Гарри Поттер: Тени предков (джен)

Поздний вечер первого сентября в Шотландии встречал первокурсников не просто прохладой, а уже настоящей, влажной свежестью, пахнущей хвоей, мхом и далёким снегом с вершин. Толпа детей, сбившись в беспокойное стадо, медленно двигалась от освещённой платформы вниз по тропинке, терявшейся в береговой темноте. Над ними, разгоняя последние облака, плыла полная, почти круглая луна. Её холодный, серебристый свет заливал всё вокруг, превращая гальку под ногами в россыпь тусклого зеркального бисера, а тени от скал делая густыми и чернильными. Гарри шёл в потоке, чувствуя на спине чей-то пристальный взгляд, будто оставленный профессором на перроне. Его шаги были твёрдыми, но внутри всё пело от напряжения, смешанного с непонятным, щемящим восторгом. Воздух здесь был другим — густым, прохладным, пахнущим влажным камнем и чем-то незнакомым, сладковато-травянистым. Это был запах магии, и он впивался в лёгкие острее, чем любой запах из его прошлой жизни.

Впереди, у самой воды, чёрным силуэтом на фоне лунной дорожки маячила огромная фигура в грубом плаще.

— По четыре человека в лодку! Живее! — раздался раскатистый, тёплый голос, и Гарри почувствовал странный, щемящий толчок в памяти. Не лицо, ни образ — лишь сам звук этого голоса отозвался где-то в самых потаённых уголках сознания. "Где я это слышал?" — мелькнуло в голове. Глухой, доносящийся сквозь преграду, но такой же мощный и… в тот раз, казалось, исполненный какой-то важности. Но где и когда — вспомнить было невозможно. Мысль споткнулась о стену, оставив лишь смутное ощущение беспокойства и тихую досаду.

У причала, на сырой гальке, уже высилась аккуратная гора вещей — потрёпанные чемоданы, клетки с сонными совами, картонные коробки.

— Все свои вещи — чемоданы, сумки — сюда! — пробасил великан, обводя груду широким взмахом руки. — Не волнуйтесь, всё само в ваши спальни попадёт. Директор распорядился!

Гарри на миг заколебался, сжимая в руке лямку своего рюкзака. Этот надёжный товарищ, выбранный с такой тщательностью, был теперь чуть ли не единственной опорой в этом новом мире. "Расставаться с ним, даже ненадолго, — безрассудство", — пронеслось в сознании. Но вокруг другие дети уже складывали свои вещи, и он, подавив мгновенный порыв протеста, присоединился к ним, бережно поставив чёрный рюкзак на камень. Пряча его среди других сумок, он заметил движение. Из-за большого валуна, подчёркнуто чёрного в лунном свете, выскользнуло маленькое, сгорбленное существо с огромными, как лопухи, ушами и длинными цепкими пальцами. Оно щёлкнуло ими, и над грудой вещей повисла серебристая, переливающаяся дымка, будто сама луна опустила на берег кусочек своего сияющего покрывала. Когда дымка рассеялась, берег был пуст. Гарри моргнул, впечатлённый. Никаких взмахов палочек, никаких громких слов — просто щелчок, и дело сделано. Так начиналась новая реальность.

Тёмное озеро лежало перед ними бездонным зеркалом, вбирая в себя и бездонное небо, и холодный лик луны, и россыпи звёзд. Отражение светила качалось на лёгкой зыби, растягиваясь в колышущийся столб света. Лодки, похожие на скорлупки, тихо скользили по этой светящейся дорожке, не оставляя почти никакого следа, лишь слегка морщиня её гладь. Гарри устроился у носа, забыв на миг о прошлом и будущем, подавленный безмолвным величием открывавшегося зрелища. Он никогда не видел ничего подобного. Замок, выраставший из самой скалы, казался не просто большим — он был бесконечным. Башни терялись в ночном небе, их шпили, казалось, царапали само звёздное полотно. Окна горели сотнями золотых, тёплых огоньков — таким приветливым и живым контрастом холодному серебру луны. Они отражались в неподвижной глади озера, и теперь уже невозможно было понять, где заканчивалось каменное небо и начиналось водное, где был настоящий замок, а где его двойник, утонувший в тёмной воде. Это было прекрасно. Пугающе, непостижимо прекрасно. В его груди, сжатой годами жизни в тесноте, что-то дрогнуло и расправилось, как спина после долгой сутулости. Он даже не заметил, как задержал дыхание, а в глазах выступили предательские слёзы от этого внезапного напора красоты. Ветер, игравший складками мантий, принёс с собой сложный запах — сырость озёрной глубины, смешанную с горьковатым ароматом водорослей и свежестью ночного воздуха с холмов. А под всем этим угадывалось ещё что-то — неуловимо древнее, напоминающее пыль на страницах книг, которые никто не открывал сто лет. Гарри вдыхал полной грудью, и каждый глоток казался очищением. Здесь не пахло пыльным чуланом, затхлостью и страхом. Здесь пахло тайной. И в его душе, поверх робости и расчёта, зазвучала тихая, чистая нота надежды. Лодка плыла сама собой, послушная невидимой силе. Он опустил ладонь за борт, позволив кончикам пальцев коснуться воды. Она была ледяной, живой, и от неё шла лёгкая, почти магическая вибрация, бегущая вверх по руке. В глубине, далеко-далеко внизу, там, куда не достигал лунный свет, мелькнуло смутное движение — что-то огромное и тёмное плавно прошло в толще, и на поверхности вздулись медленные, ленивые круги, разрывая серебряный путь луны. Рядом с Гарри девочка тихо ахнула и отпрянула. Гарри не испугался. Напротив, его охватил странный восторг. Он заворожённо смотрел, как круги расходились, нарушая идеальное отражение замка. Даже в самой глубине этого места кипела жизнь, скрытая от глаз. Это было страшно, но и невероятно. Мир Дурслей был плоским и предсказуемым в своей жестокости. Этот мир был бездонным, загадочным и полным скрытых сил. "Я хочу их понять", — внезапно и ясно подумал он.

— Держитесь вместе, не раскачивайтесь! — прогремел с головной лодки тот самый грудной голос, и этот звук снова заставил Гарри внутренне вздрогнуть. Он обернулся, стараясь разглядеть в сгущающихся сумерках фигуру великана. Тот был огромен, как гора в потрёпанном плаще, и от него веяло такой же простой, первозданной силой. Воспоминание упрямо не приходило, оставляя лишь смутное и тёплое чувство, как отголосок чего-то утраченного, какой-то забытой безопасности. Он отвернулся, сконфуженный этой внезапной тоской по чему-то, чего, казалось, у него никогда не было, и сжал кулаки. Нет. Здесь не место для слабости.

— Смотрите! — уже в который раз воскликнула девочка, сидевшая напротив, и указала пальцем куда-то вверх, на одну из башен.

Гарри поднял голову. Над самой высокой башней, из щели между зубцами, выпорхнула стая птиц — не сов, а каких-то длиннохвостых, сияющих в лунном свете существ, словно вырезанных из перламутра и тёмного шёлка. Они сделали в воздухе сложный вираж, сверкнули, будто сделанные из чистого лунного света, и бесшумно растворились в чёрных арках окон библиотечного крыла. "Какая красота…" — успел подумать он, и сердце ёкнуло от восторга. Это была другая магия. Не та, что взрывает чашки от злости, а живая, органичная, часть самого этого места. Она витала в воздухе, плескалась в воде, дышала в камнях. Она была в этом ночном ветре и в свете луны. И он, Гарри Поттер, сейчас плыл прямо в её сердце. Ощущение было настолько всепоглощающим, что на мгновение он забыл и про решение быть сильным, и про холодную решимость. Он был просто мальчиком, одиннадцатилетним ребёнком, который впервые в жизни видел чудо, и это чудо было настолько огромным, что заслоняло всё остальное. Настоящее, огромное, осязаемое чудо. В его глазах, широко раскрытых от изумления, отражались и огни Хогвартса, и бледный лик луны, и в них не было ничего, кроме чистого, немого, почти болезненного восторга.

Лодка мягко толкнулась о что-то деревянное, и это прикосновение вернуло его к реальности. Путешествие окончилось так же внезапно, как и началось. Они причалили к скрытой в тени скалы пристани, залитой теперь не только неровным светом факелов, но и прямыми лучами луны, пробивавшимися меж высоких скал. Великан, тот самый со знакомым голосом, помогал всем выходить, беря некоторых за локоть своей ладонью, размером с лопату. Его лицо, освещённое снизу огнём, казалось добрым и немного усталым.

— Живей, живей, почти прибыли! — ободряюще говорил он, и его голос снова вызвал в Гарри тот же странный, тёплый отклик, на этот раз смешанный с искрой благодарности за это невероятное путешествие.

Гарри выбрался на камни, чувствуя, как под ногами снова твёрдая, надёжная земля. Ноги немного дрожали — и от холода, пробирающего под мантию, и от переполнявших его эмоций, которые никак не могли улечься. Он оглянулся на озеро в последний раз. Отражённый замок теперь колыхался на воде, разбитый на тысячи золотых и серебряных осколков их неловкими движениями. Было почти жаль нарушать эту картину, оставлять её позади. Он стоял, не в силах оторвать взгляд, пока кто-то сзади нетерпеливо не подтолкнул его вперёд, к узкой, вырубленной в скале лестнице, тонувшей в глубокой тени.

Подъём был крутым и трудным. Камень под руками был шершавым, мокрым от ночной сырости и брызг. Дыхание сбивалось, в груди постукивало. С каждым шагом Хогвартс вырастал перед ним всё больше, заслоняя собой сначала полосу звёздного неба, а потом и саму луну. Теперь он видел не просто громаду, а детали: резные деревянные двери, огромные, тёмные, с тяжёлыми железными накладками в виде переплетённых змей и гордых львов. Они были закрыты, но из-под них широкими тёплыми веерами струился свет и доносился нарастающий гул — смешанный гомон сотен голосов, звон посуды, далёкие взрывы смеха. Звук жизни. Той самой, полной, шумной, кипучей жизни, которая била ключом там, за стенами, и в которую ему сейчас предстояло влиться. Его собственное одинокое существование в чулане казалось теперь немым и бесцветным сном. Внезапный страх, острый и совсем детский, сжал его горло ледяной рукой. "А если не справлюсь? А если все увидят? Увидят, что я не такой, как они? Что я фальшивка? Что я всего лишь Гарри из чулана, не знающий своих правил, не умеющий ничего, кроме как выживать?" — застучало в висках в такт бешено колотящемуся сердцу. Он замер на ступеньке, чувствуя, как ладони становятся липкими, а в ушах шумит кровь. И тогда он снова посмотрел вверх. На громаду замка, на сияющие окна, на звёзды над башнями. Он вспомнил не стратегию, не план. Он вспомнил вид с озера. Это величие, эта красота, это живое, дышащее чудо — они были реальны. Они ждали его. Не кого-то другого. Его. Здесь, в этих древних стенах, он мог наконец узнать, почему чашки разбиваются, когда он злится. Почему змеи ему что-то шепчут. Почему он всегда чувствовал себя не в своей тарелке. Здесь были ответы. И ради них, ради этой возможности понять себя, стоило перебороть любой, даже самый животный страх. Он сделал глубокий вдох, вбирая в себя ночной воздух, смешанный с запахом камня и далёкого пира. Он выпрямил спину, ощутив, как напрягаются долго бездействовавшие мышцы. Плечи, привыкшие съёживаться от ожидания удара, расправились под грубой тканью мантии с непривычной, новой уверенностью. Да, он был мальчиком. Испуганным, неопытным, полным сомнений. Но он был тем самым мальчиком, которого этот замок, казалось, звал к себе своим светом и своей тайной. Он это чувствовал теперь не смутно, а ясно, каждой клеточкой своего уставшего, но готового к бою существа.

Лёгкий толчок в спину — и Гарри Поттер переступил заветный порог. В тот же миг его ошеломила лавина ощущений: ослепительный поток золотого света, оглушительный, многоголосый гул, вихрь аппетитных ароматов — жареного мяса, сладкой выпечки, свежего хлеба и тёплого древесного воска. На мгновение забылись все расчёты. Он стоял, впитывая это буйство жизни, и где-то в самой глубине, под слоем страха и решимости, дрогнуло и расправилось что-то давно забытое. Казалось, замок не просто принимал его, а наконец-то отвечал на безмолвный вопрос, который Гарри носил в себе все эти годы. Двери, словно уловив эту внутреннюю перемену, медленно распахнулись. Их древний скрип прозвучал как торжественный аккорд. Гарри на секунду зажмурился, ослеплённый. Когда веки поднялись, дыхание перехватило. Страх и холодный расчёт отступили, уступив место чистому, немому изумлению. Перед ним раскрылась невероятная картина. В воздухе парили тысячи свечей, напоминая застывший золотой дождь. Потолок превращался в живое небо: по нему скользили созвездия, рисуя неведомые узоры. Четыре длинных стола ломились от яств, а вокруг — море лиц, бесконечное и пёстрое. Это был иной мир. Неизведанный, громогласный, необъятный. Он пугал и одновременно завораживал, сулил загадки, испытания и невиданные возможности. Он был здесь. Порог пройден.

Но едва Гарри, всё ещё находясь во власти этого зрелища, сделал первый неосознанный шаг вперёд, путь ему преградила высокая фигура. Человек стоял с безупречной прямотой, словно высеченный из камня, в мантии глубокого изумрудного цвета. За её спиной, словно за живым щитом, мерцало обещанное великолепие Главного зала, но громадные дубовые двери с тяжёлыми железными скобами начали плавно сходиться, послушные невидимой силе. Гул праздника стих, превратившись в приглушённый, ровный гомон, словно кто-то прикрыл его толстым бархатным занавесом. Первокурсники оказались в просторном, высоком каменном холле. Воздух здесь был другим — не тёплым и обволакивающим, а прохладным, почти строгим, пропахшим вековой пылью, воском от факелов и сухой каменной сыростью, которая живёт в самых древних стенах. Их встречала женщина. Она стояла, положив длинные пальцы на сложенные перед собой кисти рук. Её волосы, тёмные с проседью, были затянуты в безупречно тугой пучок, не оставлявший и намёка на непокорность. Очки в тонкой металлической оправе не скрывали, а, напротив, подчёркивали пронзительность её взгляда — он скользнул по шеренге детей, быстрый и оценивающий, будто считывая уровень их страха и решимости за доли секунды. Лицо её, с тонкими, крепко сжатыми губами и резко очерченными скулами, не обещало ни снисхождения, ни дружелюбия. Оно обещало только порядок. Абсолютный, неумолимый.

Тишина, наступившая после захлопывания дверей, была почти звенящей. И её первой нарушили не люди. Из стены прямо слева от Гарри, словно из густого тумана, выплыла полупрозрачная фигура в блёклых, невесомых доспехах. За ним следовал второй, размахивая призрачным древком алебарды.

— …а я тебе говорю, сэр Николас, это был нечестный удар! — гремел первый призрак хриплым, будто из-под шлема, голосом.

— Нечестный? В битве все средства хороши, дорогой сэр! — парировал второй, и их спор, постепенно затихая, уплыл в противоположную стену, сквозь которую они бесшумно растворились.

Затем, из пола в центре холла, медленно, как пузырь воздуха в густом сиропе, поднялась грузная фигура монахини. Она бесцельно поплыла к потолку, уныло всхлипывая и ломая свои прозрачные руки. От неё веяло таким леденящим холодом, что стоявшие рядом дети невольно поёжились и отступили. Но самым впечатляющим было появление высокого, важного призрака в напудренном парике и камзоле. Он плыл через весь холл, прямо сквозь толпу первокурсников. Дети с визгами раздвигались, ощущая ледяное дуновение, пронизывающее их насквозь. Гарри не отпрянул. Он застыл, заворожённый. Призрак был почти что красивым в своём неестественном, серебристом сиянии. Он повернул свою бледную голову, и Гарри увидел чёткую, тонкую рану на шее. Дух с печальной вежливостью приподнял шляпу с плюмажем.

— Добрый вечер, новое поколение, — проговорил он на удивление мелодичным голосом. — Желаю вам избежать моей… неловкой участи.

Профессор Макгонагалл наблюдала за этим шествием духов с видом человека, терпеливо ждущего, пока пройдёт знакомый, но немного надоевший уличный шум. Лишь когда призрак в парике начал своё обращение, её тонкие брови чуть заметно поднялись, а пальцы слегка постучали по её же собственному локтю — единственное проявление лёгкого нетерпения. Но стоило призраку скрыться в потолке, как её взгляд, холодный и острый, вновь вернулся к детям, заставив окончательно замолчать даже самые робкие шёпоты.

— Добро пожаловать в Хогвартс, — её голос прозвучал негромко, но с такой кристальной чёткостью, что каждое слово отпечаталось в сознании, как клинком на льду. — Скоро начнётся церемония распределения. Я — профессор Минерва Макгонагалл, заместитель директора школы.

Теперь у суровой женщины было имя. Минерва Макгонагалл. И должность, звучавшая весомо и важно. Гарри почувствовал, как под этим взглядом его собственная спина невольно выпрямилась, плечи расправились.

— Вам предстоит пройти через один из важнейших ритуалов школьной жизни, — продолжила она, обводя их взглядом, который, казалось, видел не только их лица, но и самые сокровенные мысли. — Речь идёт о Распределяющей Шляпе. Основатели нашего учебного заведения — Годрик Гриффиндор, Салазар Слизерин, Кандида Когтевран и Пенелопа Пуффендуй — заложили традицию разделения учеников на факультеты в соответствии с их природными качествами и ценностями.

Она сделала небольшую паузу, позволяя этим легендарным именам прочно осесть в юных умах.

— Гриффиндор ценит отвагу, доблесть и рыцарство. Слизерин — честолюбие, находчивость, решимость и… определённую прагматичность. Когтевран ищет умы, жаждущие знаний, остроумие и мудрость. Пуффендуй воспитывает верность, терпение, честность и трудолюбие.

Гарри слушал, затаив дыхание. Это был не просто список. Это был кодекс. Карта человеческих типов, разложенная по четырём углам. Его ум, уже настроенный на анализ, лихорадочно работал, примеряя эти описания на себя. Отвага? Он выжил, но не чувствовал себя храбрецом. Знания? Да, он жаждал их. Честолюбие? В его груди что-то глухо отозвалось на это слово, но он тут же отогнал этот намёк.

— Шляпа учтёт не только ваши явные достоинства, но и скрытые таланты, а также ваши… собственные предпочтения, — профессор Макгонагалл произнесла последнюю фразу с лёгким, едва уловимым акцентом, будто говоря о чём-то капризном и непредсказуемом. — Факультет станет вашим вторым домом на все семь лет обучения. Вы будете жить в его гостиной, спать в его спальнях, делиться победами и неудачами с вашими факультетскими товарищами. Ваши успехи в учёбе и вне её будут приносить факультету очки. Нарушения правил — отнимать их. В конце каждого учебного года факультет, набравший наибольшее количество очков, получит почётный Кубок основателей. Надеюсь, — и тут её голос прозвучал чуть суше, — что каждый из вас станет достойным приобретением для своего нового дома и не заставит его краснеть.

Она говорила ровно, без пафоса, но каждое слово было наполнено железной значимостью. Это были не просто правила. Это были законы экосистемы, в которую им предстояло встроиться. Очки. Кубок. Честь факультета. Гарри мысленно складывал эти понятия в единую схему. Сила здесь была не только в личном мастерстве, но и в умении приносить пользу своей группе, своему «дому». Или, наоборот, в умении не становиться для него обузой.

— Перед тем как войти в Главный зал и начать церемонию, у вас есть несколько минут, чтобы привести себя в порядок и успокоиться, — профессор Макгонагалл выпрямилась ещё больше, если это было возможно. — Прошу вести себя подобающе. Распределение начнётся вскоре.

С этими словами она плавно развернулась и бесшумной, скользящей походкой направилась к дверям в зал, оставив их наедине с призраками и собственными нервами. Её уход словно снял невидимую хватку. В группе немедленно вспыхнул тревожный, гулкий шёпот. Дети заёрзали, одни начали лихорадочно тереть носы и поправлять очки, другие, бледные, просто смотрели в пол, шевеля губами. Воздух, и без того холодный, теперь словно звенел от немого вопроса: «А что если?..»

Гарри отступил на шаг, прислонившись к прохладной каменной стене. Он пытался отдышаться, прогнать комок из горла. Его взгляд скользил по призракам, по портретам, по высоким готическим сводам. "Они знают всё. Они были здесь всегда", — думал он, и мысль эта была одновременно пугающей и соблазнительной. Знать всё о месте, которое станет твоим миром — какая это сила!

Именно в этот момент к нему, ловко лавируя между другими учениками, подошёл рыжеволосый мальчик. Его мантия явно была не первым, а может, и не вторым сокровищем в семье: ткань потерлась на плечах, на правом локте красовалась аккуратная, но заметная заплатка, а на кончике вздёрнутого носа и левой щеке мирно соседствовали несколько засохших коричневых пятен — несомненные следы шоколадной лягушки или чего-то столь же вкусного и неаккуратного. Лицо мальчика, всё в веснушках, было бледным от напряжения, но в его широко распахнутых голубых глазах, помимо страха, плясали искорки живого, неистребимого любопытства.

— Э-э… Привет, — мальчик сглотнул и неуверенно улыбнулся, обнажив немного кривые, но чистые зубы. Голос его слегка дрожал. — Я, кажется, скоро сойду с ума от этого ожидания. Кажется, я уже разучился дышать нормально. Я Рон. Рон Уизли.

Он протянул руку. Простой, неловкий, честный жест. Рукава мантии были слегка коротковаты. В этой протянутой ладони, в этой дрожащей улыбке не было ни тени лукавства или расчёта. Только чистое, беззащитное желание найти в этом огромном, леденящем душу замке хотя бы одного своего, такого же перепуганного и потерянного человека. И на одно короткое, предательское мгновение сердце Гарри сжалось от чего-то тёплого и щемящего. Это было то самое простое человеческое участие, тот самый мостик, которого ему не хватало все одиннадцать лет жизни. Его собственная рука, почти без участия разума, начала подниматься, тянуться навстречу этому жесту спасения… Но её опередил, разрезал, как лезвие, холодный и отточенный голос, прозвучавший слева.

— О, смотрите-ка, мусор потянулся к мусору. Какой душевный, простонародный порыв.

Тот самый светловолосый мальчик из магазина «Мадам Малкин» стоял, изящно прислонившись к выступу стены, скрестив руки на груди. На его лице играла высокомерная, брезгливая усмешка. Прямо сквозь его торс, не встречая никакого сопротивления, проплыл маленький, суетливый призрак-слуга со связкой ключей, но мальчик даже не моргнул, будто это была лишь надоедливая муха.

— Уизли, — протянул он, и в его устах эта фамилия прозвучала как оскорбление. — Что ж, понимаю. Когда в семье столько ртов, не до выбора тканей и манер. Но ты-то, Поттер, — его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул с Рона на Гарри, — мог бы быть разборчивее в связях. Или твои… опекуны совсем не озаботились твоим светским воспитанием? Не научили отличать золото от мишуры?

Слова повисли в ледяном воздухе холла, острые, ядовитые, рассчитанные на боль. Рон Уизли алым заревом вспыхнул с макушки до шеи. Его рука, всё ещё протянутая, задрожала и медленно, как под гирей, опустилась. В его глазах, широко распахнутых, мелькнула целая буря: мгновенная, дикая ярость, тут же задавленная горьким, знакомым стыдом, и глубокая, детская обида. Гарри почувствовал, как знакомый, тошнотворный холодок пробежал у него по спине — точь-в-точь как тогда, когда Вернон Дурсль кричал на него, а Дадли хихикал в углу. Унижение. Чистое, обжигающее. Кровь ударила в лицо, застучала в висках. Внутри всё сжалось в один тугой, яростный комок, готовый взорваться криком, отпором, чем угодно… Но прежде чем эта волна захлестнула сознание, в нём, словно проявившиеся чернила на пергаменте, всплыли аккуратные строчки, прочитанные накануне в толстом фолианте с золотым тиснением — трактате о культуре и нормах поведения в магическом обществе: «Любая провокация есть испытание вашего духа. Горячность — удел плебеев. Сила аристократа — в ледяном самообладании, позволяющем увидеть крючок за грубой наживкой и не совершить ожидаемую, а потому глупую, ошибку». Мысль сработала мгновенно, как щелчок хорошо отлаженного механизма. Это была ловушка. Примитивная, но безотказная. Если он сейчас дрогнет — взорвётся, нагрубит, ударит — он проиграет. Он подтвердит, что он — именно тот, за кого его принимают: неконтролируемый, грубый выскочка, над которым можно издеваться. Он покажет своё слабое место. Его рука, уже почти коснувшаяся ладони Рона, замерла в воздухе, а затем сжалась в тугой, белый от напряжения кулак. Но это был кулак не для удара, а для сдерживания целого урагана эмоций. Он медленно, будто через сопротивление толстой воды, повернул голову к светловолосому мальчику. Его изумрудные глаза, в которых ещё секунду назад бушевали отражения факелов и собственный неистовый гнев, стали вдруг непроницаемыми. Вся буря в них стихла, уступив место абсолютной, пугающей пустоте. Он не сказал ни слова. Он просто посмотрел. Взглядом, из которого было выметено всё — и гнев, и обида, и даже презрение. Взглядом, холоднее прикосновения любого призрака в этом зале. Этот взгляд, казалось, не видел в насмешнике даже достойного противника — лишь досадную помеху, незначительный шум. Затем, с той же ледяной медлительностью, он перевёл этот взгляд обратно на Рона Уизли. На его раскрасневшееся, искажённое обидой и непониманием лицо. И очень тихо, настолько тихо, что слова едва долетели сквозь общий шёпот, произнёс:

— Отойди.

В его голосе не было ни злобы, ни раздражения. Не было даже того высокомерного презрения, которым дышала каждая фраза светловолосого мальчика. Там была лишь простая, окончательная констатация. Отойди. Ты — слабость. Слабость, которую мне только что продемонстрировали, на которую тут же указали. И я не могу позволить этой слабости стать моей. Не сейчас. Не здесь. Рон вздрогнул всем телом, будто его оттолкнула невидимая сила. Его глаза, и без того широкие, стали просто огромными, в них отразился шок, а за ним — новая, ещё более горькая волна обиды, смешанной с внезапным стыдом. Он отпрянул на шаг, будто Гарри был раскалённым железом. Его губы дрогнули, но он ничего не сказал, лишь сжал свои испачканные шоколадом кулаки по швам. Светловолосый мальчик коротко фыркнул, уголок его рта дёрнулся в сторону — знак удовлетворения. Но это удовлетворение было неполным. В его насмешливом взгляде, прикованном к Гарри, промелькнула тень чего-то другого: лёгкого разочарования и зарождающейся настороженности. Он ожидал взрыва, вспышки, того, что можно было бы с презрением назвать «гриффиндорской горячностью». Он приготовился парировать удар — словом или действием. Вместо этого он столкнулся с тишиной и пустотой. Со стеной льда. И это было непонятно. А непонятное всегда настораживает.

Гарри снова повернулся лицом к массивным дверям Главного зала, спиной к обоим мальчикам. Его профиль в неровном свете факелов казался вырезанным из камня. Внутри него всё ещё бушевало море: стыд за собственную жестокость по отношению к тому, кто просто хотел дружить; ярость, требовавшую снести спесь с этого наглого соперника; жалость к самому себе, оказавшемуся между молотом и наковальней. Но всё это теперь было далеко, под толстым слоем искусственно созданного хлада. Он нашёл рычаг управления собой и нажал на него. Всё лишнее — отсечь. Все чувства — вглубь. Остаться одному. Остаться сильным. Это был его первый сознательный, стратегический выбор в стенах Хогвартса. Выбор пути одиночки. Цена его — тонкая, но уже зияющая трещина в чём-то человеческом внутри — была мгновенно уплачена. В этот самый момент, словно по сигналу, дверь в Главный зал беззвучно приоткрылась, и в проёме вновь возникла строгая фигура профессора Макгонагалл. Её взгляд, быстрый и всёвидящий, скользнул по замершей группе, на мгновение задержавшись на отстранённой фигуре Гарри и на отпрянувшем, ярко-красном Роне. Ничто не дрогнуло в её лице.

— Мы готовы, — произнесла она тем же неумолимо чётким голосом. — Пожалуйста, следуйте за мной и сохраняйте достоинство.

Профессор Макгонагалл распахнула дверь, и величественный гул Главного зала Хогвартса, до этого приглушённый тяжёлым дубом, обрушился на них сплошной, теплой волной. Звук смешался со светом — ослепительным, золотым, исходившим от тысяч свечей, застывших в воздухе подобно каплям обращённого в янтарь времени. Она шагнула вперёд, и складки её мантии, тёмные и безупречные, колыхнулись с тихим шуршанием, разрезая пространство между прошлым и будущим, между страхом холла и оглушительным настоящим. Гарри последовал за ней, и мир, наконец, обрёл форму.

Первым исчез потолок. Над ними не было ни каменных сводов, ни росписей — лишь бесконечная, живая глубина ночного неба. Настоящего неба. Бархатная чернота космоса, усеянная холодным, алмазным блеском звёзд, плыла в головокружительной вышине. По ней, не спеша, двигались легкие облака, а Млечный Путь струился расплывчатой серебряной рекой, теряясь где-то за готическими арками окон. Воздух под этим колдовским небосводом казался прозрачнее и холоднее, он пах озоном и вечностью. Это не было зрелищем. Это было присутствием — тихим, всеобъемлющим, смирившимся с волей волшебников, призвавших его в эти стены. Свет, рождавшийся от бесчисленных свечей, висевших в воздухе без всякой опоры, был иным — тёплым, медовым, осязаемо льющимся. Он заливал всё пространство, играя в гранях хрустальных бокалов, золотя дерево длинных столов и отражаясь в широких, изумлённых глазах новичков. Это был свет праздника, света дома, которого у Гарри никогда не было. И под этим двойным небом — холодным звёздным и тёплым, свечным — кипела жизнь.

Зал рассекали на части четыре длинных стола, и у каждого была своя душа. Самый шумный, слева, бушевал под алыми и золотыми знамёнами. Здесь царил хаос радости: громкие, перекрывающие друг друга голоса, открытый смех, дружеские толчки в плечо. Энергия била из этого угла фонтаном — непослушная, искренняя, немного грубоватая. Здесь не скрывали эмоций. Гарри смотрел на них, и где-то в глубине памяти шевельнулось смутное воспоминание о школьном дворе, где так же громко и сплочённо веселились другие, всегда чужие, мальчишки. Соседний стол, отмеченный жёлтым и чёрным, дышал иначе. Атмосфера здесь была плотной, почти съедобной от запахов пирогов и жареного мяса. Студенты переговаривались через стол, передавая блюда, и их улыбки были не такими яркими, но более тёплыми, а смех — не таким звонким, но более душевным. Это было похоже на огромную, шумную семью за воскресным обедом — картина столь чужая Гарри, что он не мог отвести взгляда, ощущая странную, щемящую пустоту в груди. Третий стол, под синими и бронзовыми стягами, притягивал тишиной. Но это не была тишина смущения или страха. Это была тишина глубокого внимания. Здесь говорили мало, вполголоса, но слушали — затаив дыхание, с одинаковым, сосредоточенным блеском в глазах. Иногда кто-то порывисто хватал перо и что-то записывал на краю скатерти, будто боясь упустить мысль, только что родившуюся в общем интеллектуальном поле. Это место излучало холодный, чистый свет разума. И, наконец, стол справа, стоявший под зелёно-серебряными цветами. Здесь царил не шум и не тишина, а безупречный, отточенный порядок. Студенты сидели с королевской прямой спиной, складки их мантий лежали идеально. Разговоры были тихими, сдержанными, а взгляды, которые они бросали на новичков, — быстрыми, оценивающими, лишёнными какой-либо простодушной радости или любопытства. Это был взгляд расчёта. Здесь улыбались губами, но не глазами. И в этой холодной, предсказуемой строгости Гарри, к своему удивлению, почувствовал не враждебность, а некое подобие безопасности. Здесь были правила. Жёсткие, ясные, без дураков. И если их знать, можно было выжить. Это он понимал лучше всего на свете. На возвышении в конце зала, под самыми звёздами, стоял пятый стол — профессорский. От него веяло немой, неоспоримой властью. В центре, в мантии, усыпанной вышитыми звёздами, сидел древний старец с бородой, спадавшей, как снежный сугроб, на колени. Его голубые глаза, яркие и пронзительные, видели всё. Они встретились со взглядом Гарри, и в тот миг мальчику показалось, что этот взгляд проходит сквозь него, видя не лицо, не шрам, а самую его сердцевину — всю накопленную боль, страх и жгучую, ещё неоформленную жажду понять. Рядом сидел нервный человек в тюрбане, мелькали другие лица — суровые, умные, отстранённые. И среди них — бледное, замкнутое лицо профессора Снегга, его преподавателя зельеварения и наставника, чей голос и неодобрительный взгляд Гарри помнил очень хорошо. Профессор Макгонагалл, заняв своё место, наблюдала за происходящим с выражением человека, полностью контролирующего процесс.

Величие этого места обрушилось на Гарри не ударом, а полноводной, тяжёлой рекой. Оно было в древних камнях стен, в волшебном небе над головой, в этом гуле сотен голосов, сливавшихся в гимн жизни, полной и кипучей. Он стоял на пороге, одинокий, одиннадцатилетний, забитый годами жизни в чулане, и чувствовал, как его собственное «я» теряется, растворяется в этом океане. Он был песчинкой. И от того, в какое течение его бросят в следующую минуту, зависело всё. Гул начал стихать. Шёпот любопытства, густой и напряжённый, пополз по залу. Сотни глаз — дружелюбных, насмешливых, равнодушных, холодных — уставились на них. Гарри почувствовал, как под этим всеобщим вниманием его плечи инстинктивно пытаются ссутулиться, спрятаться. Он вцепился пальцами в ткань мантии. Не сейчас, — приказал он себе. Смотри. Запоминай. Молчи. И все взгляды, включая его собственный, в конце концов, сошлись на одном предмете. На простом деревянном табурете перед столом профессоров лежала Шляпа. Она была невзрачной. Древней, потёртой, с обвислыми полями и нелепой заплаткой. После всего ослепительного великолепия зала она казалась умышленно жалкой. Но в этой жалкости была своя, гипнотическая сила. Она ничего не пыталась доказать. Она просто ждала. И в её молчаливом ожидании заключалась власть решать судьбы. Гарри смотрел на потрёпанный бархат и чувствовал, как холодный комок страха сжимает ему горло. В этой тёмной глубине ему предстояло открыться. Полностью. Без утайки. Тишина стала абсолютной, звенящей. Даже звёзды, казалось, замерли. Профессор Макгонагалл поднялась. В её руке появился свиток пергамента.

— Когда я назову ваше имя, — прозвучал её голос, чёткий и ледяной, разносясь под волшебными сводами, — вы подойдёте, наденете Шляпу и сядете на табурет для распределения.

Гарри сделал глубокий вдох. Воздух пах магией, пирогами и старыми книгами. Он выпрямил спину. Страх никуда не делся, но теперь в нём прорезалось и другое — острое, ясное внимание. Первое, личное испытание осталось позади. Теперь начиналось второе — публичное и окончательное. Ему предстояло не просто выбрать факультет. Ему предстояло сделать первый шаг в том мире, который он наконец-то перестал бояться и в котором теперь страстно хотел разобраться.

Тишина, наступившая после слов профессора Макгонагалл, была густой, звенящей, почти осязаемой. Она висела в воздухе, смешиваясь с мерцанием плавающих свечей и холодным сиянием звёзд над головой. Гарри стоял, чувствуя, как его сердце колотится не в груди, а где-то в горле, сухим, частым молоточком. Он видел, как первый мальчик из их шеренги, бледный как мел, поплёлся к табурету на дрожащих ногах. Заместитель директора развернула свиток, и церемония началась, неумолимая и точная, как механизм. Имена следовали в строгом, почти торжественном алфавитном порядке, подчёркивая древность и незыблемость ритуала.

— Эббот, Ханна! — её голос, чёткий и металлический, разрезал тишину.

Девочка с двумя толстыми светлыми косами вышла вперёд. Шляпа коснулась её головы, и через мгновение выкрикнула: «ПУФФЕНДУЙ!». Справа раздались тёплые, радушные аплодисменты.

— Боунс, Сьюзен!

— КОГТЕВРАН!

— Браун, Лаванда!

— ГРИФФИНДОР!

С каждым именем напряжение в его собственной груди нарастало, сжимаясь тугой, холодной пружиной. Гарри ловил взгляды, которые бросали на него студенты за столами. Особенно пристальными были взгляды со стола справа, что стоял под зелёно-серебряными стягами. Холодные, оценивающие, лишённые детского любопытства. Они смотрели на Гарри не как на обычного мальчика, а как на проблему, недоразумение, живую помеху. Этот взгляд был знаком. Так смотрел Вернон Дурсль, оценивая, сколько хлопот он может принести.

— Джордан, Ли!

— ГРИФФИНДОР!

— Дэвис, Роджер!

— КОГТЕВРАН!

И тогда, в самый разгар церемонии, произошло нечто, заставившее зал на мгновение замереть по-настоящему. Не просто замолкнуть от ожидания, а втянуть воздух в едином, почти неслышном порыве.

— Лестрейндж, Эвридика!

Имя прозвучало не громче других, но в нём была особая, отточенная сталь. Из толпы первокурсников вышла девушка, и Гарри мгновенно узнал её. Та самая спутница Драко из магазина мадам Малкин. Чёрные вьющиеся волосы до плеч обрамляли лицо с резкими, но гармоничными чертами. Тёмно-синие глаза, холодные и проницательные, осмотрели помещение с ледяной невозмутимостью, скользнув по профессорскому столу. В движениях чувствовалась выправка аристократки, воспитанной в строгих традициях рода: ни одного лишнего жеста, ни намёка на спонтанность. Её мантия, чёрная и ничем не примечательная на первый взгляд, сидела безупречно. На пальцах мелькнуло тонкое серебряное колечко с чёрным, матовым камнем — не просто украшение, а молчаливый знак принадлежности к чему-то древнему и скрытому. Она села на табурет, и профессор Макгонагалл надела ей на голову Шляпу. Поля скрыли лицо девочки. Тишина стала ещё глубже. Прошло несколько секунд. Десять. Пятнадцать. Казалось, Шляпа размышляет дольше обычного. Затем её «рот» шевельнулся, но не для громкого крика. Вердикт прозвучал тихо, почти интимно, но в идеальной тишине зала разнёсся на всю его гулкую глубину:

— Слизерин.

Не было ни малейшего сомнения. Констатация факта, предрешённого, казалось, ещё до касания ткани. Аплодисменты за зелёно-серебряным столом прозвучали не буйными, но немедленными, исполненными холодного уважения. Несколько старшекурсников кивнули с почти военной чёткостью, когда она, сняв Шляпу с тем же ледяным спокойствием, направилась к ним. Заняв место, она словно сжала пространство вокруг — даже сидевшие рядом выпрямились, стали собраннее, будто рядом поместили редкий и опасный артефакт. Её не окружали, не засыпали вопросами. Просто признали. Приняли как свою. В ней была сила, не требующая доказательств. Сила происхождения. Сила крови. Имя «Лестрейндж» прозвучало в зале, и для многих оно звучало как титул — тяжёлый, неоспоримый и чуждый. Гарри заметил, как несколько профессоров, включая Снегга, обменялись быстрыми, непроницаемыми взглядами. Директор же лишь поднёс кончики длинных пальцев к губам, и в его голубых глазах мелькнула тень глубокой, старой печали.

Церемония продолжилась, но для Гарри всё изменилось. Он видел теперь не абстрактных студентов, а систему в действии. Лестрейндж была её частью — неприкосновенной элитой. Ему предстояло найти в этой системе своё место, но теперь он понимал — это место ему не предложат. Придётся отвоевать. Страх перед неизвестностью стал трансформироваться в холодную, ясную решимость.

— Малфой, Драко.

Светловолосый мальчик, тот самый, что язвил в холле, вышагнул вперёд с видом человека, идущего получать заслуженную награду. Он даже не присел как следует — Шляпа едва коснулась аккуратно уложенных волос, как тут же выкрикнула:

— СЛИЗЕРИН!

Драко сбросил её с головы с лёгкой, презрительной гримасой, будто избавляясь от чего-то неприятного, и направился к своему столу. Его встретили сдержанными, но узнающими кивками. Заняв место, он тут же устремил взгляд к Гарри. В бледных глазах не было ни любопытства, ни интереса — лишь чистое, концентрированное презрение, смешанное с удовлетворением. Презрение победителя, закрепившего превосходство. Затем он бросил взгляд на Эвридику Лестрейндж, и выражение мгновенно сменилось — появилась почтительная осторожность, смешанная с подобострастным интересом. Та не удостоила его даже мимолётным вниманием. Её холодный, аналитический взор был прикован к пустому пока табурету в центре зала, будто она ждала чего-то более важного. Имена следовали за именами. Поттер ещё не слышал своего. Каждый раз, когда открывался рот, чтобы прочесть следующее имя, сердце замирало.

— Паттил, Пэдма!

— КОГТЕВРАН!

— Пэркинс, Адам!

— ПУФФЕНДУЙ!

— Томас, Дин!

— ГРИФФИНДОР!

— Уизли, Рональд!

Рыжеволосый мальчик, всё ещё алый от унижения после стычки в холле, поплёлся вперёд, сутулясь. Шляпа съехала на уши. Пауза затянулась.

— ГРИФФИНДОР! — наконец рявкнула Шляпа.

Алый стол взорвался оглушительным рёвом. Рон, сняв Шляпу, обернулся, и его взгляд на миг встретился с Гарри. В глазах — растерянная радость, смешанная с обидой и немым вопросом. Он быстро отвернулся и побежал к своему столу, где его тут же приняли в шумную, братскую толпу. Он был дома. Гарри почувствовал острое, колющее отчуждение. Этот путь — простого принятия, открытой бравады, громкой дружбы — был для него закрыт. Он понимал теперь, что никогда по-настоящему и не хотел этого. Мальчику нужно было нечто большее. Не принятие, а признание. Не дружба, а уважение. Не место за столом, а власть над всем залом. Власть, заставляющая самодовольных аристократов замолчать при его входе. Власть, стирающая надменные усмешки. Порядок, не оставляющий места слабости — ни его собственной, ни чужой, направленной против него. Свобода — не в побеге от правил, а в возможности устанавливать их самому. Перед внутренним взором встал тот самый взгляд Лестрейндж в магазине мадам Малкин — тяжёлый, пронизывающий, полный холодного, почти научного презрения, будто она разглядывала нечто заведомо недостойное внимания. Этот взгляд жёг тогда и жёг сейчас. Реальность была неумолима: его не признают человеком по праву, пока он не завоюет это право собственными силами. И вот, когда очередь, казалось, подходила к концу, профессор Макгонагалл сделала едва заметную паузу. Её взгляд скользнул по пергаменту, затем поднялся и нашёл Гарри в толпе.

— Поттер, Гарри.

Тишина, и без того глубокая, стала абсолютной, звенящей. Такой, что он услышал собственное дыхание и далёкий шелест собственного сердца. Казалось, даже свечи перестали мерцать. Каждый в зале — от первокурсника до самого древнего призрака в стене — замер, не отрывая глаз. Шёпот имени пронёсся по столам, как порыв ледяного ветра: «Поттер… Это Поттер?.. Гарри Поттер?..» Он заставил ноги двигаться. Каждый шаг по проходу отдавался глухим стуком. Он чувствовал вес тысячи взглядов. Любопытных. Враждебных. Полных ненависти. Особенно со стола Слизерина. Оттуда смотрели не как на знаменитость волшебного мира, а как на предателя, причину падения, живую пощёчину. Он дошёл до табурета. Дерево под ним было прохладным. Профессор Макгонагалл смотрела на него непроницаемо. Она подняла Шляпу. Та казалась невероятно тяжёлой, древней, пропитанной мыслями и судьбами сотен людей. Край её поля, грубый и потёртый, коснулся лба, и мир погрузился во тьму. Пахло пылью, старым бархатом и чем-то неуловимо живым — энергией, мыслью. «О-о-о», — прозвучал тихий, задумчивый голос прямо в голове. Негромкий, но невероятно ясный, будто рождённый в самой глубине сознания. «Интересно… Очень интересно. Не лёгкая судьба. Непростая душа. Вижу боль. Много боли. И гнев… холодный, спрессованный в алмаз. Ты не кричишь. Ты копишь. Опасно.» Голос умолк, будто вглядываясь вглубь. «Вижу желание. Не просто мечту — жажду. Жажду… власти. Не для тирании. Нет. Для безопасности. Для уважения. Чтобы больше никогда не чувствовать себя грязью под чьим-то ботинком. Чтобы заставить мир считаться с тобой. Сила для порядка… Порядка, в котором займёшь подобающее место. Высокое место. Очень честолюбиво. Очень… знакомо.» В тоне прозвучала едва уловимая нота — не страха, а тревожного узнавания. «Да, вижу сходство. Та же острота ума, вынужденная расти в темноте. Та же способность отсекать всё лишнее, чтобы выжить. Та же гордость, превращённая в сталь. Но надеюсь… о, как надеюсь, что твой путь будет иным. Что найдёшь не только силу, но и то, что удержит её от пропасти.» Мысли Гарри не были чёткими. Это был поток образов, ощущений. Унизительные шлепки тёти Петунии. Холодный суп в чулане. Надменная ухмылка Драко Малфоя: «Мусор потянулся к мусору». Безразличный, пронизывающий взгляд Лестрейндж, от которого по спине бежал ледяной озноб. Он ненавидел это. Беспомощность. Ощущение, что судьба в чужих руках. Ему нужна была сила. Не грубая магическая мощь, а настоящая — власть над обстоятельствами, над людьми, над собственной жизнью. Нужен был инструмент, рычаг, чтобы перевернуть мир, поставивший на самое дно. Хотел, чтобы боялись. Чтобы уважали. Чтобы при появлении замолкали. Чтобы ни один Малфой, ни одна Лестрейндж не смела указывать, Гарри Поттеру, кто он и на что имеет право. Его свобода лежала не в побеге, а в абсолютном контроле. «Да», — прошелестел голос, с нотой неизбежности и сожаления. «Ты сделал выбор. Не я его сделала. Ты сам знаешь, куда идти. Туда, где выращивают амбиции. Где ценят железную волю. Где поймут жажду власти и, возможно, направят… или разожгут до пожара. Будь осторожен, мальчик. Семя величия может вырасти в дерево, дающее тень… или в волчью ягоду, отравляющую всё вокруг. Помни: ты не первый, кто пришёл с таким холодным огнём в душе.» В темноте за глазами возник образ: не змея, а трон. Тёмный, каменный, возвышающийся над пустым залом. И на нём — силуэт. «Так что лучше всего…»

— СЛИЗЕРИН!

Последнее слово Шляпа выкрикнула не на весь зал, а отрывисто и тихо, но магия момента разнесла его повсюду. Гарри снял Шляпу. Руки не дрожали. В ушах стояла оглушительная тишина, сменившаяся гулом — не изумления, а откровенного, леденящего шока. Со стола справа не последовало ни аплодисментов, ни кивков. Там воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая лишь несколькими презрительными фырканьями. Взгляды, впившиеся в него, были остры, как кинжалы: ненависть, отвращение, холодное, бесстрастное любопытство. Взгляд Драко Малфоя торжествовал и злорадствовал — теперь Гарри был на его территории, где с ним можно сделать всё что угодно. Взгляд Эвридики Лестрейндж был страшнее всех. В тёмно-синих глазах не было ненависти. Лишь клиническое, отстранённое наблюдение, будто она рассматривала под микроскопом редкий, потенциально ядовитый штамм. Для неё он не был героем или врагом. Он был объектом. Подопытным кроликом для изучения природы «феномена Поттера». Гарри встал и пошёл к зелёно-серебряному столу. Шаги были твёрдыми, но каждый давался с усилием, будто шёл против сильного течения. Он чувствовал тяжесть этого молчаливого неприятия. Никто не подвинулся. Пришлось втиснуться на самый конец скамьи, рядом с хмурым, широкоплечим второкурсником, который демонстративно отодвинулся, скривив губы. Гарри сел. Перед ним на тарелке материализовалась еда, но вид вызывал тошноту. Он поднял глаза и встретился взглядом с директором. Старый волшебник смотрел долго и пристально. Взгляд был без осуждения. Лишь бесконечная, утомлённая грусть и… предостережение. «Ты сам выбрал этот путь. Теперь посмотрим, куда он тебя приведёт.»

Церемония подошла к концу. Профессор Дамблдор произнёс речь, но Гарри не слышал слов. Он сидел в кольце враждебности, каждая клетка тела напряжена, как струна. Страх был жив, но горел теперь холодным, ясным пламенем. Не страх перед наказанием, а страх неудачи. Боязнь не справиться, не выдержать, не доказать. Он окинул взглядом новых однокашников — этих холодных, надменных наследников, для которых он был изгоем, живым напоминанием об их поражении. И в глубине души, под всеми слоями страха и ярости, зародилось твёрдое, неумолимое решение. Хорошо, — подумал он, сжимая под столом кулаки так, что ногти впились в ладони. Ненавидите меня. Презираете. Считаете никчёмным. Посмотрим. Посмотрим, кто окажется никчёмным. Возьму всё, что можете дать — знания, правила, этикет, связи — я заберу у вас всё. Изучу вас, как изучал гнев Дурслей. А потом… потом стану сильнее. Настолько сильнее, что сами будете вынуждены признать. Этот день настанет. Мальчик глубоко вдохнул. Воздух пах острой едой, воском и скрытой угрозой. Первая ночь в Хогвартсе только начиналась. Начиналась с объявления войны.

Пир в Главном зале тянулся мучительно долго. Для Гарри он превратился в нескончаемую пытку — сплошной гул голосов, давящий груз взглядов и постоянное напряжение в каждой мышце. Каждый кусок хлеба, каждое внезапно появившееся на тарелке яблоко давались с невероятным усилием. Надо было сидеть прямо. Есть бесшумно, отламывая мелкие кусочки, ровно так, как это делали другие слизеринцы. Нож и вилка в его пальцах казались чужими, но воля заставляла кисть сжимать их с небрежной точностью, подсмотренной у старшекурсника напротив. Даже глоток воды из хрустального бокала сопровождался дрожью в кончиках пальцев. Он боялся уронить, пролить, сделать лишний звук. А над всем этим висело главное — чувство, что за ним наблюдают. Не с интересом, не с любопытством, а с холодной, оценивающей неприязнью. В отличие от гриффиндорского стола, здесь не бушевали. Царствовал сдержанный гул, лишь изредка прерываемый отточенными репликами и сухими, короткими усмешками. Смеялись здесь уголками губ, и звук походил на лёгкий скрип льда. Гарри ловил обрывки фраз об уроках, семейных делах, новых указах Министерства. Его собственное имя в открытую не звучало, но витало в воздухе тяжёлым, немым облаком. Взгляды, которые он ловил украдкой, были разными: откровенно враждебные — от мальчишек его возраста и чуть старше; холодно-любопытные — от некоторых девочек; и совершенно пустые, скользящие сквозь него, — от большинства старшекурсников. Для них новичок, да ещё и такой, был лишь досадным пятном на репутации факультета, недостойным даже мимолётного внимания. Неподалёку, в центре небольшой группы, сидел Драко Малфой. Его светлые, будто льняные, волосы и тонкие, изящные черты резко контрастировали со смуглыми, грубоватыми лицами Крэбба и Гойла, тупо жующих пироги с мясом. Рядом теснились ещё двое — Элеонор Боулс и какой-то узколицый мальчишка, чьё имя Гарри не запомнил. У обоих были недобрые, колючие глаза. Малфой что-то нашёптывал своим спутникам, низко склонив голову, и время от времени это трио бросало на Гарри короткие, отравленные взгляды. После каждого такого взгляда на их губах расползались ухмылки — невесёлые, злорадные, полные предвкушения. Они что-то замышляли. Гарри это чувствовал кожей. Эвридика Лестрейндж сидела отдельно, у самого края стола, рядом с высокой темноволосой старшекурсницей. Она не участвовала в общих разговорах. Казалось, всё её внимание было приковано к профессорскому столу, точнее — к суровой, неподвижной фигуре Северуса Снегга. Лицо девушки оставалось каменным, но в глубокой сосредоточенности взгляда читалась напряжённая внутренняя работа. Она изучала его. Как учёный — редкий экземпляр. Лишь однажды её тёмно-синие глаза, холодные и ясные, скользнули по Гарри. Быстро. Аналитически. Без тени личной заинтересованности. Так смотрят на новый, неопознанный предмет в лаборатории: фиксация факта присутствия, не более. Взгляд задержался на секунду — отметил позу, руки, выражение лица — и так же быстро вернулся к Снеггу. Это было даже не игнорирование. Это была сортировка. Он попал в категорию «пока не имеет значения».

Когда золотые тарелки окончательно опустели и сменились начищенными до зеркального блеска, для заключительного слова поднялся директор Дамблдор. Речь его была полна тепла, загадочных фраз и каких-то аллюзий, которые должны были быть понятны только магам. Смысла Гарри почти не уловил. Сознание было замутнено усталостью и поглощено одним: что ждёт впереди. Куда поведут. Что скрывается в самом логове Слизерина, куда его теперь закинула судьба, будто ненужную вещь.

— Первокурсники Слизерина, останьтесь, пожалуйста, — раздался у самого их стола низкий, бархатный голос, в котором чувствовалась привычка командовать.

Гарри вздрогнул и обернулся. Позади стояли двое старшекурсников. Юноша — высокий, широкоплечий, с коротко стриженными тёмными волосами и спокойным, внимательным взглядом серых глаз. Его осанка говорила о выучке, может, даже о спорте. На мантии поблёскивал серебряный значок старосты. Девушка, напротив, была стройной и гибкой, как молодой ирис. Чёрные волосы, затянутые в тугой безупречный узел, открывали высокий лоб и тонкие, почти острые черты. Её глаза, зелёные и глубокие, как лесное озеро, смотрели на новичков с холодной, профессиональной вежливостью. На её одежде тоже красовался серебряный знак.

— Я — Фергус Коули, — представился юноша ровным, бесстрастным голосом. В нём не было ни дружелюбия, ни открытой враждебности. Только факт. — А это Селина Мур. Мы отвечаем за порядок на факультете. Проведём вас в гостиную и объясним основные правила.

Селина Мур лишь слегка кивнула, её оценивающий взгляд скользнул по маленькой группе первокурсников и задержался на Гарри на долю секунды дольше, чем на остальных. В зелёных глазах не вспыхнуло ни ненависти, ни любопытства. Он увидел там только холодный расчёт, мгновенное взвешивание потенциальных проблем и затрат. Он был переменной в её уравнении, и пока что эта переменная сулила лишь хлопоты.

— Пожалуйста, следуйте за нами, — сказал Фергус и, не оглядываясь, развернулся и направился к выходу из Зала.

Группа из двух десятков первокурсников, словно испуганные утята, потянулась за ним. Гарри постарался встать в середину — не впереди, где его будут видеть все, и не сзади, где он может отстать. Путь в подземелья начался с широкой мраморной лестницы, которая вскоре сменилась узкой винтовой, уводящей вниз, в каменные глубины замка. С каждым витком воздух менялся. Становилось прохладнее, влажнее. Запах жареной курицы и пирогов сменился запахом старого, промозглого камня, сырой земли и чего-то ещё — тонкого, горьковатого, напоминающего корни папоротника и тину со дна пруда. Факелы в кованых железных бра горели неровно, трепещущим светом. Они бросали на стены длинные, пляшущие тени, которые сливались в причудливые, пугающие узоры. Иногда казалось, что эти тени шевелятся самостоятельно, следят за идущими. Звуки пира, смех и гул голосов остались далеко наверху. Их сменила гулкая, давящая тишина, нарушаемая лишь мерным, зловещим эхом их собственных шагов по каменным плитам. Гарри шёл, стараясь не отставать и не выказывать страха. Но внутри всё сжималось. Он впитывал каждую деталь, как губка. Запоминал. Стены здесь были сложены не из грубого бута, а из тщательно подогнанных тёмно-серых плит, местами покрытых серебристым, мерцающим налётом сырости. На стыках плит резные каменные змеи обвивали старинные руны, значение которых он пока не знал. Под ногами попадались камни с выбитыми именами и датами — «Гораций Слизнорт, 1940», «Абигэйл Уортингтон, 1928». Столетия истории и достижений Слизерина, втоптанные в пол. Они спускались не просто в подвал, а в самое сердце чего-то древнего, дремлющего и бесконечно холодного. Места, которое не прощало слабости. Наконец лестница закончилась, выведя их в длинный прямой коридор. Здесь было иначе. Стены светились сами — холодным, зеленоватым, призрачным свечением, будто в их толщу были замурованы светящиеся водоросли из чёрного озера, которое, как Гарри слышал, плескалось прямо за стенами. Свет был тусклым, но его хватало, чтобы видеть. В конце коридора возвышалась массивная дверь из почти чёрного дерева, тёмного, как вороново крыло. На ней, не краской, а, возможно, самой магией, был выложен герб Слизерина — серебряная, извивающаяся змея на изумрудном щите. Чешуйки переливались в тусклом свете, а крошечные глазки-угольки, казалось, следили за приближающейся группой.

Фергус Коули остановился перед дверью и, не оборачиваясь, произнёс чётко и ясно, без интонации пароля, а как констатацию факта:

— Чистота крови.

Последнее слово прозвучало как ключ, входящий в скважину. Массивная дверь без единого скрипа, беззвучно отъехала в сторону, растворяясь в камне, и открыла вход.

Первым поразило не зрелище, а ощущение. Воздух в гостиной Слизерина был иным — насыщенным, плотным, напряжённым. Он не был спёртым, в нём не пахло сыростью, как в коридоре. Здесь пахло старым, добротным деревом, дорогим воском, сухими травами в вазах и едва уловимым, прохладным ароматом глубин. И ещё чем-то… металлическим, острым. Запахом амбиций. Сдержанной, но готовой вырваться наружу силы. Помещение было просторным, продолговатым, со сводчатым потолком, который не давил, а создавал чувство укрытости, кокона. Стены, обшитые тёмным дубом, отшлифованным до глубокого, тёплого блеска, отражали свет. Свет исходил от огромного камина из тёмно-зелёного, почти чёрного мрамора, где ровно и ярко горели обычные поленья, отбрасывая живые, оранжевые блики на медные инструменты на каминной полке. Дополняли освещение массивные серебряные канделябры с толстыми восковыми свечами, пламя которых не колыхалось. Вдоль стен стояли кожаные кресла и диваны благородного, глубокого зелёного цвета. Рядом — низкие столики из тёмного дерева, на которых лежали книги, свитки пергамента, шахматы из матового чёрного камня и полированного серебра. В дальнем конце комнаты рядами возвышались книжные шкафы, доверху наполненные томами в одинаковых тёмных, строгих переплётах — факультетная библиотека. Собрание знаний, доступное только слизеринцам. Возле шкафов располагались высокие столы под зелёными абажурами — уединённые уголки для учёбы, где можно было спрятаться от всех. В гостиной находилось человек двадцать — в основном старшекурсники. Кто-то читал, уткнувшись в книгу, двое тихо беседовали у камина, ещё одна группа играла в шахматы. Когда вошли новички, все взгляды поднялись на них. И в зале воцарилась та самая звенящая тишина, которая бывает, когда в комнату, полную хищников, вносят что-то новое, непонятное и потенциально опасное. Первокурсники неловко столпились у входа, чувствуя себя выставленными на всеобщее обозрение.

Фергус и Селина встали перед камином, спиной к огню, лицом к своей новой, неказистой пастве.

— Добро пожаловать в гостиную Слизерина, — начала Селина Мур. Её голос был чистым, звонким, и он легко нёсся под сводами, достигая самого дальнего угла. — Это ваше общее пространство на все семь лет обучения. Здесь вы можете отдыхать, готовиться к занятиям, общаться. Но запомните раз и навсегда: это не игровая комната и не гриффиндорская башня. Здесь ценятся тишина, порядок и уважение к личному пространству других. Нарушителей не любят.

— Правила просты, но их соблюдение обязательно, — подхватил Фергус Коули своим спокойным, непререкаемым тоном. — Первое: пароль меняется раз в две недели. Новый пароль всегда вывешивается здесь. — Он указал на небольшую грифельную доску в серебряной раме, висевшую рядом с камином. На ней мелом было выведено: «Чистота крови». — Утечка пароля посторонним — одно из самых серьёзных нарушений. Второе: гостиная закрывается в половине одиннадцатого вечера. После этого все первокурсники должны быть в своих спальнях. Третье: ваши внутренние разногласия остаются внутри этих стен. Для других факультетов, для преподавателей и особенно для директора мы представляем единый фронт. Сор из избы не выносится. Если есть проблема — решайте её цивилизованно и без свидетелей. Или обращайтесь к нам. Четвёртое: факультетные очки. Ваши успехи приносят их, ваши провалы — отнимают. Помните, каждое ваше действие, хорошее или плохое, отражается на всех нас. Позорить факультет — значит, позорить себя вдвойне.

Селина сделала лёгкий шаг вперёд, и её зелёные глаза обожгли каждого из новичков по очереди.

— Слизерин — это не просто факультет. Это традиция. Это семья, основанная не на сентиментальности, а на взаимной выгоде и общих ценностях. Здесь ценят ум, амбиции, находчивость и верность. Не на словах, а на деле. — На её тонких губах на миг мелькнула улыбка. Безжалостная и прозрачная, как лёд. — Вы можете не любить друг друга. Вы, скорее всего, и не будете. Но вы будете уважать тех, кто сильнее, умнее и полезнее. И вы будете помогать друг другу, когда того требуют интересы факультета. Личные счёты — вторичны. Понятно?

Новички молча кивали, некоторые — бледные от напряжения, другие пытались выглядеть увереннее, чем были. Гарри кивнул вместе со всеми, его лицо застыло в бесстрастной, ничего не выражающей маске. Внутри же всё кричало. Эти правила… они были так знакомы. Только сформулированы откровеннее, без прикрас. Выживает сильнейший. Слабость наказуема. Эмоции — непозволительная роскошь. Это был тот же кодекс, по которому он жил на Прайвет-драйв, только здесь его возвели в абсолют и покрасили в зелёный и серебряный.

— Теперь представление для остальных учеников факультета, — голос Фергуса приобрёл формальный, перечисляющий оттенок.

— Слева направо. Забини, Блэйз.

Высокий скуластый мальчик слегка выпрямился.

— Дэвис, Трейси.

Девочка с каштановыми волосами кивнула, стараясь смотреть уверенно.

— Булстроуд, Милисента.

Полная девочка с круглым лицом покраснела и опустила глаза.

— Поттер, Гарри.

При этом имени в гостиной стало так тихо, что слышалось лишь потрескивание поленьев в камине и собственное дыхание Гарри в ушах. Все взгляды, до этого рассеянно скользившие по группе, впились в него с новой, обострённой силой. Он стоял, выпрямив спину до боли, и смотрел чуть поверх голов сидящих старшекурсников, на тёмные дубовые панели стены. Смотрел в одну точку. Лицо он тренировал годами — оно ничего не выражало. Ни страха, ни вызова. Пустота.

— Нотт, Теодор.

Худощавый темноволосый мальчик вздрогнул, услышав своё имя.

— Гринграсс, Дафна.

Светловолосая девочка с острым подбородком кивнула с достоинством.

— Малфой, Драко.

Драко при упоминании своей фамилии слегка выпрямил плечи, и его бледное, надменное лицо озарилось самодовольной улыбкой. Он окинул взглядом комнату, будто говоря: «Вот он я, принимайте».

— Лестрейндж, Эвридика.

Когда произнесли имя Эвридики, несколько старшекурсников у камина — те, что выглядели старше и важнее других, — кивнули ей с тем же холодным, безэмоциональным уважением, что и в Зале. Она приняла этот кивок как должное, едва заметно склонив голову в ответ. Селина снова привлекла внимание, хлопнув в ладоши один раз, резко.

— Напоминаю, первый курс — это время учиться. Не только заклинаниям и зельям, но и тому, как всё устроено здесь. Смотрите. Слушайте. Делайте выводы. Глупых вопросов не задавайте — за них здесь не любят. Умные вопросы — правильным людям и в правильное время. Всему своё время и место.

Фергус тут же подхватил, указывая рукой в сторону одной из арок в глубине зала:

— Теперь о спальнях. Первокурсники-мальчики — со мной. Девочки — с Селиной.

Он двинулся к арке. Мальчики потянулись за ним, стараясь идти строем. Гарри, всё ещё осмысливая границы этого нового, враждебного пространства, сделал шаг вперёд, чтобы занять место в конце группы. В этот момент кто-то стремительно прошёл мимо, почти вплотную. Неожиданный, сильный толчок в плечо заставил его пошатнуться. Он инстинктивно попытался сохранить равновесие, но его нога, не успев среагировать, споткнулась о массивную деревянную ножку кресла. Гарри тяжело рухнул на каменный пол, ударившись коленом и локтем о холодную, неумолимую плитку. Острая, обжигающая боль пронзила тело. Но больнее было другое — унижение. Оно накатило волной, горячей и тошнотворной. В зале на мгновение воцарилась мёртвая тишина, затем её прорезали сдавленные смешки, короткие хихиканья и шипящий шёпот. Гарри, стиснув зубы, поднял голову. Перед глазами мелькали спины и ноги в мантиях. Он пытался понять, кто это сделал. Драко? Но тот уже был впереди, у арки, и смотрел через плечо с наигранным, преувеличенным удивлением. Остальные первокурсники — Забини, Нотт — избегали встретиться с ним взглядом, торопливо проходя мимо, будто он был лужей грязи на полу. Старшекурсники в креслах наблюдали за происходящим с каменными, невыразительными лицами. Никто не двинулся с места, не протянул руку, не сказал ни слова. Это была часть ритуала. Испытание. Или просто развлечение. В толпе у арки его взгляд встретился с взглядом Эвридики Лестрейндж. Она стояла в стороне, ожидая, когда Селина поведёт девочек. Тёмно-синие, почти фиолетовые глаза смотрели на него, упавшего, со спокойным, аналитическим интересом. Ни тени сочувствия. Ни тени осуждения или злорадства. Просто фиксация события. «Подопытный кролик упал, — словно говорил этот взгляд. — Интересно, как он будет подниматься. Будет ли плакать? Злиться? Или просто встанет?»

— Поттер, всё в порядке? — раздался ровный, лишённый эмоций голос Фергуса. Староста не подошёл, лишь обернулся из арки. В его тоне не было ни капли заботы, но и раздражения тоже. Это был вопрос к потенциальной проблеме: «Собираешься задержать всех? Ты в порядке?»

Стиснув зубы так, что заболела челюсть, Гарри оттолкнулся от холодного камня и встал. Колено горело огнём, в локте пульсировала тупая боль. Он отряхнул мантию, хотя на ней не было пыли.

— Всё в порядке, — произнёс мальчик глухо, заставив свой голос звучать ровно, без дрожи.

— Тогда не задерживай группу, — последовал ответ. И Фергус снова повернулся спиной.

Кивнув, Гарри, слегка прихрамывая, направился к арке. Он чувствовал на своей спине десятки глаз. Они жгли. Проходя мимо одного из диванов, где сидели двое старшекурсников, он уловил обрывок шипящего, нарочито громкого разговора:

— …даже не знаю, что с ним теперь делать. Позор факультета. Сразу видно, где воспитывался…

— Тише. Слышит.

— Пусть слышит. Может, дойдёт, что здесь ему не рады. И не будет.

Гарри не замедлил шаг. «Пусть говорят, — пронеслось у него в голове сквозь туман боли и унижения, — пока говорят — я существую. Даже как проблема, как позор, как пятно. Значит, я не пустота, не призрак. Из этого… из этого уже можно что-то сделать. Но сначала… сначала нужно просто перестать падать». Коридор, ведущий в спальни, был уже и ниже, чем основной зал. По бокам шли одинаковые тёмные дубовые двери с серебряными табличками-номерами. Фергус остановился у пятой двери слева.

— Спальни на четверых. Распределение — формально случайное, но с учётом совместимости, — произнёс он с лёгкой, едва уловимой иронией в голосе. — Вы, новички, будете здесь: комната номер пять. Ваши вещи уже должны быть внутри.

Он отворил дверь и пропустил мальчиков внутрь. Помещение оказалось круглым, со сводчатым потолком, который излучал тот же мягкий, призрачный зелёный свет, что и стены в коридорах. Было тихо и прохладно. Четыре кровати с высокими резными изголовьями из тёмного дерева стояли так, что их ножки сходились к центру комнаты. Напротив двери зияло большое круглое окно-иллюминатор. За его толстым, слегка выпуклым стеклом колыхались тёмные, таинственные воды озера, подсвеченные изнутри тем же зеленоватым свечением. Справа и слева от двери — по кровати, и ещё две — справа и слева от окна. У каждой кровати у изголовья была узкая встроенная полка для книг, у ног — небольшой, но плотный коврик, рядом — тумбочка для вещей и крепкий дубовый сундук с железными уголками и массивным замком. В самом центре комнаты, там, где сходились ножки кроватей, стоял массивный круглый стол из тёмного дерева, явно предназначенный для совместных занятий. На каждой из четырёх частей стола уже лежали аккуратные стопки учебников, новое перо, чернильница и пачка плотного пергамента.

— Личное пространство каждого ученика защищено, — сказал Фергус, оставаясь на пороге. Его голос приобрёл формальный, предупреждающий оттенок. — Тумбочка, полка, сундук и сама кровать зачарованы от проникновения и вандализма. Попытка вскрыть или обыскать их без явного разрешения владельца расценивается как кража. А за кражу внутри факультета, — он сделал паузу, чтобы убедиться, что его слышат, — наказание строгое и немедленное. Понятно?

Его взгляд скользнул по всем четверым, но дольше всего задержался на Гарри. Словно эти слова адресовались в первую очередь ему: твои вещи под защитой, но помни — эта защита, пожалуй, единственное, на что ты можешь пока рассчитывать.

— Общие правила те же, что и в гостиной: тишина после отбоя, порядок в вещах. Никакого бардака. Уже собравшись уходить, он задержался, проведя рукой по виску в лёгком жесте усталости.

— Да, и последнее на сегодня. — Фергус вынул из внутреннего кармана мантии несколько аккуратно сложенных листов пергамента и протянул их Блэйзу Забини, так как последний находился рядом с ним.

— Ваше расписание на завтра. Не потеряйте. Полный график на семестр получите завтра утром от профессора Снегга. Он встретит вас здесь, у входа, ровно в семь. Проведёт вводный инструктаж и ответит на организационные вопросы. Его взгляд, холодный и отстранённый, скользнул по лицам новичков, ненадолго задержавшись на Гарри.

— Профессор Снегг — ваш декан. Его время ценно, а терпение — не безгранично. Не тратьте ни то, ни другое понапрасну. Кабинет декана открыт для серьёзных вопросов, но имейте в виду: на Слизерине умение решать проблемы самостоятельно ценится выше всего. Ключи от сундуков получите завтра. На сегодня всё. Спокойной ночи.

С этими словами он вышел, закрыв за собой дверь. В комнате повисло напряжённое, густое молчание, нарушаемое только тихим гулом от озера за стеклом.

Свой новый чёрный рюкзак Гарри сразу увидел. Он лежал на кровати слева от двери — не на покрывале, а на голом тюфяке, будто его бросили с размаху или швырнули. Остальные три кровати занимали уже знакомые лица: Блэйз Забини — высокий, скуластый, со спокойным, невыразительным лицом, справа от двери; Теодор Нотт — худощавый, темноволосый, с умными, но постоянно бегающими, избегающими прямого контакта глазами, справа от окна; Пайк Трэверс — коренастый, рыжеватый парень, с насмешливо прищуренными глазами и постоянной кривой усмешкой на лице, слева от окна. Блэйз Забини, получив листы, мельком взглянул на верхний, кивнул Нотту и Трэверсу, передал им их расписания. Четвёртый лист, оставшийся в руках, он положил на край центрального стола, даже не взглянув в сторону Гарри. Затем он перешёл к своей тумбе и, прикоснувшись к замку, — тот на мгновение вспыхнул зелёным — просто открыл её. Видимо, замок подчинялся магии владельца или прикосновению. Теодор Нотт, получив свой пергамент, быстро улёгся на кровать, отвернувшись лицом к стене. Пайк Трэверс, стоя у своей кровати, бросил на новичка быстрый, полный откровенного презрения взгляд, хмыкнул и тоже отвернулся, начав что-то насвистывать. Ни слова. Но это молчание было красноречивее любых оскорблений, громче любого крика. Для них он был воздухом — невидимым, неосязаемым, несуществующим. Он был нулём. Пустым местом. Подойдя к своей кровати, Гарри обнаружил на тюфяке, рядом с рюкзаком, смятый клочок пергамента, обёртку от леденца «Кислый слизень» и несколько хлебных крошек. Этого здесь не было, когда они заходили. Он медленно поднял взгляд и скользнул им по соседям. Забини что-то перекладывал на своей кровати, его спина была непроницаема. Нотт лежал, не шелохнувшись, замерший комок под одеялом. Трэверс, стоя спиной, насвистывал какую-то бравурную мелодию и разглядывал потолок. Гарри молча, не меняясь в лице, смахнул мусор с тюфяка на пол. Не спеша сел на край кровати, ощутив под собой жёсткость матраса. Открыл рюкзак. Всё было на месте: учебники, письменные принадлежности, аккуратно упакованные в коробочки ингредиенты для зелий, несколько личных вещей. Пальцы привычно, почти бессознательно, коснулись внутреннего кармана мантии, нащупав под тканью твёрдое, тёплое дерево волшебной палочки. Она всегда была при нём, с самого поезда. Бархатный футляр оставался в рюкзаке, но само орудие он не выпускал из рук, спрятав его в специально зашитый потайной карман мантии. В другом аналогичном кармане, но в рюкзаке лежал холодный металл ключа от Гринготтса на тонкой серебряной цепочке. Всё было в полном порядке, так, как он укладывал накануне, с тщательностью, выработанной за годы жизни, где каждая вещь могла быть отнята. Последним он коснулся потрёпанного дневника в тёмной кожаной обложке — старого, молчаливого друга, единственного убежища для сокровенных мыслей и обрывков странных снов.

Гарри поднялся, чтобы переодеться и разложить вещи. Тумбочка была заперта. Серебряный замочек на фронтальной панели светился тусклым синим светом — признак активного защитного заклятья. Гарри дотронулся до него кончиком пальца, и замок мягко щёлкнул, створка беззвучно отъехала в сторону. Внутри было пусто — только чистые полки из тёмного дерева, пахнущие свежей пропиткой и лёгким, едва уловимым запахом магии. Вернувшись к рюкзаку, он вынул сложенную пополам пижаму из простой, но прочной ткани, тёплые шерстяные носки, зубную щётку и пасту, положил всё это на кровать. Затем методично, без суеты, начал переносить свои неброские, но добротные вещи в тумбочку, раскладывая их по полкам с продуманной точностью. Каждое движение было осознанным, каждая вещь ложилась на своё, заранее определённое место. Ритуал наведения порядка успокаивал, возвращал чувство контроля над крошечным участком этого враждебного мира. Это мог сделать только он. Никто другой. Он подошёл к центральному столу и взял свой лист с расписанием. Плотная, шершавая бумага пахла пергаментом и чернилами. Бегло пробежал глазами по колонкам: «Трансфигурация», «Зельеварение»… Только два предмета на первый день. Он аккуратно сложил лист вдвое и убрал в тумбочку на самую видную полку. Затем — книги. Он достал из рюкзака тяжёлые, пахнущие новизной учебники: «Стандартные заклинания (первая ступень)», «Тысяча магических трав и грибов», «Магические теории». Каждый том он бережно поставил на узкую полку у изголовья кровати, тщательно выравнивая корешки, чтобы они образовали ровную, строгую линию. «Культура и поведение в высшем обществе» и «Генеалогия магических родов» заняли почётные места слева — эти книги, как он понимал, требовали особого внимания. Порядок на полке был не просто аккуратностью. Это был молчаливый вызов. Признак того, что он здесь. Что у него есть своё место, даже если все остальные отказываются это место видеть. Закрыв створку тумбочки, он снова услышал тихий щелчок замка. Синее свечение вспыхнуло на миг ярче, затем стабилизировалось, замирая в постоянном, нерушимом свечении. Вещи в безопасности. По крайней мере, физически.

Юный волшебник переоделся в пижаму, повесил мантию на спинку кровати, пижамные штаны аккуратно положил под подушку. Рюкзак поставил у изголовья, в узкий промежуток между кроватью и стеной, чтобы его невозможно было случайно или нарочно задеть. Он знал, что с рюкзаком ничего не случится — ткань была пропитана соком железного дерева и прочнее кожи, внутренние чары оберегали содержимое от посторонних. Маленькая, но нерушимая крепость посреди вражеской территории. Наконец он лёг, натянул прохладное одеяло до подбородка. Мысль о том, как погасить свет, даже не возникла. Он не знал нужного жеста или слова, а просить кого-либо из этой троицы было немыслимо — это означало признать свою беспомощность, дать им новую, свежую причину для презрения. Пусть горят эти холодные, призрачные огни на потолке. Он привык засыпать при свете. На Тисовой улице в его чулан через крошечное грязное окошко всегда пробивался оранжевый свет уличного фонаря. Эти зелёные огни — ничуть не хуже. Физическая боль в колене и локте постепенно сливалась с глухой, тлеющей болью унижения где-то глубоко в груди. Лёжа на спине, он смотрел в полумрак под пологом кровати. Доносились звуки: шорох страниц у Забини, ровное, уже спящее дыхание Нотта, тяжёлые, прерывистые вздохи Трэверса. Они были здесь. Дышали в трёх шагах от него. И между ними лежала пропасть шире и глубже, чем само Чёрное озеро за окном. «Я никто, — подумал он, и мысль была спокойной, почти отстранённой. — Ни человек, ни маг. Просто проблема, которую нужно решить. Или игнорировать. Как пустой стул». Но в самой глубине, под толстым слоем боли, страха и леденящего одиночества, шевелилось нечто твёрдое. Не чувство, а субстанция. Холодная и острая, как осколок стекла, найденный в песке. Это не было желание мести — слишком примитивно, слишком эмоционально. Не было и наивного стремления к дружбе, к принятию. Это было нечто более фундаментальное, возникшее из многолетнего голода, холода и тишины. Жажда порядка. Не того показного, стерильного порядка, что царил в доме Дурслей, а истинного, железного порядка, в котором его место не будет определяться случайностью рождения, капризом судьбы или мнением трёх мальчишек в комнате. Порядка, который построит он сам. Кирпичик за кирпичиком. Из знаний, которые он вырвет у этих древних, молчаливых стен. Из стали воли, которую выкует в горниле всеобщего презрения.

Он закрыл глаза, но сон не шёл. Он слушал тишину комнаты, в которой его не было. Чувствовал холод сырого камня за тонкой деревянной стеной и ещё больший холод — в сердцах тех, кто должен был стать его товарищами. Вспомнил взгляд Эвридики Лестрейндж — холодный, научный, лишённый всей той человеческой шелухи, что делает взгляд живым. Таким смотрят на инструмент. Или на сырьё. И он вдруг понял: это, возможно, единственный честный взгляд, который он встретил за весь этот бесконечный день. Все остальные — ненависть, презрение, равнодушие — были эмоциями. А эмоции, какие бы они ни были, — это слабость. В них есть щели. Их можно читать. Предсказывать. Использовать. На инструмент или на сырьё просто не обращают внимания, пока они не нужны. Это была странная, извращённая форма свободы. «Хорошо, — подумал Гарри, и впервые за весь день уголки его губ дрогнули в подобии чего-то, что не было улыбкой. — Пусть буду сырьём. Пусть буду инструментом. Но я буду тем сырьём, из которого выплавится сталь, режущая тех, кто её игнорировал. Буду тем инструментом, который однажды перестроит весь этот станок под себя». И с этой последней мыслью, холодной, твёрдой и ясной, как камень под тонким матрасом, Гарри Поттер наконец погрузился в беспокойный, лишённый сновидений сон. Первый день в Хогвартсе закончился. Никто не объявлял войну вслух. Её не объявляют пустому месту. Но для него она началась именно сейчас. Начиналась долгая, терпеливая осада.