Хоть ядовито, но так сладко на языке (гет)

Лиза моргнула, вопрос застал её врасплох, как удар под дых. Она не ожидала, что он спросит об этом, потому что он никогда не спрашивал. Он принимал её прошлое как данность, как инструкцию по эксплуатации, которая не требовала проверки.

— Я... Я всё помню, — ответила она, и голос её дрогнул на мгновение, но она взяла себя в руки.

— Всё? — Он приподнял бровь, и в этом жесте было столько скепсиса, что я почти засмеялась. — Назови мне пять регионов, в которых ты побывала за последние годы.

— Мондштадт, Ли Юэ, Инадзума, Сумеру, Натлан, — выпалила она без запинки и даже не задумалась над ответом. Ещё бы ей не выпалить, она ж задротила в эту игру годами, каждый квест прошла, каждый закуток знала, каждую диалоговую ветку наизусть. Она могла бы нарисовать карту Тейвата с закрытыми глазами и не ошибиться ни в одной горе.

— Хорошо, — кивнул он, и его голос стал чуть мягче, но я знала, что это только затишье перед бурей. — А теперь скажи мне, что ты ела в последний день в Натлане в таверне.

Лиза замерла, и я видела, как её лицо побелело. Она знала таверну, она знала меню, она могла перечислить все блюда, которые там подают, но она не могла знать, что именно ела Люмин в тот день, потому что Люмин в игре не ест, а Лизы в Натлане никогда не было, она была здесь, в этом холодном подземелье с ним, и никуда не выходила уже много недель.

— Я не помню, — прошептала она, и я услышала, как в её голосе прорезалась паника. — Что-то острое, наверное.

— Что-то острое, — повторил Дотторе, и его голос стал жёстче, как сталь, которая закаляется в огне. — А теперь скажи мне, Люмин, каким элементом ты владела, когда сражалась со мной в Нод-крае в ту ночь, когда всё случилось?

Лиза сглотнула, и я видела, как дёрнулся кадык на её тонкой шее. Она помнила тот бой по описаниям из игры и по главам этого чёртова фанфика, который она читала в своей прошлой жизни по ночам, когда никто не видел, но она не чувствовала его, она не держала меч, не призывала вихрь, не метала молнии, не чувствовала, как ветер обжигает лёгкие, а земля дрожит под ногами. Она знала, что Люмин владела всеми элементами, но это знание было книжным, мёртвым, как гербарий под стеклом.

— Я использовала анемо и гео, и электро, и дендро, я владела всеми, — ответила она, и в её голосе не было уверенности, только отчаяние.

— Верно, — он кивнул, и я увидела, как его глаза сузились. — Ты владела всеми. А теперь подойди к тренировочному манекену и используй анемо.

Лиза подошла к манекену и подняла руку. Она сосредоточилась изо всех сил, зажмурилась, представила зелёный ветер, который должен был вырваться из её ладони, но ничего не произошло. Она нахмурилась, попыталась снова, представила вихрь, который разрывает пространство, но тишина, ни ветерка, ни зелёного свечения, ни даже слабого дуновения. Она открыла глаза и посмотрела на свои руки, как будто видела их впервые, и в этом взгляде было столько растерянности, что у меня заныло сердце.

— Я не могу, — прошептала она, — я не понимаю, почему.

— Я тоже не понимаю, — он отложил скальпель и скрестил руки на груди, и его лицо стало задумчивым, как у человека, который нашёл кусок пазла, но не знает, куда его приставить. — Ты помнишь карту Тейвата как свои пять пальцев, ты помнишь имена архонтов, события, квесты, даже то, о чём не знают мои информаторы, но ты не помнишь, что ела на ужин, ты не можешь использовать элементы, которые были у тебя в крови, ты стала беспомощнее ребёнка, Люмин, и единственное, что у тебя осталось, это порталы. Почему?

Лиза молчала, и я видела, как дрожат её губы, как слёзы подступают к глазам. Она знала ответ, но не могла сказать, она не Люмин, она Лиза, она просто дурочка из реального мира, которая согласилась на всё ради любви и теперь платит за это каждую секунду своего существования, она попала в чужое тело и не получила в придачу чужие навыки, у неё нет мышечной памяти Люмин, у неё нет её рефлексов, у неё нет ничего, кроме порталов, которые работают на эмоциях, а эмоции у неё — это Дотторе, замкнутый круг, который затягивается всё туже и туже с каждым днём.

— Я не знаю, — прошептала она, и её голос был тихим, как шорох листьев под ногами. — Клянусь, я не знаю.

Дотторе долго смотрел на неё, и я видела, как в его глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование или, может быть, на любопытство. Он всегда любил загадки, но не любил, когда загадка не поддавалась ему.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда мы выясним.

Он подвёл её к креслу, тому самому, с ремнями, которое я видела в его операционных записях и которое всегда вызывало у меня тошноту. Лиза побледнела до прозрачности, но не сопротивлялась. Она уже привыкла, что её тело не принадлежит ей, что каждый раз, когда он просит её сесть, она садится и ждёт, что будет дальше. Она села в кресло, и он застегнул ремни не туго, но достаточно, чтобы она не могла встать, и я видела, как её пальцы впились в подлокотники с такой силой, что побелели костяшки.

— Я не буду делать тебе больно, — сказал он, и его голос стал мягче, почти ласковым, как у человека, который успокаивает ребёнка перед уколом. — По крайней мере, не сейчас. Я просто хочу понять, что с тобой случилось.

— Ты же говорил, что не будешь лезть мне в голову, — прошептала Лиза, и в её голосе была мольба.

— Я и не буду, — он взял со стола какой-то прибор с тонкими иглами, которые поблёскивали в свете ламп, как маленькие кинжалы. — Я просто считаю показатели, это как ошейник, только точнее.

Ага, как ошейник, который тоже сначала был просто украшением, а потом стал инструментом контроля и боли. И я знала, что этот прибор будет не просто считывать показатели, он будет заглядывать туда, куда не должен заглядывать никто, даже тот, кто считает себя хозяином этого тела.

Он провёл тесты, много тестов, бесконечных, как его терпение. Он замерял нейронную активность, проверял рефлексы, сканировал мозг слой за слоем, как археолог, который раскапывает древний город, и Лиза сидела тихо и только вздрагивала, когда иглы касались её кожи. Она уже привыкла, что её тело не совсем её, особенно после того, как он надел на неё браслеты и заставил стрелять по манекенам до кровавых мозолей, до того момента, когда она перестала чувствовать руки и просто продолжала стрелять, потому что он сказал стрелять.

Через час он отложил приборы и сел напротив неё. Его лицо было задумчивым, как у человека, который нашёл ответ, но не знает, радоваться ему или огорчаться.

— У меня есть теория, — сказал он. — Хочешь послушать?

Лиза кивнула, и я видела, как её глаза зажглись надеждой. Она думала, что он найдёт объяснение, и всё станет хорошо. Она всегда так думала, когда он говорил, что у него есть теория.

— Ты помнишь всё, что касается фактов: даты, имена, события. Но ты не помнишь ничего, что касается ощущений: вкус еды, запах травы в Мондштадте, холод Драконьего хребта на коже, как горел натланский песок под ногами, как пахнет дождь в Сумеру и как ветер шевелит волосы на вершине горы. Ты не помнишь, как использовать элементы, потому что элемент — это не знание, это чувство, это связь со статуей архонта, это энергия, которая течёт через тело и которую нужно чувствовать каждой клеткой. Ты потеряла эту связь, ты потеряла себя.

— Потеряла себя, — эхом повторила Лиза, и в её голосе было столько боли, что я чуть не закричала.

— И единственное, что у тебя осталось, это порталы, — продолжал Дотторе, и его голос стал жёстче, как сталь. — Потому что порталы для тебя не навык, ты открываешь их, даже не задумываясь, потому что это единственное, что связывает тебя с твоей истинной сущностью, а всё остальное стёрто, как будто кто-то взял твой разум и перезаписал его, и теперь старая информация недоступна, потому что её стёрли безвозвратно.

Я поперхнулась чаем и закашлялась. Бинго, он почти угадал, почти. Ещё чуть-чуть, и он поймёт, что перед ним не Люмин, что это чужое сознание в чужом теле, что та, которую он держит в своей лаборатории и называет своим сокровищем, на самом деле просто случайная дура, которая согласилась на сделку с ебаным цифровым дьяволом.

Лиза имела догадки, кто это мог сделать, но предпочла промолчать и попытаться изобразить недоумение.

— Кто мог это сделать? — спросила Лиза дрожащим голосом, её глаза наполнились слезами.

— Я не знаю, — Дотторе расстегнул ремни и помог ей встать, и его движение было нежным, почти заботливым, как у человека, который ухаживает за больным. — Но я узнаю, и когда узнаю, тот, кто это сделал, пожалеет, что родился.

Лиза посмотрела на него с обожанием, и я видела, как в её глазах зажглась та самая надежда, которую он так любил подкармливать. Она думала, что он хочет защитить её, что он заботится о ней, что он готов уничтожить любого, кто посмел причинить ей вред. А он просто хотел понять, почему его супер-оружие не работает на полную мощность, почему его главный эксперимент даёт сбой, и ему нужно было найти причину, чтобы устранить неисправность.

— А пока что, — сказал он, и его голос стал деловым, как у человека, который переходит к следующему пункту плана. — Мы продолжим тренировки. Если ты не можешь использовать элементы, ты должна компенсировать это порталами и браслетами. Ты должна стать настолько сильной, чтобы никакая потеря памяти тебе не мешала.

— Я стану, — сказала Лиза, и в её голосе была железобетонная уверенность. — Обещаю.

— Умница.

И она улыбнулась, снова повелась на эту сладкую ложь, снова купилась на его слова, потому что без этой веры ей нечем было дышать.

А в это время за много миль от лаборатории в старом убежище Фатуи на границе Снежной и Сумеру сидели те, кто когда-то дрался с Дотторе в Нод-крае и помнил ту ночь, когда всё изменилось: Арлекино с её вечной холодной улыбкой, Сандроне с её роботами и расчётами, Коломбина, которая всё ещё была слаба после потери лунных очагов, и Лаума с её рогами, которые тускло мерцали в свете кристаллов. И с ними была Паймон, маленькая белая летунья, которая не переставала верить в свою подругу, даже когда весь мир уже отчаялся.

Я переключила "камеру" к ним, захотев узнать о чём они говорят. Честно говоря, я в принципе за ними не следила, думала, они бросили поиски после того, как Люмин исчезла с Дотторе и все решили, что она предательница или погибла. Да и до этого момента мне было не особо интересна данная информация. Но нет, они искали, и, судя по карте на столе, которая была изрисована пометками и стрелками, почти нашли.

— Я не верю, что она предательница, — говорила Паймон, и её голос был встревоженным, но твёрдым, как сталь, которая не гнётся. — Люмин не могла просто так перейти на сторону Дотторе, вы же её знаете, она спасла Мондштадт, она спасла Ли Юэ, она спасла Инадзуму, Сумеру, Натлан, она не могла предать всё, что она построила, она не могла просто так взять и уйти к тому, кто пытался её убить.

— Никто и не говорит, что она предательница, — ответила Арлекино, и её голос был спокойным, как поверхность замёрзшего озера. Она стояла у окна, сложив руки на груди, и смотрела на снег, который падал за стеклом крупными хлопьями. — Мы говорим, что Дотторе промыл ей мозги. Он умеет это делать, он делал это много раз с другими своими подопытными.

— Я видела их незадолго перед битвой, — тихо сказала Лаума, и её голос дрогнул. Она наконец подняла глаза от плаща и посмотрела на остальных. — Дотторе говорил с ней не как с врагом. Он улыбался ей, наклонялся близко, что-то шептал. Я тогда ещё подумала, что он делает? Почему Люмин позволяет ему стоять так близко? Он определённо что-то сделал с ней перед битвой.

— Дотторе в полне способен на такое, — перебила Арлекино, и её голос стал жёстче. — Вспомните его предыдущих подопытных, они все становились послушными куклами. Он мог использовать момент перед битвой, чтобы заложить в неё какую-то ментальную ловушку. Она разговаривала с ним, а он уже программировал её, как машину.

— Но зачем ему Люмин? — спросила Коломбина, и её голос был слабым, но ясным, как звон колокольчика. — Что он хочет от неё?

— Порталы, — ответила Сандроне, и она развернула карту с отмеченными портальными следами. — Она единственная, кто может открывать порталы куда угодно. Если Дотторе получит контроль над её способностями, он сможет перемещаться в любое место Тейвата. Это сделает его неуязвимым, и он сможет уйти от любой погони. А так же сила всех элементов, он определённо попытается сделать из неё оружие как это было ранее со Сказителем.

— Вот именно! Мы должны её спасти, — сказала Паймон. — Ради неё. Она наша подруга, и если мы не вытащим её из его лап, он превратит её в оружие, которое уничтожит всё, что мы любим.

Я выключила звук и откинулась на спинку кресла, и чувствовала, как внутри меня закипает то самое липкое чувство, которое я не могла выплеснуть. Значит, они ищут, ищут Люмин, которую считают жертвой промывания мозгов, и в чём-то они правы, только мозги промыли не Люмин, мозги промыли Лизе, а настоящая Люмин, скорее всего, мертва, и её сознание погасло в ту секунду, когда Лиза вошла в это тело, или спит где-то глубоко в уголке сознания и ждёт, когда кто-то нажмёт на кнопку пробуждения, я не знаю, я не проверяла, мне было не до того.

Но самое интересное они не хотят её убивать, они хотят спасти. Они знают, как Дотторе флиртовал с ней перед битвой, как она разговаривала с ним, как упала во время неё и встала уже другой. И они думают, что Люмин всё ещё там, под слоем лжи и манипуляций и боли. Они не знают, что спасать некого, что та, которую они ищут, уже не существует, и что единственное, что осталось, это Лиза, которая любит своего мучителя и готова стать его оружием.

И что будет, когда они это поймут, когда они увидят, что перед ними не подруга, а чужая душа, которая заняла тело и не собирается его отдавать?

Тем временем Лиза сидела на кровати и смотрела на браслеты на своих запястьях, которые сверкали в тусклом свете лаборатории. Она улыбалась, и я видела, как её глаза сияют. Она думала о том, что Дотторе назвал её умницей, и этого было достаточно, чтобы забыть всю боль, все унижения, все карцеры и все поцелуи в лоб, которые так и не стали настоящими.

— Какая же ты дура, — прошептала я, и голос мой прозвучал глухо в пустой комнате. — Надо будет как-нибудь узнать, откуда ноги у тебя растут.