отчисление. Слово прозвучало в сознании оглушительным гонгом. Все ее планы, стремления, надежды, — все рухнуло бы в одночасье.

— Здравствуй, Молли, — произнес Артур тихо, и в голосе его прозвучал ласковый укор. — Удачная ночь для чтения? Нашла ли ты наконец то, что так долго искала?

Лисса почувствовала, как по спине бегут мурашки. Он не просто случайно увидел ее сейчас. Он знал. Он наблюдал.

— Уизли, — ее собственный голос показался девушке хриплым и неестественно громким в гробовой тишине библиотеки. — Что ты здесь делаешь?

— О, так, проходил мимо, — он сделал легкий, ничего не значащий жест палочкой. — Решил убедиться, что все в порядке.

— Спасибо за заботу, — сквозь зубы процедила Лисса, пытаясь взять себя в руки. Ее мозг лихорадочно искал выход. Обливиэйт! Стереть ему память. Это было рискованно, он мог успеть защититься, но выбора не было. Она незаметно перехватила палочку боевым хватом. — Все в порядке. Теперь можешь идти. Я справлюсь сама.

Его улыбка не дрогнула, но в глазах что-то изменилось — появилась та самая безуминка, о которой предупреждал Стэнли.

— Нет-нет-нет, Молли, погоди, — он мягко качнул головой, сделал небольшой шаг вперед, и Лисса невольно отступила к запертой двери. — Я чувствую твое смятение. И хочу предостеречь от необдуманных поступков. Видишь ли, это далеко не первый раз, когда я вижу, как ты сюда наведываешься. Довольно рискованно, не находишь? Особенно с новыми правилами директора Дамблдора.

В его тоне не было угрозы. Была какая-то отеческая, почти болезненная забота.

— Я долго думал, что с этим делать, — продолжил Артур, и его взгляд судорожно блуждал по лицу девушки. — И, знаешь, я понял, что не могу позволить тебе так рисковать. Ты можешь навлечь на себя большую беду. И кстати… я подстраховался.

Лисса почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног.

— Что… что это значит? — выдавила она.

— Это значит, дорогая, что я понимаю: ты сейчас можешь подумать о чем-то… радикальном, — ответил Уизли, и голос его был бархатным, убеждающим. — О том, чтобы пытаться меня оглушить или… скажем, стереть мне память. Поверь, я тебя понимаю. Страх — плохой советчик. Но, к сожалению, это будет пустой тратой сил, — он произнес это так, будто читал ее самые потаенные мысли. — Видишь ли, мои воспоминания об этой и предыдущих ночах уже находятся в надежном месте. И если я до семи утра — ты же помнишь, что в это время старый Прингл начинает свой обход? — не отменю отправку, они будут доставлены прямиком на стол директору Дамблдору.

Пруэтт мысленно просчитывала варианты и понимала, что она проиграла. Он все продумал! Любая попытка сопротивления сейчас привела бы к немедленному краху. Если Артур Уизли поднимет шум, ее не только отчислят, но и отберут карту, на которой нанесено месторасположение крестражей. И, конечно же, достать из Запретной секции книгу, чтобы повторить ритуал, она тоже больше не сможет! Уизли настороже, ожидает нападения. Уйти тихо, даже понимая, что Дамблдор в любом случае обо всем узнает, не выйдет! Она была в ловушке. Артур загнал ее в угол, при этом смотря на нее с таким выражением, будто спасал от самой себя. Это было самое жуткое — эта смесь шантажа и мнимой заботы.

— Зачем? — спросила Лисса, глядя на парня с недоумением, бессильной яростью и отвращением. — Зачем ты это делаешь, Уизли? Что тебе нужно?

Артур Уизли сделал шаг вперед. Его лицо осветилось странным, почти экстатическим внутренним светом.

— Разве не очевидно? — спросил он. — Мне нужна ты.

Слова повисли в предрассветной тишине библиотеки. Они были настолько смехотворно нелепыми, что Лиссе казалось, будто она спит и видит дурной сон. Пруэтт стояла, окаменев, недоверчиво глядя на Артура. Оцепенение, впрочем, длилось недолго. Его сменила волна такого чистого, беспримесного негодования, что девушка едва не задохнулась. Палочка в ее руке дрогнула, и она сделала резкий шаг вперед.

— Ты вообще в своем уме, Уизли?! — ее голос был полон яда. — Очухайся! С чего ты взял, что я… что это вообще…

Артур не отступил. Напротив, его лицо озарила странная, просветленная улыбка. Он тоже держал палочку наготове, но не нападал, а скорее был готов защищаться.

— Подожди, Молли, подожди! — заговорил он быстро и сбивчиво. — Ты не так поняла! Я не о… не о том! Я говорю о серьезных намерениях! Я хочу на тебе жениться!

От этих слов Лиссу чуть не вывернуло наизнанку. Воспоминания о неслучившемся прошлом-будущем, о долгих годах, прожитых с этим человеком в бедности и борьбе с проклятием, без какой-либо помощи или хотя бы понимания с его стороны, нахлынули на нее с такой силой, что в глазах потемнело. Нет. Только не это. Снова? Никогда!

— Чего? — выдохнула она, и в голосе ее слышались уже не только гнев, но и отвращение. — Ты сейчас, шантажируя меня отчислением, которое закроет мне двери ко всем мастерам и лишит любых дальнейших перспектив, пытаешься сделать мне предложение? Ты вообще понимаешь, что говоришь?!

— Нет, нет, послушай! Я же не дурак, я же все вижу! — настаивал Артур. — Я замечал твои взгляды! Последние недели… ты постоянно на меня смотришь. Я знаю, ты тоже ко мне неравнодушна! Но я все понимаю! Это твои родители, твои братья… они тебе запретили, да? Они тебя запугали, наговорили про меня? Но ты-то, ты-то ведь понимаешь, что мы предназначены друг для друга!

Лисса Пруэтт слушала, и гнев медленно сменялся леденящим душу осознанием. Стэнли был прав. Этот человек жил в собственной реальности, где любое ее случайное движение он интерпретировал как знак страстной взаимности. Каждый ее настороженный, полный неприязни взгляд, который она бросала на него, он интерпретировал как знак тайной симпатии. Каждая ее попытка держать дистанцию в его воспаленном сознании превращалась в вынужденную игру, навязанную волей злобной родни. Он не слышал ее «нет». Он его отрицал, заменяя удобной для себя фантазией.

— Я буду тебе хорошим мужем, — продолжал Уизли, и в его голосе зазвучали умоляющие нотки. — Я все устрою! Я знаю, я сейчас не самый выгодный жених для Пруэттов, но я все исправлю! Мы поженимся, и твои родители меня примут, увидев, как я о тебе забочусь! И… и я могу тебе помочь! — он с жаром указал на дверь Запретной секции. — В том, что ты ищешь! Вместе мы справимся!

Мысль о том, что Артур Уизли может быть как-то вовлечен в охоту за крестражами, была настолько чудовищно абсурдной, что у Лиссы вырвался короткий, истерический смешок. Но именно этот смешок, видимо, он счел за смущенное одобрение.

«Время. У меня нет времени», — судорожно обдумывала ситуацию Лисса.

С каждой минутой рос риск, что Прингл, мучающийся бессонницей Дамблдор или просто какой-то случайный профессор или студент появится у библиотеки. Карта с обозначением шести крестражей жгла карман — первые и такие важные результаты! Долохов пропал, братья пока ничего не нашли в своей Сорбонне. Ей нужно было срочно связаться с Мюриэль, а этот… этот сумасшедший стоял на ее пути!

Мысли закрутились с лихорадочной скоростью. В конце концов, обещать — не значит жениться. Сейчас нужно было просто успокоить Уизли, усыпить его бдительность.

«А там… там разберемся. Тетушка сильный менталист. Она что-нибудь придумает. Сотрет память, внушит что-нибудь. Или… или мы найдем другой способ заставить его молчать. Главное — не дать ему все испортить сейчас».

Пруэтт медленно выдохнула и опустила палочку, хотя и не убрала вовсе. Выражение ее лица смягчилось, став неопределенным.

— Хорошо, — кивнула она. — Хорошо, Артур. Да, ты во всем прав, ты сделал правильные выводы. Я согласна на твое предложение. И раз уж мы во всем разобрались, то давай уже уйдем отсюда.

Артур просиял.

— Я знал, что я не ошибаюсь! Обещаю, ты не пожалеешь! Конечно, пойдем. Только вначале… Поклянись магически! Непреложный Обет! Не думай, я не то, чтобы не доверяю тебе, но я знаю твою семью.

Лисса скрипнула зубами: просто заболтать его не удалось.

— Ладно, — немного подумав сказала она. — Только тогда и ты принесешь клятвы.

— Какие? Я на все согласен!

— Я поклянусь… что выйду за тебя замуж. Ты — что передашь мне все воспоминания о моих посещениях Запретной секции, и что там у тебя еще есть, как только мы вернемся в гостиную, и никогда и никому ни словом, ни намеком не обмолвишься об этом.

Артур Уизли не раздумывал и секунды, по его лицу разлилось блаженство. Это было именно то, чего он хотел.

— Да! Конечно! Я согласен!

— Я, Моллиссия Вирджиния Пруэтт, клянусь своей магией, что даю согласие вступить в брак с Артуром Уизли, — произнесла Лисса, когда они с Артуром взялись за руки для скрепления Обета.

— Свидетельствую! — радостно подтвердил Уизли, махнув палочкой и быстро и восторженно выпалил свою часть клятвы.

«Удивительно! — подумала девушка. — Он даже не заметил, что я не оговорила никаких своих сроков, да и в целом просто высказала согласие, не более того. Хотя… магия и такое словоблудие может воспринять неоднозначно. Нужно узнать у семьи, как снять с себя эту дрянь!»

Обратный путь в гостиную Гриффиндора стал для Пруэтт сущим адом. Артур не умолкал ни на секунду, сбивчиво и восторженно описывая их будущую жизнь — дом, детей, свои проекты, которые он обязательно реализует. Лисса молчала, изредка кивая, ее разум был занят совсем другим.

В гостиной Гриффиндора, у подножия лестницы, ведущей в спальни, она остановилась.

— Я подожду здесь. Принеси свой компромат, которым ты меня шантажировал.

Артур Уизли кивнул и пулей взлетел вверх по лестнице. Вернулся он так же быстро, сжимая в руке пару небольших хрустальных флаконов, в которых переливался серебристый туман.

— Все здесь, — произнес он. — Я… я так счастлив, Молли.

Лисса взяла флаконы и сунула в карман мантии, не глядя.

— Мне нужно отдохнуть.

Она развернулась и ушла на женскую половину, спиной чувствуя его восторженный взгляд. Дверь спальни закрылась за ней с тихим щелчком.

Устроившись на кровати, девушка дрожащими руками достала сквозное зеркало. Изображение проступило почти мгновенно. Мюриэль, вопреки раннему часу, выглядела бодрой и собранной.

— Лисса? Дорогая, что случилось? Ты бледная как полотно!

— Тетя, слушай, у нас прорыв, — Пруэтт говорила быстро, почти не переводя дух. — Я нашла ритуал. Не совсем тот, что мы искали, но рабочий! Я провела его. У меня есть карта… На ней крестражи. И их, тетя… их шесть.

— Шесть? — удивилась Мюриэль. — Мерлин… Это же…

— Я знаю! — перебила ее Лисса. — Но это еще не все. Нужно встретиться. Срочно.

— Это прекрасно! Наши желания совпадают! — воскликнула тетушка и довольно улыбнулась. — Гидеон и Фабиан вернулись ночью из Сорбонны! Они тоже кое-что отыскали. Не то, что ты, но, возможно, ваши ритуалы можно будет совместить. Встретимся в Хогсмиде. Сегодня. Собирайся, завтракай, я обо всем договорюсь и сообщу, где именно и во сколько мы будем тебя ждать.

— Хорошо. Я буду на связи, — кивнула Лисса.

Изображение погасло. Пруэтт опустила зеркало и, устроившись на кровати поудобнее, прямо как есть, в одежде, прикрыла глаза — пару часов, оставшихся до завтрака, можно было и поспать.

* * *

Лисса, закутавшись в теплую мантию, шла по знакомой улочке, выискивая взглядом нужный дом. Поскольку каникулы были в самом разгаре, деревушка была не так многолюдна, как в учебное время, когда студентов выпускали на выходные за пределы замка, но все же и не пустовала. Изредка девушка встречала знакомые лица, а один раз даже была вынуждена остановиться и переброситься парой слов с шедшей ей навстречу мадам Розмертой.

Дом, который сняли Пруэтты, оказался уютным двухэтажным коттеджем с резными ставнями, одним из тех, что обычно арендовали приезжие мастера для занятий с личными учениками. Дверь открылась, едва она подняла руку, чтобы постучать.

— Лисс!

Первым на нее набросился Фабиан, подхватил на руки и закрутил, словно она была не семнадцатилетней выпускницей, а маленькой девочкой.

— Отпусти, дурак, задушишь! — рассмеялась она, пытаясь вырваться.

— Дайте же и мне сестренку поприветствовать! — с преувеличенной обидой в голосе протянул Гидеон и, отпихнув брата, крепко обнял Лиссу, прижав к себе. — Выглядишь уставшей, птенчик. Мы тебя совсем замучили?

Прямо в прихожей обнаружился и Дугал Пруэтт.

— Дочка, — он просто раскрыл объятия, и Лисса прильнула к его груди, на секунду закрыв глаза.

— Хватит душить ребенка, — раздался немного язвительный голос Мюриэль. Тетка стояла в комнате у камина, в котором весело потрескивали поленья, и оценивающе посмотрела на племянницу, стоило той подойти ближе. — Выглядишь неважно, девочка. Надеюсь, ты хотя бы немного поспала после своих ночных подвигов?

Девушка кивнула, стараясь сохранять беззаботное выражение лица.

— Немного, — коротко ответила она, встречая пронзительный взгляд тетки и думая о том, когда бы рассказать семье о проблеме с именем Артур Уизли.

«Сейчас не время, — решила наконец Пруэтт. — Позже. Сначала дело».

Как будто угадав ее мысли, Дугал хлопнул в ладоши.

— Что ж, нежности нежностями, но, полагаю, мы собрались здесь не только для этого. Дочка, ты говорила о прорыве.

Все устроились в гостиной, и Лисса развернула на большом дубовом столе свою карту. Шесть светящихся точек по-прежнему мерцали на пергаменте.

— Шесть, — мрачно констатировал Дугал, вглядываясь в отметки. — Это не укладывается в голове. Ни один разумный маг не способен так надругаться над собственной душой.

— Если он вообще ее имел к началу процесса, — язвительно заметила Мюриэль.

— Возможно ли, — высказала свою мысль девушка, — что эти крестражи принадлежат разным людям?

— Вполне, — кивнул Дугал, а Мюриэль добавила: — Я склонна согласиться с тобой, дорогая. Шесть крестражей для одного человека — это явно перебор.

— И вот тут нам помогут наши находки, — вступил в разговор Гидеон. Он достал из сумки старый, потрепанный свиток. — В Сорбонне мы наткнулись на один очень любопытный трактат. Очень древний, еще со времен, когда крестражи не были такой уж запретной темой, и некоторые маги увлекались их созданием, не ведая о последствиях.

— Потом, когда пришлось чистить авгиевы конюшни, — подхватил Фабиан, — возникла проблема: как определить, кому принадлежат найденные крестражи? Особенно если их несколько, и они от разных создателей. Этот ритуал как раз и был создан для такой сортировки. Он не покажет имен, но разделит крестражи по… скажем так, по «магическому почерку» создателя.

Взгляды всех присутствующих встретились. Логика была безупречной. Если шесть крестражей принадлежат шести разным безумцам — это один, пусть и пугающий, расклад. Если все шестеро — одному… это был уже апокалипсис.

— Лисса начинала первый ритуал, — решительно сказала Мюриэль. — Пусть она же проводит и второй. Менять ведущего в середине процесса — лишний и неоправданный риск.

— Мы с Мюриэль и мальчишками подпитаем тебя силой, — добавил Дугал Пруэтт, ободряюще кивнув дочери.

Девушка быстро ознакомилась с текстом из свитка. Ритуал был действительно простым в исполнении, но требовал значительных затрат энергии. Он заключался в наложении второго, диагностического, слоя магии на уже существующую карту-основу.

Все встали у стола, и Лисса прижала ладони к карте, снова ощущая под пальцами шероховатость пергамента и слабую пульсацию магии в точках. Дугал, Мюриэль, Гидеон и Фабиан положили руки ей на плечи, и Пруэтт почувствовала, как через нее хлынула мощная, теплая волна их объединенной силы.

Нашептывая древние слова из свитка и вкладывая в них свою силу и волю, Лисса ощутила, как карта под ее руками вздрогнула. Светящиеся точки замерцали, а затем начали менять цвет. Одна из них, та самая, что находилась в Хогвартсе или его окрестностях, вспыхнула холодным, серебристо-синим огоньком, сияя как одинокий маяк в ночи.

Остальные пять точек — в Пруэтт-холле, в Лондоне, в Уэльсе, у побережья и на севере — синхронно залились зловещим, ядовито-зеленым светом.

В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Лиссы.

— Пять… — тихо сказала Мюриэль. — Пять крестражей у одного человека.

Все взгляды устремились на точку в Пруэтт-холле, где находился дневник Тома Реддла. Точка светилась зеленым.

— Пять, — задумчиво повторил Дугал. — Выходит, Том Реддл уже почти и не человек.

Гидеон присвистнул.

— Ну и монстра мы нашли. И как теперь отыскать его крестражи? Точки на карте — это хорошо, конечно, но надо бы как-то поконкретнее.

— А синий? — обратила внимание Мюриэль, тыча палочкой в одинокий огонек у Хогвартса. — Чей? Есть еще маг, с одним-единственным крестражем. Кто бы это мог быть?

— Неизвестный игрок, — мрачно резюмировал Дугал.

— И если этот крестраж в Хогвартсе, мы его можем искать до скончания времен, — добавил Фабиан. — Вон, тут за века даже Тайную комнату Слизерина никто найти не смог, а это, между прочим, аж целая комната, а не какой-то небольшой предмет! О, кстати! А вдруг это крестраж Слизерина и есть, и он в Тайной комнате?

Все недоуменно переглянулись. Такой вариант тоже был вполне реальным.

— Мы хотя бы знаем, за кем охотимся в первую очередь, — прагматично заметила Лисса, с трудом отрывая руки от карты. — Том Реддл сейчас всяко поопасней будет.

В этот момент в оконное стекло с настойчивым стуком постучала серая сова. Фабиан запустил птицу в комнату, и она, сделав круг, деловито опустилась прямо перед Дугалом Пруэттом, протягивая ему лапку с привязанным к ней письмом.

Дугал сломал печать, пробежал глазами по тексту, и его лицо просветлело.

— От Долохова, — объявил он. — Жив-здоров, мерзавец! Оповещает, что вернулся в Британию.

— Слава Мерлину, — проворчал Гидеон. — А мы уж думали, он сгинул.

— Наконец-то! — Мюриэль с облегчением выдохнула, но тут же нахмурилась. — Хотя мог бы и предупредить, что куда-то собирается! Мы ведь предполагали, что его Реддл вычислил и устранил!

— Он пишет, что нашел то, что мы искали, — продолжал Дугал, читая письмо. — Предлагает встретиться в ближайшее время.

После шока от известия о пяти крестражах Реддла и загадочном шестом крестраже неизвестного, весть о возвращении Долохова и его находке была как глоток свежего воздуха. Антонин не подвел. Возможно, его открытие станет тем самым ключом, которого им не хватало.

Лисса решила, что момент настал: пока все были настроены благодушно, нужно было рассказать.

— Папа, тетя, Гидеон, Фабиан… — начала она, и все взгляды устремились на нее. — Есть еще кое-что. Тут у меня возникла одна небольшая проблема.

Она глубоко вздохнула, собираясь с духом.

— Вы помните Артура Уизли?

— Этого рыжего зануду? — фыркнул Гидеон. — Еще бы.

— Стэнли Линч, мой однокурсник, предупреждал меня. Говорил, что у Уизли… нездоровая фиксация на мне. Что он следит, ведет дневник, выстраивает в голове какую-то свою реальность, где мы с ним… — она с отвращением поморщилась, — где у нас роман.

Лисса коротко пересказала родным беседу со Стэнли Линчем и описала события последних недель, когда стала подмечать то, о чем ей говорил сосед Уизли по комнате. Остановилась она лишь дойдя до событий сегодняшнего дня, взяв небольшую паузу.

— Я же говорила! Надо было его прибить еще в Косом переулке, когда он посмел к тебе приставать! Паразит! — фыркнула Мюриэль, воспользовавшись заминкой.

— Так вот, — продолжила свой рассказ девушка. — Он выследил меня сегодня утром, когда я выходила из Запретной секции. Поймал с поличным.

Мюриэль прищурилась.

— Он шантажировал меня, — выдохнула Лисса. — Угрожал немедленно отправить воспоминания Дамблдору, если я не соглашусь на его условия. У меня не было выбора. Мне нужно было выиграть время, чтобы передать вам карту. Чтобы все это… — она махнула рукой в сторону стола, — не пошло прахом. Я была вынуждена дать Непреложный Обет.

Гидеон с силой ударил кулаком по столу.

— Да я его…! Совсем охренел, гаденыш!

— Шантажировать Пруэтт? — поддержал брата Фабиан. — У него крыша поехала окончательно!

Дугал Пруэтт медленно перевел тяжелый, холодный взгляд с дочери на сыновей.

— Я же отправлял вас с ним поговорить после прошлого инцидента. Вы сказали, что он все понял.

Братья переглянулись.

— Мы думали, что он все понял, — пожал плечами Гидеон. — Но, видимо, недопонял. Ничего, отец. Это поправимо.

— Ты поступила абсолютно правильно, дочка, — Дугал снова посмотрел на Лиссу. — В твоей ситуации любая агрессия привела бы к катастрофе. Ты мыслила как стратег, а не как импульсивный ребенок. Молодец. А теперь расскажи, в чем конкретно ты поклялась?

— Он отчаянно хотел жениться на мне. Я предложила обмен клятвами, чтобы ему было нечем меня шантажировать. Он… он был так ослеплен, что согласился, не вдаваясь в детали. Я поклялась: «Я, Моллиссия Вирджиния Пруэтт, клянусь своей магией, что даю согласие вступить в брак с Артуром Уизли».

В комнате на секунду воцарилась тишина, а затем Мюриэль захохотала.

— И все? — уточнила она, отдышавшись. — Ты поклялась… дать согласие? Не «выйти замуж через месяц», не «стать его женой», а просто «дать согласие»? Дорогая, да он идиот! Ты же ему по сути ничего и не пообещала!

— Действительно, ерунда какая-то, — мрачно согласился Дугал, потирая переносицу. — Ни сроков, ни конкретики. Никаких обязательств по исполнению. Но… — он взглянул на дочь с беспокойством, — это все равно Непреложный Обет. Даже такой, убогий. И он будет висеть на тебе. Магия может подталкивать тебя к выполнению духа соглашения, а не буквы. Когда ты в будущем захочешь выйти замуж по-настоящему, за достойного человека, этот Обет может создать… помехи. Они потому и называются Непреложными.

— И действуют такие Обеты до смерти одного из участников. Иногда и дольше, если так задумано, но не в твоем случае, — добавила Мюриэль, и ее взгляд стал жестким. — Хотя, есть вариант что этот Уизли сам откажется от твоей части соглашения и снимет Обет.

Дугал Пруэтт вопросительно посмотрел на сыновей. Гидеон и Фабиан переглянулись и синхронно кивнули.

— Разберемся, — тихо, но отчетливо сказал Гидеон.

— Решим проблему, — подтвердил Фабиан.