Хоть ядовито, но так сладко на языке (гет)

— Ты сделала то, что обещала? — проскрежетал Старик.

 

Связь снова барахлила. За окном хлестал дождь, и помехи пожирали звук и без того нечёткое изображение. В белых вспышках и чёрных помехах на экране проступал лишь костлявый, неестественно длинный силуэт, а голос пробивался сквозь шум — как будто кто-то скрёб железом по стеклу. Старые телевизионные антенны на его голове подрагивали, ловя мой сигнал. А может, и мои мысли заодно.

 

— Да, — ответила я, стараясь не смотреть на его едва заметные выпуклые, как у мухи, глаза. — Всё готово.

— Сколько времени до прибытия испытуемого?

 

Я покосилась на часы в углу монитора.

 

— Пятнадцать минут, — ответила я. — Она не опоздает, такие, как она, никогда не опаздывают.

 

Старик удовлетворённо склонил голову набок. Этот жест, слишком плавный для человека, каждый раз напоминал мне, с кем я имею дело. Экран залился белоснежным сиянием, и из него, прямо в мою комнату, выдвинулась неестественно длинная рука, обтянутая человеческой кожей. В трёх гигантских пальцах был зажат VR-шлем — чёрный, матовый, с контактами, от которых слабо тянуло озоном, а над контактами красовался товарный знак «New reality». Новая модель, судя по всему. Походу, этот семидесятидвухлетний кусок металла решил начать масштабно продавать эти шлемы, если моя задумка удастся. Повышение до младшего админа, доступ к центральному складу, он-то мне и нужен.

 

Я осторожно, стараясь не коснуться его плоти, приняла шлем. Холод металла обжёг ладони.

 

— Как только она туда переместится, вы передадите мне контроль над базой данных MiHoYo. Мы это уже обсуждали, — сказала я. — Мне нужен доступ к их серверам. Это часть нашей сделки.

— На этот раз взрывоопасный балет будет?

 

Я сжала зубами щёку изнутри, чувствуя, как по спине пробегает искра раздражения. Прошлый «прокол» до сих пор аукался мне нервным тиком в левом глазу. Один нестабильный испытуемый, одна незапланированная эмпатическая волна — и целый кластер данных пришлось перезагружать. Поставщица №439, с которой мы тогда работали, до сих пор не вернулась с «перевоспитания».

 

— Не будет, — процедила я.

— Контроль, 566. Контроль — это всё. — Его огромный рот, чёрный провал с редкими иглами-зубами, слегка изогнулся. — Жду отчёт.

 

Экран погас. Я выдохнула. Сделала глоток чая и села ждать.

Она пришла ровно через десять минут. Пальцы с идеальным маникюром нетерпеливо забарабанили в дверь. Я бросила взгляд на экран видеозвонка: на пороге стояла девушка лет двадцати, худощавая, с лихорадочным блеском в глазах, уткнувшаяся в телефон. На экране мелькал её «любимый» — высокий, бледный, в безумном сюртуке, с маской, закрывающей пол-лица. Дотторе. Её «идеальный возлюбленный» из игры, который и не подозревал о её существовании.

Я открыла дверь, натянув на лицо приветливую маску:

 

— Добро пожаловать в мою хату. Проходи.

— Ага, ага, конечно… — пробормотала она, переступая порог и не отрываясь от экрана. Её пальцы быстро бегали по экрану. Она даже не взглянула на меня. Идеально.

 

Пока я вела её по коридору, в моей голове крутилась одна и та же фраза из досье: «Объект: женщина, 20 лет. Цель: необратимое погружение в персональную симуляцию к объекту одержимости. Причина: отвергнута в реальном мире, ищет утешения в цифровом. Статус: доброволец».

Добровольцы — самый лёгкий материал. Ломаются быстро, сопротивляются редко. С ними почти не бывает проблем, в отличие от случайных игроков, которых система ловит сама.

Я усадила её в кресло напротив своего компьютера. VR-шлем лежал наготове, но пока она об этом не знала.

 

— Итак, — начала я, откидываясь на спинку стула. — Давай продолжим беседу раз в прошлый раз нам не удалось её даже начать. Почему вы хотите сбежать в ту игру? Окончательно и навсегда, я правильно понимаю?

 

Она наконец оторвалась от телефона. На её лице мелькнула вспышка гнева — защитная реакция, знакомая мне до боли. Я видела её сотни раз.

 

— Что? — она посмотрела на меня как на дуру. — Разве вы не понимаете, что такое любовь?!

— Любовь?

 

Я позволила себе усмешку — в меру тёплую, в меру понимающую. Нельзя спугнуть раньше времени. Но внутри уже поднималась знакомая горечь.

 

— Дай угадаю, — сказала я, скрестив пальцы. — Вы любите какого-нибудь истеричку? Абьюзера? Психа? Того, кто в реальном мире даже не посмотрел бы в вашу сторону, а в игре его прописали ровно настолько харизматичным, чтобы у вас подкосились колени и вы ссали кипятком? Это Дотторе, верно?

 

Она вздрогнула, и я усмехнулась — попала в точку. Я гений блять! Гений!

 

— Не смейте! — её голос сорвался на фальцет. — Вы ничего не знаете! Вы просто… Вы просто не понимаете!

— Напомните мне, как вас зовут? — Попросила я.

— Лиза, — прорычала Лиза. — Меня зовут Лиза!

— Послушай, Лиза, — сказала я. — Да, я не понимаю, потому что я смотрю на это с другой стороны. Хочешь знать, как всё устроено на самом деле? Не в рекламных описаниях, не в розовых фантазиях, а в реальности. В той реальности, куда ты так рвёшься.

 

Я подалась вперёд, и что-то в моём лице заставило её замолчать.

 

— То, что ты называешь «любовью», — это наживка. Красивая картинка, которую тебе подсунули, чтобы ты добровольно залезла в мясорубку. Там нет никакого Дотторе, который будет держать тебя за руку и шептать нежности. Там строка кода, обученная имитировать его поведение. А за строкой кода — голод. Система, которая питается твоим страхом, твоим отчаянием, твоей психической энергией. Ты станешь не возлюбленной, а кормом, а потом рабом системы, 24 на 7 пахая без продыху ради того, чтобы кто-то смог найти пару артов с твоим любименьким Дотториком.

 

Я видела, как лицо Лизы меняется: непонимание, страх, злость. Она не хотела слышать.

 

— Вы врёте! — крикнула она. — Вы просто завидуете! Потому что вы никого не любили! Вы завидуете, что я смогу быть с ним, а вы — нет! Вы бессовестная блядь и предатель рода людского!

 

Она вскочила с места. Я медленно поднялась следом.

 

— Ты не первая, кто мне это говорит, — тихо произнесла я. — И не последняя. Но поверь: я говорю это не из зависти. Я говорю это, потому что я — одна из тех, кто отправляет вас туда. Я Поставщик. Я знаю, что происходит с душами после погружения. Я видела клетки под текстурами. И я говорю тебе: оно того не стоит.

— Заткнись! — Глаза девушки наполнились слезами. — Я лучше сдохну там, чем проживу здесь ещё один день! Я согласна на всё! Мне плевать, что вы там видели! Это мой выбор!

— Выбор, о котором ты будешь жалеть вечно. В прямом смысле слова «вечно».

 

Она замахнулась. Звонкая пощёчина обожгла мою левую щёку. Голова дёрнулась в сторону, и на мгновение перед глазами всё поплыло. Я не стала уворачиваться.

Я медленно выпрямилась и посмотрела на неё.

Я перестала улыбаться.

С лица сошла вся притворная теплота. Мышцы расслабились, и на их место легло то самое выражение, которое я так долго скрывала. Хищный оскал сам собой проступил на моём лице. Гостья отшатнулась, побледнев до цвета сырой извёстки.

 

— Ну что ж, — произнесла я, и мой голос стал ниже, глубже, с лёгким металлическим эхом. — Я пыталась. Но ты сделала свой выбор.

 

Я протянула руку к столу и взяла VR-шлем. Его чёрная матовая поверхность отливала красным в свете монитора. Контакты тихо зажужжали, активируясь.

 

— Садись в кресло. Или я помогу тебе сесть.

 

Лиза попыталась сделать шаг назад, но ноги подкосились. То ли от страха, то ли от гипнотического воздействия — я не проверяла. Она рухнула обратно в кресло, дрожа всем телом.

 

— Пожалуйста… — прошептала она. — Я передумала…

— Слишком поздно, — ответила я, надевая шлем на её голову и фиксируя ремешок. — Пятнадцать минут на раздумья истекли. Ты ударила не человека. Ты ударила Поставщика №566. А у нас, у поставщиков, есть протокол. Если ресурс сам просится в переработку — мы его не удерживаем. Мы его отправляем.

— Нет! Я не хочу! Вы же говорили, что это ужасно! Что это ловушка! — Она забилась в истерике, пытаясь сорвать шлем, но её пальцы уже не слушались. Система калибровала нейронные связи, блокируя двигательные функции одну за другой.

— Я говорила, — кивнула я, склоняясь к самому её уху. — А ты не слушала. Ты сказала: «Я согласна на всё». Система зафиксировала твоё согласие. И я, как законный оператор, имею право его исполнить. Добро пожаловать в ад, дорогая. Желаю тебе не сдохнуть слишком быстро. Хотя с Дотторе… боюсь, он сломает тебя раньше, чем ты успеешь понять, что никакой любви там нет. Впрочем, какая теперь разница?

 

Мой оскал сменился печалью. Я понимаю, почему такие, как она, тянутся к таким, как Дотторе, но я ничего не смогу с этим сделать. Всё, что я смогу сделать позже, это понять, простить и забрать то, что мне нужно, чтобы она обрела покой.

 

Я повернула рычажок на шлеме. Её крик оборвался, не успев превратиться в полноценный вопль. Тело обмякло. На мониторе забегали строки кода.

 

На экране вспыхнула надпись:

 

*Welcome to hell. I hope you don't die quickly…*

 

Я стянула шлем с её неподвижного тела, бросила его на стол и потёрла горящую щёку. След от пощёчины всё ещё саднил. Интересно, сколько она продержится? День? Час? Или он вскроет её сознание в первые же минуты, как вскрывал всех предыдущих «возлюбленных»?

Из динамиков монитора донёсся голос Старика — без помех, кристально чистый, как звук бьющегося стекла:

 

— Поставщик №566, доклад.

 

Я выпрямилась, снова вернув лицу спокойное, почти нейтральное выражение. Только где-то в глубине груди всё ещё ворочалось что-то тошнотворное.

 

— Отправка завершена. Испытуемый доставлен в кластер. Контроль над базой данных MiHoYo — мой. Условия контракта выполнены.

— Хорошо. А теперь приступай к работе.

 

Я взглянула на обмякшее тело в кресле. Дышит. Сердце бьётся. Физическая оболочка будет жить ещё долго — пока её разум будет гореть в цифровом аду, который она сама выбрала.

 

— Принято, — сказала я.

 

Экран мигнул, загружая сознание той дурочки в игру. Я осталась сидеть в своей комнате, разглядывая след от пощёчины в отражении чёрного шлема, и думала о том, что когда-нибудь и меня вызовут на ковёр к Старику за «излишнее сочувствие».

Когда-нибудь. Но не сегодня, но тело потом надо будет отдать на сохранение Старику, а то куда я в своей небольшой квартирке смогу спрятать тело?! Я же не одна, в конце концов, здесь живу!

— Все три луны в одном месте, пора провести последний эксперимент…

 

Вот что случается с теми, кто противостоит самой Царице… Даже в тронном зале она продолжала плести интриги…

Доктор парил высоко над землёй, подобный божеству. Благодаря своему необъяснимому интеллекту он сумел вырвать у Колумбины оба Лунных Костных Очага, на мгновение заморозив время и застав врасплох Паймон, Путешественника и Лауму. Лишённые возможности действовать, они едва не уложили Колумбину на смертное ложе; её аура, потерянная ещё в день ухода из Фатуи, окончательно померкла. Доктор пресытился опытами над детьми, но богиня Луны? Это — прекрасный материал для новых исследований. Однако его злодеяние не успело стать триумфом: коса Арлекино и кулак Пулонии отшвырнули его от Колумбины. О, отлично, Предвестники здесь…

 

— Ребята… — задыхаясь и кашляя внутри технологичной тюрьмы, в которую её заточил Дотторе, Колумбина чувствовала, как силы утекают с каждой секундой.

— Доктор! Остановитесь немедленно! Вы понимаете, какие чудовищные последствия это будет иметь — и для вас, и для всех нас?! — выкрикнула Сандроне с ледяной ненавистью, приземляясь рядом с Пулонией.

— Дотторе, освободи Колумбину сейчас же. Лунные Костные Очаги не должны контролироваться никем другим. Это слишком опасно даже для тебя… — Арлекино направила на него косу, сотканную Багровой Луной, и начала трансформацию. Из её спины выросли паучьи лапы, а её упругая грудь предстаёт перед миром в форме... Заблуждения?

 

Не знаю, как называется этот стиль дизайна Арлекины. Я же не виновата, что мне выдаёт настолько кривой перевод!

Обменявшись лишь одним взглядом с Сандроне, две женщины бросились на чёртова козла Дотторе. Арлекино метнула косы, и сила Багровой Луны устремилась к Доктору, но он отразил атаку Радужной Луной, почти не уступавшей в мощи. В тот же миг Пулония обрушила на него град ударов. Сандроне, чья аура источала почти такую же лекс-люторовскую ненависть, координировала Пулонию, выстраивая хитроумные стратегии вместе с Арлекино. Но сам козёл не был лёгкой добычей. Доктор выкачивал из Колумбины всё больше энергии; Вечная Луна и Радужная Луна обрушили на противниц лунные лучи и разрушительные атаки. В воздухе разверзлись его ящики с инструментами, мгновенно перестроившиеся в арсенал: дроны, щупальца-манипуляторы, излучатели — всё это открыло шквальный огонь.

Однако Арлекино и Сандроне не собирались сдаваться. Им нужно было выстоять и спасти свою подругу, Колумбину, из лап этого хищного ублюдка.

Пока три Предвестницы Фатуи вели бой, Лаума медленно собирала остатки сил, переключаясь между человеческой формой и формой кентавра, чтобы пробиться к Колумбине. Та уже не могла остановить кашель и задыхалась от потери энергии…

 

— Колумбина, пожалуйста… Держись… — шептала Лаума, отчаянно молясь о лучшем исходе. Её рога мерцали всё слабее, вторя предсмертному состоянию богини Луны.

— Отлично, ещё и третья сторона… — вздохнул Дотторе, прищёлкнув языком. — Впрочем, это неважно. Первозданная сила Тейвата никогда не принадлежала небесному трону… Она моя. И всё же я сознаю, что не совсем непобедим в этой битве. Если хочешь присоединиться — давай, конечно…

 

Люмин в гневе и отвращении сжала меч до боли в пальцах. С криком ярости она ринулась на Дотторе, намереваясь снести голову с его плеч, чтобы больше никогда не видеть этой раздражающей ухмылки. Но внезапно адская боль пронзила её голову, и она рухнула на землю.

Арлекино, Сандроне и остальные замерли, в ужасе глядя на Люмин. Её лицо исказилось в агонии, она кричала так громко, что голос, казалось, вот-вот охрипнет. Перед глазами всё плыло, тело покрылось горячей испариной, кости ломило невыносимо — словно их ломали изнутри. В конце концов Люмин побледнела как снег, движения прекратились, а сердце остановилось.

Дотторе застыл в недоумении. Как он убил её? Если бы он хотел, он бы сделал это, но такого намерения не было. Может, это и вовсе не его рук дело?

 

— Что ты с ней сделал?! — выкрикнула Арлекино, но ответа не получила.

 

Внезапно Люмин издала крик — и встала. Слегка пошатываясь, она пыталась удержаться на ногах. Мгновением раньше её глаза сияли золотом, но теперь они сменили цвет на изумрудный. Она принялась разглядывать свои руки, ноги, волосы — так, будто это было не её тело. На лице появилась коварная улыбка.

Все в шоке уставились на Путешественницу.

 

— С тобой всё в порядке? — встревоженно спросила Лаума.

 

Люмин медленно повернула голову в её сторону.

 

— Да, я никогда не чувствовала себя настолько хорошо! — ответила она, и голос прозвучал одновременно и как её собственный, и как чей-то чужой.

 

Она осторожно зашагала к Дотторе.

 

— Дотторушка… — ласково протянула Люмин. — Дотторе, я согласна присоединиться к тебе.

 

Доктор на миг опешил, но его губы уже растягивались в самодовольной усмешке. Однако именно это секундное замешательство стало роковым. Пока внимание Дотторе было отвлечено новой Люмин, Лаума в отчаянном рывке достигла технологичной тюрьмы и разорвала силовые оковы. Измученная, но свободная Колумбина с хриплым воплем вырвалась наружу. Её оставшаяся энергия вспыхнула ослепительной вспышкой — первозданная лунная ярость обрушилась на Доктора, сбивая его с высоты. Арлекино и Сандроне немедленно воспользовались моментом: коса Багровой Луны рассадила плечо, Пулония впечатала его тело в каменный пол, а ожившие дроны из арсенала были смяты лунными лучами.

Дотторе, почти поверженный, лежал навзничь, истекая тёмной кровью, его самоуверенность рассыпалась в прах. Колумбина, шатаясь, шагнула к нему, чтобы нанести последний удар. Союзники окружали его — бежать было некуда.

И тогда Люмин — точнее, та, что заняла её тело, — бросилась вперёд. В ней вскипело то самое чувство, ради которого она когда-то подписалась на добровольное погружение: слепая, всепоглощающая, болезненная любовь к этому чудовищу. Слияние её души с искрой Путешественницы вызвало резонанс: изумрудные глаза полыхнули, а вокруг задрожал воздух. В последний момент, когда остриё косы Арлекино уже устремилось к шее Доктора, Люмин вскинула руку. Пространство перед ней лопнуло, развернувшись мерцающим порталом — древним звёздным путём, которым некогда ходили она и её брат.

 

— Только попробуйте! — закричала она двумя голосами сразу, и звёздная дымка поглотила её вместе с Дотторе.

 

Портал схлопнулся с оглушительным хлопком, оставив Предвестниц и Лауму стоять среди руин. Тело Доктора и Путешественницы исчезли, рана на реальности затянулась. Лишь лёгкий запах озона и эхо того двойного крика напоминало: это была не просто Люмин. И теперь она сама станет либо щитом, либо погибелью для того, кого сочла своей единственной любовью.

Вышли они из портала в полумрак лаборатории. Люмин — а точнее, та, что поселилась в её теле, — рухнула на колени, всё ещё прижимая к себе истекающего тёмной кровью Доктора. Звёздный переход отнял последние силы, голова кружилась, но изумрудные глаза сияли лихорадочным восторгом: она спасла его. Своего Дотторе.

Лаборатория встретила запахом антисептиков, озона и чего-то гнилостно-сладкого — вечный аромат рабочих залов Предвестника. Тусклые кристаллы освещения дрожали, выхватывая из мрака горы инструментов, стопки записных табличек и силуэты резервуаров с мутными жидкостями. Дотторе, привалившись спиной к холодной стене, зашёлся хриплым кашлем. Сквозь разодранный сюртук виднелась рваная рана от косы Арлекино, но его губы уже кривились в знакомой усмешке, от которой у новой хозяйки тела подкашивались колени.

 

— Какая неожиданная… трогательная забота, — сказал Дотторе. — Только вчера ты пыталась снести мне голову с плеч, а сегодня тащишь в свою уютную норку.

 

Она вздрогнула, но не от испуга — от близости. Его дыхание, тяжёлое и горячее, коснулось её виска. Лиза внутри этого тела замерла от счастья, почти забыв, что маска наполовину скрывает его лицо. Какая разница? Это он. Её Дотторе. Живой, настоящий.

 

— Я… Я не знаю, что случилось, — прошептала она, опуская взгляд. — Но когда ты был в опасности, я будто проснулась. Я не могла позволить им убить тебя.

— Не могла позволить? — Доктор чуть склонил голову к плечу, разглядывая её с новым, почти коллекционным интересом. Он протянул руку и осторожно, едва касаясь, заправил выбившуюся прядь золотистых волос ей за ухо. Жест вышел до омерзения нежным, почти настоящим. — Значит, моя милая Путешественница решила сменить сторону? После всего, что было? Или, быть может, в тебе проснулось что-то, о чём ты сама не подозреваешь?

 

Люмин, теперь это имя казалось чужим, но она не смела поправить, залилась краской. Его прикосновение обожгло кожу, словно электрический импульс. Она не понимала, что он манипулирует ею столь же естественно, как дышит. А если бы и понимала, не поверила бы. Слишком сладко.

 

— Я просто… Я хочу быть с тобой, Дотторе, — выдохнула она, решившись поднять на него глаза. В изумрудной глубине горело обожание, абсолютно инородное для той, кто раньше сжимала меч с криком ярости. — Я всегда этого хотела. Просто не знала как.

 

Доктор тихо рассмеялся. Смех вышел бархатным, но с лёгкой примесью стали, словно кто-то водил лезвием по хрусталю. Он чуть подался вперёд, превозмогая боль, и кончиками пальцев очертил линию её скулы, спускаясь к подбородку.

 

— Какое очаровательное признание, — промурлыкал он. — И очень… своевременное. Признаться, я всегда считал тебя досадной помехой, милый мой враг. Но в этой новой версии ты определённо мне нравишься больше. — Он приподнял её лицо, заставляя не отводить взгляд. — Ответь мне, моя дорогая, откуда вдруг такая перемена? Что щёлкнуло в этой маленькой упрямой голове?

 

Лиза затрепетала. Ей хотелось закричать:

 

— Я не она, я Лиза, я прошла через ад ради тебя!

 

Но в груди что-то сдавило, сработала защита системы, и слова застряли где-то на полпути. Вместо этого она проговорила срывающимся шёпотом:

 

— Я увидела смерть… Свою смерть. И поняла, что за миг до неё думаю только о тебе. Что я не могу представить вечность без тебя. Ты прав, щёлкнуло.

— Надо же, — Дотторе наклонился ещё ближе, так что их лица разделяли сантиметры. За стеклом маски его глаза — пронзительные, алые, холодные — изучали её, как редкий образец. — Вечность без меня? Звучит так, будто ты готова заключить со мной совсем иной союз. Подумать только, Путешественница, покорившая стихии, павшая передо мной на колени не в мольбе о пощаде, а в любви. Какая ирония.

 

Он произнёс «любовь» так, как будто пробовал новое химическое соединение на язык. И всё же интонация вышла настолько интимной, что у Лизы подогнулись колени — в прямом смысле. Она осела на пол, но Дотторе подхватил её, несмотря на рану. Его ладонь легла ей на талию, притягивая ближе, а вторая рука скользнула по плечу.

 

— Осторожнее, моя дорогая, — шепнул он ей на ухо. — Ты же не хочешь повредить своё новое тело ещё до того, как мы с ним как следует познакомимся? — В его голосе проскользнула озорная, почти мальчишеская нотка. — Я ведь учёный, мне необходимо исследовать каждую деталь… особенно те, о которых ты сама не догадываешься.

 

Это был флирт — искусный, точно сплетённая паутина. И Лиза с радостью в неё шагнула.

 

— Исследуй, — выдохнула она, и её пальцы робко коснулись его груди, сюртука, пропитанного кровью. — Я вся твоя.

 

Дотторе усмехнулся. Какая удобная, какая послушная игрушка вдруг упала в его руки. Он понимал: это не та Люмин, которую он знал. Сознание подменено, переплавлено, перезаписано — пока неясно, чьим именно вмешательством, но результат налицо. Превосходный результат. Тело Путешественницы, способное ходить по мирам, и разум, преданный ему до самоуничтожения. О лучшем экспериментальном материале нельзя было и мечтать.

Но он не торопился раскрывать догадку. Наоборот, сцену следовало сыграть до конца.

 

— Я ценю такую преданность, — произнёс он, прикасаясь губами к её виску в лёгком, как дуновение, поцелуе. — Но ты знаешь, я не из тех, кто просто принимает дары. За каждый подарок я плачу… или требую плату. Скажи, моя милая, что ты хочешь взамен за своё чудесное спасение? — Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза, и добавил с ласковой вкрадчивостью: — Может быть, желание, которое ты боялась произнести даже шёпотом?

 

Лиза замерла. В горле пересохло. Желание? Да единственное её желание уже исполнялось — стоять рядом с ним, вдыхать его запах, видеть, как он улыбается ей одной. Но Дотторе ждал ответа.

 

— Я хочу… остаться с тобой навсегда, — пролепетала она. — Помогать тебе всем, чем потребуется. Я хочу стать частью твоих исследований.

 

Доктор удовлетворённо кивнул, пряча в усмешке холодный блеск.

 

— Прекрасно. Значит, договор заключён. — Он взял её руку и поднёс к своей маске, имитируя поцелуй сквозь разделявшее их стекло. — С этой минуты ты — моя ассистентка. И моя личная… загадка. Обещаю, я буду разгадывать тебя с максимальной нежностью. По крайней мере, поначалу.

 

Она засмеялась лёгким, счастливым смехом, который казался чужим в мрачных стенах лаборатории. А он уже просчитывал, как использовать силу её порталов для повторного захвата Лунных Очагов, или, может, даже чего-то получше. И как поставить блок на её сознание, если настоящая Люмин вдруг решит проснуться.

Но пока он играл роль пылкого любовника, позволяя девочке кутаться в иллюзию романтики. В конце концов, самые сломленные души дают самый стабильный результат. И Старик с Авророй прекрасно это знали.

А Лиза, чья душа дрожала от эйфории, не замечала, что кокетливые слова Доктора всего лишь лезвия, ласково обёрнутые бархатом. И что «навсегда» в устах такого создания, как Дотторе, длится ровно до тех пор, пока подопытный объект не превратится в бесполезную оболочку.

Но это будет потом. А сегодня он снова коснулся её щеки и сказал:

 

— Отдохни, моя дорогая. Завтра я покажу тебе, что значит работать вместе. А пока…

 

Он щёлкнул пальцами здоровой руки, и из ниши выдвинулась кушетка, застеленная относительно чистым пледом.

 

— Позволь мне залечить раны. Не хочу, чтобы ты видела меня слабым. В конце концов, я должен произвести на новую союзницу самое благоприятное впечатление.

 

В его голосе промелькнула та самая самовлюблённая нотка, которую Лиза так любила в игре. Она улыбнулась и кивнула, устраиваясь на кушетке, всё ещё храня в памяти тепло его губ.

А Дотторе, хромая, направился к столу с препаратами, мысленно внося в рабочий план новый пункт.

Ночь в лаборатории обещала быть интересной.

Утро, если в подземной лаборатории вообще можно было отличить утро от ночи, началось с аромата свежезаваренного чая и лёгкого, почти невесомого прикосновения к плечу. Лиза распахнула глаза и увидела Доктора. Он стоял над кушеткой, уже переодетый в свежий сюртук, и держал в руке миниатюрную чашку из тонкого фарфора, до смешного изящную в его затянутых в перчатку пальцах. Рана, полученная вчера, казалась лишь смутным воспоминанием: кто знает, какие препараты он ввёл себе за ночь, но двигался Доктор с прежней кошачьей плавностью.

 

— Я велел, чтобы тебя не тревожили до полудня. Ты бы продрыхла до вечера, но чай стынет.

 

Она села, принимая чашку. Пальцы дрогнули — то ли от утренней прохлады, то ли от его близости. Да от его близости, конечно же! Чай пах мятой и чем-то сладким, карамельным. Настоящий, не иллюзия. Не сон. Она правда здесь, с ним.

 

— Ты… ты заботился обо мне? — спросила она, и голос прозвучал так наивно, что Дотторе едва сдержал довольную улыбку.

— Разумеется, — он опустился на край кушетки, и матрас чуть прогнулся под его весом. — Ты теперь мой самый ценный союзник. Было бы непростительной глупостью не позаботиться о твоём комфорте. К тому же…

 

Он взял паузу. Кончики его пальцев пробежались по её предплечью, едва касаясь, оставляя за собой дорожку мурашек. Лиза забыла, как дышать.

 

— Ты ведь не просто союзник, верно? Ты сама говорила, что хочешь быть чем-то бо́льшим.

 

Лиза замерла, стиснув чашку обеими руками. Сердце забилось где-то в горле, гулко и часто, как сумасшедшее. Вот оно. Он запомнил её слова. Он воспринял их всерьёз. Не посмеялся, не отмахнулся — запомнил.

 

— Да, — выдохнула она, боясь, что голос сорвётся. — Чем-то гораздо бо́льшим.

— Тогда позволь мне кое-что уточнить, — Дотторе наклонился ближе, и его маска — вечная маска, скрывающая пол-лица, — теперь сияла в полумраке загадочными бликами. — Ты ведь уже не та Люмин, что носилась по Тейвату с мечом наперевес. Что-то изменилось в тебе в тот самый миг, когда ты упала замертво, а потом воскресла. Я чую перемену, и она… интригует.

 

Лиза почувствовала, как к горлу подкатывает правда о системе, о Поставщице, о том, что она вовсе не Люмин, а просто дура Лиза из реального мира, которая продала душу за любовь. Но что-то внутри сжалось до спазма: признание могло разрушить всё. Он смотрит на неё и видит Путешественницу. А если узнает, что внутри обычная девушка, которая даже в своём мире никому не была нужна? Что тогда? Отвращение? Насмешка?

 

— Я не она, — подумала Лиза. — Я для него бракованный материал.

 

Нет, нет, лучше молчать.

 

— Ты прав, я изменилась, — выдохнула она, ненавидя себя за трусость. — Но разве это важно, если я здесь, с тобой? Если я готова на всё ради тебя?

 

Доктор усмехнулся. Мягко, почти ласково, но за стёклами маски полыхнул хищный интерес — она не заметила, конечно. Она вообще мало что замечала, когда он так смотрел.

 

— Идеальный ответ, — произнёс он, принимая чашку из её ослабевших рук и отставляя в сторону. — Ты даже не представляешь, как приятно слышать такие речи от той, кто когда-то мечтала отсечь мне голову. Это называется «ирония судьбы»? Или «магия преображения»? Как по мне — гораздо романтичнее любой сказки.

 

Он взял её за руку крепко, но не грубо и помог подняться с кушетки. Движение вышло настолько галантным, что Лиза невольно улыбнулась, чувствуя себя героиней дурацкого любовного романа. И плевать. Пусть дурацкого. Лишь бы он держал её за руку.

 

— Идём, — сказал он, не выпуская её ладони. — Я хочу показать тебе кое-что особенное. Раз уж ты теперь часть моей работы, ты должна знать, над чем я тружусь.

 

Он повёл её вглубь лаборатории, мимо резервуаров с образцами, от которых пахло формалином и ещё чем-то тревожным, мимо голографических схем, на которых пульсировали три луны — Багровая, Радужная и Вечная. Лиза украдкой косилась на их сцепленные руки и чувствовала, как глупое, совершенно иррациональное счастье распирает грудь. Его пальцы были прохладными даже сквозь перчатку, но она готова была поклясться, что чувствует тепло. Чувствует. И пусть кто-нибудь попробует доказать обратное.

 

— Знаешь, — заговорил Дотторе, замедляя шаг у огромного витражного окна, за которым бурлила какая-то сиреневая жидкость, — большинство людей меня боятся. Они называют меня чудовищем, безумцем, исчадием академического ада. И они правы, безусловно. Но… — Он повернулся к ней и заглянул прямо в глаза, и в его взгляде мелькнуло что-то почти человеческое. Почти. — Ты не боишься. Ты пришла ко мне, когда я был на грани гибели. И смотришь на меня так, будто я — твой личный идеал. Это подкупает.

 

Его свободная рука легла ей на талию. Жест вышел неспешным, дающим время отстраниться, — но Лиза и не думала отстраняться. Она замерла, боясь спугнуть момент, боясь даже вдохнуть лишний раз. Его ладонь была там, где всего неделю назад она и мечтать не смела её представить. Талия. У неё. И у него. Вместе.

 

— Ты и есть мой идеал, — прошептала она, и это была чистая правда. Ни капли лжи. Ни грамма.

— Очаровательно, — Дотторе склонил голову, и его дыхание шевельнуло волоски у её виска. — Тогда скажи, моя дорогая, что ты знаешь о порталах? О тех вратах, которыми воспользовалась вчера. Это ведь твоя сила?

 

Вопрос был задан так вкрадчиво, так нежно, что походил на любовный шёпот, а не на допрос. Лиза, опьянённая его близостью, даже не заметила, как легко выложила всё, что у неё было.

 

— Да, наверное… Я просто захотела спасти тебя, представила место, где мы будем в безопасности, и портал открылся. Я… Я не до конца понимаю, как это работает. Но для тебя я готова научиться. Я научусь чему угодно. Серьёзно. Чему угодно.

 

Доктор кивнул, поглаживая большим пальцем тыльную сторону её ладони. Жест был почти рассеянным, но Лиза ощутила его как самую интимную ласку в своей жизни.

 

— Чудесно. Мы займёмся этим вместе. Ты и я. Представь, какие горизонты откроются, если мы сумеем управлять этой силой осознанно. — Он чуть приподнял её подбородок двумя пальцами, заставляя смотреть в глаза. — Ты подарила мне не только спасение. Ты подарила мне новую перспективу.

 

Их взгляды встретились. Изумрудный с алым. Лиза тонула в этих алых радужках, как дура, не замечая холодного, расчётливого пламени на дне. Она видела только отражение собственного обожания. И этого было достаточно.

 

— Ты даже не представляешь, — продолжил Дотторе тише, почти интимно, — как давно я искал того, кто не смотрит на меня с ужасом или отвращением. Коллеги презирают, враги ненавидят, союзники терпят из выгоды. А ты… ты сияешь, как маленькое солнце, стоит мне приблизиться. Это опьяняет, знаешь ли. Даже меня.

 

Его большой палец скользнул по её скуле, вытирая несуществующую слезинку. Лиза поняла, что действительно сияет: щёки горели, дыхание сбилось, на лице расцвела идиотская счастливая улыбка. И ей было плевать, как она выглядит со стороны.

 

— Я люблю тебя, — вырвалось у неё. Просто, без пафоса, как констатация факта. Как «небо голубое» или «вода мокрая». Само собой разумеющееся.

 

Дотторе замер на долю секунды — и рассмеялся. Но не холодным, скрежещущим смехом, а тихим, горловым, почти ласковым. Почти.

 

— Любишь? — переспросил он, смакуя слово, будто пробовал его на вкус. — Какое сильное заявление. Ты уверена, что оно не разобьёт тебе сердце?

— Пусть разбивает, — ответила Лиза с вызовом, хотя внутри всё дрожало. — Я всё равно твоя.

 

Он наклонился и сквозь маску легко прижался губами к её виску. Поцелуй-призрак, почти целомудренный, но Лиза ощутила его как разряд тока — от макушки до пяток.

 

— Запомни этот миг, — прошептал он ей на ухо. — Я обещаю: пока ты будешь мне полезна, я буду рядом. И даже больше… я буду твоим.

 

Слово «полезна» утонуло в волне эйфории, даже не достигнув сознания. Лиза порывисто обняла его, спрятав лицо на его груди, вдохнула запах сюртука: антисептик, озон, что-то металлическое, и прошептала что-то бессвязное. Кажется, «спасибо». Или «люблю». Или просто всхлипнула. Неважно. Важно, что он обнял в ответ.

А Дотторе мягко гладил её по волосам и смотрел поверх золотистой макушки на голограммы лун. Знала бы она, что его мысли были далеки от романтики. Но она не знала. И не хотела знать.

 

— У меня есть к тебе одна просьба, моя дорогая, — сказал Дотторе, всё ещё перебирая её волосы. — Сущий пустяк. Не могла бы ты попробовать открыть портал в то место, которое я укажу? Всего лишь тренировка. И, возможно, небольшой сюрприз для тебя.

 

Лиза подняла на него сияющие глаза. Сюрприз? Опять? После всего, что он уже для неё сделал?

 

— Всё, что захочешь, — выдохнула она. И это было чистой правдой. Абсолютно всё. Хоть в пропасть, хоть в жерло вулкана, хоть на тот свет. С ним — куда угодно.

— Вот и умница, — Дотторе улыбнулся, и улыбка вышла почти искренней. Почти. — Тогда начнём. Добро пожаловать в новую жизнь, моя бесценная Люмин.

 

И она, окрылённая, даже не заметила, что впервые в жизни ей нравится, когда её называют чужим именем. Чужим — но из его уст оно звучало как песня.

Он отпустил её руку и кивнул в сторону площадки со светящимися рунами — тренировочный полигон, судя по всему. Лиза послушно шагнула в круг, чувствуя его взгляд спиной. Изучающий, оценивающий — но она принимала его за восхищённый. Конечно. А каким ещё он мог быть?

Портал открылся с лёгкостью, удивившей её саму. Воздух дрогнул, разошёлся мерцающей воронкой, и оттуда пахнуло морозом, хвоей и чем-то ещё — чем-то диким и прекрасным. Лиза обернулась, ожидая похвалы, как собачонка, ждущая лакомства. И он не разочаровал.

 

— Превосходно. Даже лучше, чем я ожидал. — Он подошёл ближе и взял её за руку снова, на этот раз переплетая пальцы. По-настоящему. Как пара. — А теперь — обещанный сюрприз. Идём.

— Серьёзно? Для меня? — пробормотала Лиза, чувствуя, как сердце пускается в пляс.

 

Ей хотелось подождать, растянуть это приятное предвкушение, но любопытство пересилило. Как всегда.

 

— А какой сюрприз?

 

Дотторе улыбнулся одними губами, но в алых глазах плясали тёплые искры — или то была лишь иллюзия, рождённая её обожанием. Какая разница? Для неё они были настоящими.

 

— Если я скажу, это уже не будет сюрпризом, моя милая Люмин? — Он чуть склонил голову к плечу, и в этом жесте промелькнуло что-то мальчишеское, почти озорное. Человеческое. Живое. — Но обещаю, ты запомнишь этот вечер. Такие, как ты, заслуживают особенного. А я не привык размениваться на мелочи.

 

Он протянул ей руку — ладонью вверх, в приглашающем жесте. И Лиза вложила свою ладонь в его, чувствуя, как пальцы смыкаются вокруг — надёжно, крепко, по-хозяйски.

 

— Доверься мне.

 

Она доверилась. А что ей ещё оставалось?

Он повёл её сквозь анфиладу лабораторных помещений, и Лиза послушно шла за ним, стискивая его пальцы в своей вспотевшей ладони. В голове не укладывалось: он, тот самый Дотторе, безумный гений, Предвестник Фатуи, человек, который пугал её до дрожи, когда она играла в игру, хочет сделать ей сюрприз. Ей. Не Люмин. Ей, Лизе, которая сидела в своей квартире и рыдала над скриншотами в телефоне. Но он-то думает, что она Люмин. Пусть думает. Пока.

Они остановились у глухой стены, которую Дотторе коснулся ладонью. Камень дрогнул, рассыпавшись пикселями, и открыл проход в небольшую оранжерею. Или в то, что когда-то могло быть оранжереей, но теперь служило личной смотровой площадкой: прозрачный купол, а за ним ничего. Лишь серый туман, подсвеченный аварийными кристаллами.

 

— Сейчас, — сказал Дотторе, отпуская её руку (она тут же пожалела об этом) и подходя к пульту у стены. — Я покажу тебе кое-что, что редко видят даже мои коллеги по Фатуи. Это… моя маленькая слабость.

 

Он нажал несколько сенсоров, и купол ожил. Серый туман расступился, уступая место ослепительной белизне. Лиза ахнула. По-настоящему, вслух, как дура.

Перед ней раскинулся бескрайний снежный пейзаж. Острые скалы, одетые в ледяные кружева. Заснеженные ели, сгибающиеся под тяжестью белых шапок. Замёрзшее озеро, чья гладь напоминала гигантское зеркало, и в нём отражались звёзды. Где-то вдалеке курились паром горячие источники, а над всем этим великолепием плыли три луны: Багровая, Радужная и Вечная. Их свет смешивался, окрашивая снег в нежные пастельные тона. Это была Снежная, та самая Снежная, которую она видела только в тизере, когда мечтала, что когда-нибудь туда попадёт. Ну вот, попала.

 

— Здесь невероятно красиво… — выдохнула она, прижимая ладони к прозрачной поверхности купола, как ребёнок к витрине кондитерской.

— Согласен, — голос Дотторе раздался прямо у её уха. Он подошёл бесшумно, как хищник, и теперь стоял за спиной, почти касаясь грудью её лопаток. — Но самое красивое зрелище сегодня — не пейзаж.

 

Лиза замерла, чувствуя, как его дыхание холодит кожу на затылке. Сердце пропустило удар. Или два.

 

— Ты, — закончил он, и в этом единственном слове прозвучало столько интимности, что у неё подкосились ноги. Буквально. Пришлось опереться о купол.

— Дотторе…

— Подожди, — он взял её за плечи и мягко развернул к себе лицом. — Я ещё не закончил. Ты подарила мне свою преданность, моя дорогая Люмин. И я хочу подарить тебе кое-что взамен. Не просто слова. Слова — они ничего не стоят. Нечто материальное. Символ.

 

Его рука скользнула в складки сюртука и извлекла предмет, от которого в полумраке оранжереи отразился лунный свет. Металлический ошейник. Тонкий, изящный, из матово-чёрного металла с едва заметными рунами по ободу. Он выглядел почти как украшение — мрачное, готическое, странно притягательное. Лиза растерянно моргнула.

 

— Ошейник? — прошептала она, и голос дрогнул.

— Именно, — Дотторе шагнул ближе, и его голос упал до бархатного шёпота, того самого, от которого у неё всегда слабели колени. — В Снежной есть древний обычай: когда кто-то спасает жизнь другому, спаситель получает право на вечную связь. Ошейник — символ того, что ты теперь под моей защитой. Что ты — моя. И никто, даже сама Царица, не посмеет тебя тронуть.

 

Он поднял ошейник так, чтобы она могла рассмотреть его при свете лун. Руны мерцали, переливались, гипнотизировали.

 

— Разумеется, я не настаиваю, — продолжил он, и в голосе проскользнула едва уловимая нотка уязвимости. Фальшивая, конечно, но Лиза не разбиралась в фальши. — Если ты не готова… если считаешь, что это слишком… я пойму. Но знай: для меня это не просто ритуал. Это… личное.

 

Лиза смотрела на ошейник, и в голове дрались два голоса. Один тихий, слабый, почти задушенный эйфорией:

 

— Это странно. Ошейники надевают на рабов, на животных, на подопытных.

 

Второй, громогласный, ликующий, тот, что заглушал всё:

 

— Он хочет, чтобы я была его навсегда. Он сам это предложил. Сам!

— И потом, — услужливо подсказало воображение, — это же так романтично. Мрачный гений дарит своей возлюбленной ошейник в свете трёх лун. Если бы такое было в игре, все бы визжали от восторга. А это происходит со мной. В реальности. Моей реальности.

 

Она выбросила первый голос в мусорку. Оставила только второй.

 

— Я согласна, — выдохнула она, не давая себе времени передумать.

 

Дотторе улыбнулся — шире, чем обычно. Почти ласково. Почти по-настоящему.

 

— Умница.

 

Он обошёл её, и Лиза почувствовала, как холодный металл касается шеи. Застёжка щёлкнула тихо, но окончательно. Ошейник сел идеально: плотно, но не душил. Только теперь она ощутила, какой он тяжёлый. И как пульсирует в нём что-то живое, словно сердцебиение самого металла.

 

— Идеально, — прошептал Дотторе ей на ухо, поправляя ошейник кончиками пальцев. — Теперь ты под моей защитой. Куда бы ты ни пошла — я буду знать. Что бы тебе ни угрожало — я приду. Ты — часть моей коллекции, моя дорогая. Самая ценная её часть.

 

Он поцеловал её в висок — сквозь стекло маски, как обычно, — и Лиза прикрыла глаза, тая от счастья. Она не видела, как руны на ошейнике вспыхнули тусклым алым и погасли, записывая её биометрию. Не знала, что теперь он в любой момент может отследить её, парализовать, причинить боль одним движением мысли. Не понимала, что стала не возлюбленной, а образцом с дистанционным управлением.

Она просто стояла в куполе, залитая светом трёх лун, и чувствовала себя самой счастливой девушкой во всех мирах.

 

— Теперь ты официально моя, — сказал Дотторе, разворачивая её к себе и заглядывая в глаза. — И я обещаю: пока ты носишь этот ошейник, никто не причинит тебе вреда. Никто, кроме меня. А я… Я буду нежен. По крайней мере, до тех пор, пока ты сама не попросишь об обратном.

 

Он провёл пальцами по её щеке, стирая слезинку, о существовании которой Лиза даже не подозревала. Когда она успела заплакать? От счастья, наверное.

 

— А теперь идём, — сказал он, снова беря её за руку. — Я покажу тебе Снежную вблизи. Ты ведь хотела увидеть снег?

 

Лиза кивнула, не в силах говорить. Ошейник холодил шею, но она уже привыкла к его тяжести. Приятное ощущение. Ощущение принадлежности. Ощущение дома.

Доктор активировал панель, и часть купола разошлась, впуская морозный воздух, запах хвои и колючие искры снега. Они вышли на заснеженный уступ, и Лиза, забыв обо всём, засмеялась, ловя ладонями снежинки. Как ребёнок. Как идиотка. Как самая счастливая идиотка на свете.

Доктор стоял в двух шагах позади, наблюдая за ней с тем же выражением лица, с каким разглядывал особо удачные образцы. «Объект добровольно принял контрольный артефакт. Привязка абсолютная. Можно приступать к фазе полевых испытаний. А пока — пусть играет. Искренняя радость подопытного положительно сказывается на результатах».

Он подошёл ближе, поправляя ей выбившуюся прядь волос. Жест был полон такой нежности, что Лиза растаяла окончательно, до последней косточки.

 

— Я люблю тебя, — прошептала она, и слова унеслись в морозную ночь вместе с облачком пара.

— Я знаю, — ответил Дотторе и добавил, помолчав: — И это твоё лучшее качество.

 

Бляяяять! Вы бы ещё засосались! Короче, с меня хватит! У меня передоз.

Пойду что ли яиц сварю.

Счастье длилось ровно три дня.

Три дня Лиза купалась в его внимании. Дотторе был сама нежность — настолько, насколько это вообще возможно для Предвестника Фатуи. Он показывал ей лабораторию, объяснял принципы работы каких-то приборов (она не понимала и половины, но кивала, заворожённая звуком его голоса), кормил её с ложечки каким-то терпким согревающим бульоном, когда она замёрзла после прогулки по Снежной. Он даже позволил ей задремать, положив голову ему на колени, пока он просматривал какие-то записи — и она, засыпая, чувствовала, как его пальцы рассеянно перебирают её волосы.

Лиза была на седьмом небе. Ошейник на шее стал привычным, почти родным. «Мой Дотторе. Мой гений. Моя любовь».

На четвёртый день всё изменилось.

Она проснулась от холода Не от привычной прохлады лаборатории, а от ледяного, пробирающего до костей сквозняка Кушетка, на которой она спала, стояла теперь в каком-то сыром каменном мешке, больше напоминавшем карцер Плед исчез Тусклая лампочка под потолком мигала с нервирующим жужжанием.

 

— Дотторе? — позвала она, садясь и кутаясь в тонкую рубашку. Голос дрогнул, отразившись от голых стен.

 

Ответа не было.

Она просидела так, кажется, несколько часов. Ошейник холодил кожу сильнее обычного. Лиза успела продрогнуть до костей, испугаться, начать придумывать оправдания — может, он занят? Может, случилось что-то важное? Может, она сама в чём-то провинилась?

Когда дверь наконец открылась, она вскочила, готовая броситься к нему, но замерла на полпути.

Дотторе стоял в дверном проёме. Его поза была небрежной, но в алых глазах горел холодный, оценивающий огонь. Ни следа вчерашней ласки. Ни намёка на тепло. Только раздражение, смешанное с презрением.

 

— Проснулась? — Его голос резанул, как скальпель. Без привычного бархата, без «моя дорогая». — Прекрасно. Может, теперь объяснишь, почему вчера ты едва не провалила простейший тест с портальной калибровкой? Я просил тебя открыть проход в соседнее крыло. Ты же вывернула координаты наизнанку и чуть не обрушила весь восточный сектор. Ты хоть представляешь, сколько времени заняло восстановление?

 

Лиза отшатнулась, будто от пощёчины.

 

— Я… я не знала… Прости, я…

— «Не знала», — передразнил он, растягивая слова с издевательской интонацией. — Ты — Путешественница. Ты пересекла миры. А теперь не можешь справиться с порталом на двести метров? Либо ты бесполезна, либо ты саботируешь мою работу. Что из этого правда?

— Я бы никогда не стала саботировать! — выкрикнула Лиза, и слёзы брызнули из глаз. — Я старалась! Я правда старалась!

— Старалась, — Дотторе шагнул ближе, и она невольно попятилась. — Этого недостаточно. Мне не нужны старания. Мне нужен результат.

 

Он схватил её за подбородок, заставляя поднять заплаканное лицо. Хватка была жёсткой, почти до боли.

 

— Ты говорила, что готова на всё ради меня. Я начинаю сомневаться в твоей искренности, моя дорогая Люмин.

 

Вроде бы обычное обращение к любимому человеку, но эта «моя дорогая» прозвучала как пощёчина. Как издевательство над теми словами, которые ещё вчера значили для неё так много.

 

— Я искренна! — всхлипнула она. — Я люблю тебя!

— Любовь, — Дотторе отпустил её подбородок, вытер пальцы о её же рубашку, будто испачкался. — Знаешь, в чём проблема любви? Она нестабильна. Она не даёт измеримых результатов. Твоя любовь, Люмин, не спасла восточное крыло. Твоя любовь не открыла портал. Твоя любовь — это просто слова.

 

Он развернулся и направился к выходу.

 

— Сегодня ты отрабатываешь вчерашнюю ошибку. Никакой еды, пока не откроешь десять стабильных порталов подряд. Приступай.

 

Дверь захлопнулась. Лиза осталась одна в холодном каменном мешке, дрожащая, голодная, с разбитым сердцем.

Десять порталов дались ей с трудом. Руки тряслись, голова кружилась от голода, а мысли путались.

 

— Я подвела его, — подумала Лиза. — Я действительно бесполезна. Он прав, слова ничего не значат. Нужно стараться лучше.

 

После седьмого портала перед глазами поплыло. После девятого она рухнула на колени, чувствуя, как ошейник сдавливает горло. Но десятый она открыла. Дрожащий, нестабильный, но открыла.

Дверь отворилась. Дотторе вошёл, молча проверил показания на каком-то приборе и удовлетворённо кивнул.

 

— Сойдёт.

 

Лиза не успела ничего ответить, ведь он вдруг оказался рядом, опустился на колено перед ней, всё ещё стоящей на четвереньках, и бережно поднял её лицо. Его перчатки были прохладными, но прикосновение было почти нежным.

 

— Ты вся дрожишь, — сказал он, и голос снова стал тем самым, обволакивающим, бархатным. — И плакала. Глупая моя девочка.

 

Он стянул перчатку и стёр слезу с её щеки обнажённой ладонью. Жест был настолько интимным, что у Лизы перехватило дыхание.

 

— Я думал, ты сломаешься на пятом, — признался он, и в его голосе прорезалось что-то похожее на восхищение. — А ты справилась. Ты невероятная. Я был слишком строг, прости меня. — Он поцеловал её в лоб, на этот раз без стекла маски — тёплыми, сухими губами. — Я просто не привык доверять. Не привык, что кто-то действительно готов ради меня на всё. Это… пугает. Даже меня.

 

Лиза разрыдалась с новой силой — но теперь это были слёзы облегчения. Он не злится. Он понял. Он даже извинился.

 

— Я всё сделаю, — пролепетала она, хватая его за рукав. — Всё, что попросишь. Только не прогоняй.

— Не прогоню, — прошептал он, прижимая её к груди. — Ты — моё чудо. Моя самая ценная находка. Просто иногда тебе нужно напоминать, что ты способна на большее. Я делаю это ради тебя. Чтобы ты раскрыла свой потенциал.

— Я понимаю, — всхлипнула Лиза, утыкаясь лицом в его сюртук. — Я правда понимаю. Ты хочешь как лучше.

— Именно.

 

Он позволил ей посидеть так ещё немного, гладя по голове и шепча что-то утешительное, а потом помог подняться, лично проводил в другое помещение — маленькую комнату с кроватью, столом и даже вазой с засушенными лунными цветами.

 

— Это твоя, — сказал Дотторе, обводя комнату рукой. — Больше никаких карцеров. Ты заслужила нормальные условия.

 

И Лиза, счастливая, забыла и холод, и голод, и унижение. Он дал ей комнату. Он сказал, что она — чудо. Всё было не зря.

На следующий день он заставил её тестировать амулет-ошейник.

 

— Просто стой смирно, — бросил он, колдуя над каким-то прибором. — Я проверю, как артефакт реагирует на твою энергетику.

 

Лиза послушно замерла. Через секунду ошейник полыхнул болью. Не сильной, но достаточно ощутимой, чтобы она вскрикнула и схватилась за горло.

 

— Отлично, — пробормотал Дотторе, делая пометки в блокноте. — Теперь на два деления выше.

— Подожди, я не…

 

Новая вспышка сильнее. Лизу пронзило током от шеи до пят, мышцы свело судорогой, и она упала бы, если бы не вцепилась в край стола.

 

— Дотторе, пожалуйста…

— Ещё выше.

 

Третья вспышка была агонией. Лиза закричала. Её тело выгнулось дугой, перед глазами заплясали чёрные точки, а где-то на периферии сознания мелькнула мысль:

 

— Это конец. Он убьёт меня.

 

Но он остановился. Выключил прибор. Подошёл к распростёртой на полу девушке и опустился рядом. Лиза дышала часто и рвано, по щекам текли слёзы, на губах остался привкус крови — кажется, она прикусила язык.

 

— Ш-ш-ш, — Дотторе приподнял её голову, укладывая на свои колени. — Всё закончилось. Ты справилась. Три уровня — это отличный показатель. Большинство теряют сознание на втором.

— Было… так больно… — прохрипела Лиза, судорожно хватаясь за его руку.

— Я знаю, — он погладил её по щеке, стирая слёзы. — Я знаю, моя милая. Но это было необходимо. Теперь я знаю твой болевой порог и могу настроить защиту так, чтобы в случае реальной опасности ошейник не убил тебя, а только обездвижил. Ты понимаешь? Я делаю это, чтобы защитить тебя.

 

Он говорил так мягко, так убедительно, что Лиза почти поверила. Почти приняла боль как заботу.

 

— Ты… заботишься обо мне?

— А о ком ещё? — Дотторе улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё всегда подкашивались колени. — Ты моя, Люмин. Я обязан тебя беречь. Даже если для этого приходится причинять тебе кратковременный дискомфорт. Взгляни на это с научной точки зрения: мы провели важный тест, и ты показала себя достойно.

 

Он наклонился и поцеловал её в уголок рта — легко, почти невесомо.

 

— Я горжусь тобой.

— Он гордится мной, — подумала Лиза и, превозмогая боль, улыбнулась сквозь слёзы. — Он берёг меня. Это было нужно.

 

К вечеру он принёс ей ужин — сам, на подносе, с крошечной бутылочкой какого-то сладкого ликёра. Сидел рядом, пока она ела, гладил по волосам и рассказывал о своих исследованиях. Лиза, разомлевшая от сытости и тепла, почти забыла об утренней боли. Она снова чувствовала себя любимой.

Через два дня он швырнул в неё отчёт о неудачном эксперименте.

 

— Ты перепутала образцы! — орал он, пока Лиза вжималась в стену. — Два месяца работы — псу под хвост из-за твоей глупости! Ты вообще способна думать или только хлопать ресницами?!

— Я не… Ты сам сказал, что третий и четвёртый…

— Не смей перекладывать вину на меня! — Его кулак врезался в стену рядом с её головой, и Лиза взвизгнула. — Ты — ассистентка! Ты должна проверять! Ты должна быть внимательна! А ты только и можешь, что ныть о любви и путаться под ногами!

 

Он отшвырнул отчёт и вышел, хлопнув дверью так, что со стены осыпалась штукатурка.

Лиза сползла на пол и разрыдалась. Ошейник, казалось, сжимался сам по себе.

Или это страх душил её? Но не суть, я уже задолбалась в отчётах процесс ломки описывать.

 

— Он прав, — подумала Лиза, сжимая волосы так, как будто она собирается их вырвать с кровью. — Я никчёмна. Я подвела его снова.

 

Она проплакала несколько часов. Потом умылась ледяной водой. Потом нашла разбросанные листы отчёта и попыталась разобраться, где ошиблась. Ей нужно было искупить вину.

Ближе к полуночи дверь приоткрылась. Дотторе стоял на пороге — уже без гнева, с усталым, почти виноватым выражением лица.

 

— Я снова сорвался, — сказал он тихо. — Прости.

 

Лиза молча смотрела на него красными от слёз глазами.

 

— Я не должен был кричать. — Он подошёл ближе, опустился перед ней на корточки и взял её холодные руки в свои. — Просто… этот проект очень важен для меня. И когда что-то идёт не так, я теряю контроль. Это не оправдание. Я знаю. Но я пытаюсь быть лучше. Ради тебя.

— Ради меня? — прошептала Лиза.

— Ради тебя, — подтвердил он, глядя ей в глаза. — Ты — единственная, кто видел меня слабым. Кто не убежал, когда я показал свою тёмную сторону. Ты даже не представляешь, как это для меня много.

 

Он достал откуда-то маленькую бархатную коробочку и открыл её. Внутри лежали серьги — крошечные серебряные полумесяцы с капельками изумрудов. Под цвет её новых глаз.

 

— Я хотел подарить их тебе ещё вчера, — сказал он почти смущённо. — Но сорвался, и момент был испорчен. Прости меня, Люмин. Пожалуйста.

 

Лиза смотрела на серьги, и слёзы снова застилали глаза. Как он может быть таким жестоким утром и таким нежным вечером? Как умеет разбивать сердце и собирать его обратно одними и теми же руками?

 

— Я… Я не знаю, что сказать…

— Скажи, что прощаешь, — прошептал он, заправляя прядь волос ей за ухо и осторожно продевая серьгу в мочку. — Скажи, что останешься со мной, несмотря ни на что. Скажи, что я не потеряю тебя.

— Ты не потеряешь, — выдохнула Лиза, обнимая его за шею. — Я здесь. Я с тобой. Я всё прощаю.

 

Он обнял её в ответ — крепко, почти отчаянно, — и прошептал в макушку:

 

— Ты — моё спасение, Люмин. Единственное. Не покидай меня никогда.

 

И она, рыдая от облегчения и счастья, пообещала остаться навсегда.

А через день он снова запер её в карцере за «неправильно поданный чай».

Цикл замкнулся. И будет замыкаться снова и снова столько, сколько позволит её искалеченная душа. А Дотторе будет наблюдать, записывать, анализировать, время от времени подкручивая настройки ошейника.

В конце концов, наука требует жертв. И лучше, если эти жертвы приносят себя добровольно.

Всё началось с запаха кофе.

Лиза проснулась не от окрика и не от грохота двери, а от горьковато-сладкого аромата, который плыл по комнате, смешиваясь с привычным холодом лаборатории. Она открыла глаза и увидела Дотторе. Он сидел на краю её кровати, не стоял над душой, не расхаживал нетерпеливо, а именно сидел, закинув ногу на ногу, и держал в руке маленькую дымящуюся чашку. В другой руке вторая такая же.

 

— Доброе утро, — сказал он, и голос прозвучал почти по-домашнему. — Я подумал, тебе нужно взбодриться после вчерашнего.

 

Вчерашнее она помнила смутно: порталы, снова порталы, кровь из носа, его руки, поднимающие её с пола. «Ты справилась. Моя храбрая девочка». И вот теперь он сидит на её кровати и протягивает ей кофе, как будто ничего не было. Как будто он не запирал её в карцере позавчера. Как будто не кричал на неё неделю назад.

Лиза села, принимая чашку. Их пальцы соприкоснулись, и она вздрогнула от тепла фарфора, от его близости, оттого, что он смотрел на неё не как на подопытную, а как на… кого-то важного. Или ей просто хотелось так думать.

 

— Спасибо, — прошептала она, делая глоток. Кофе был обжигающим, чуть сладким, с привкусом чего-то незнакомого — может, специй, может, ликёра.

— Ты сегодня красивая, — сказал Дотторе, и его взгляд скользнул по её лицу — лениво, изучающе, но с какой-то новой, незнакомой теплотой. — У тебя румянец. И волосы растрепались. Тебе идёт.

 

Лиза залилась краской до корней волос. Он никогда не говорил ей таких вещей. Никогда. «Красивая». Слово звенело в ушах, как маленький колокольчик.

 

— Я… я даже не причесалась…

— Вот именно, — Дотторе улыбнулся и, поставив свою чашку на пол, протянул руку и заправил выбившуюся прядь ей за ухо. Его пальцы задержались на её щеке — дольше, чем нужно. — Естественная красота — самая редкая. Не порти её причёсками.

 

Лиза забыла, как дышать. Его лицо было так близко, ближе, чем обычно. Она видела каждую чёрточку его маски, чувствовала запах его кожи. Видела его губы, которые целовали её в висок, в лоб, в макушку, но никогда, никогда не касались её губ. И сегодня, сейчас, когда он сидел так близко и смотрел так тепло, ей вдруг отчаянно захотелось это исправить.

Она подалась вперёд совсем чуть-чуть, самую малость. Её губы приоткрылись, сердце заколотилось где-то в горле. Она почти коснулась его губ, почти почувствовала их тепло даже сквозь дрожащий воздух между ними.

Дотторе отстранился.

Не резко. Не грубо. Просто плавно, как вода, ускользнул на миллиметр назад, ровно настолько, чтобы поцелуй не случился. Его пальцы всё ещё лежали на её щеке, его улыбка всё ещё была тёплой, но расстояние между их губами вдруг стало непреодолимым.

 

— Какая ты нетерпеливая, — прошептал он, и в голосе промелькнула усмешка — не злая, скорее озорная. — Кофе остынет.

 

Лиза замерла, чувствуя, как краска стыда заливает шею. Он заметил. Он всё заметил. И отстранился. Не захотел.

 

— Прости… — пролепетала она, отводя глаза. — Я не…

— Не извиняйся, — Дотторе убрал руку с её щеки и взял свою чашку, как ни в чём не бывало. — Ты просто очень… искренняя. Это мило.

 

Слово «мило» что-то царапнуло внутри неё. Не «желанна», не «прекрасна», не «я тоже хочу», а «мило». Как котёнок, который пытается поймать солнечный зайчик.

Она допила кофе молча, стараясь не смотреть на него. Но мысли уже крутились как белка в колесе.

 

— Почему он не дал? — думала она. — Почему отстранился? Что я сделала не так? Может, он не хочет меня целовать? Может, я ему противна? Но он же сам сказал, что я красивая. Сам заправил прядь за ухо. Сам сидит на моей кровати. Что я делаю не так?

 

День прошёл почти идеально. Но «почти», ясен пень, не считается.

Дотторе был нежен, насколько вообще мог быть нежен человек вроде него. Он показывал ей чертежи, объяснял принципы работы какого-то устройства для копирования порталов, даже дал подержать прототип — маленький чёрный диск, который слабо пульсировал в ладони. Лиза слушала, кивала, задавала вопросы и каждые несколько минут ловила себя на том, что смотрит не на чертежи, а на его губы.

Она попробовала снова ближе к полудню. Они стояли у стеллажа с образцами, и Дотторе объяснял разницу между двумя типами рунных заклинаний. Лиза почти не слушала. Она следила за движением его губ, как они складываются в слова, как растягиваются в усмешке, как поблёскивают в полумраке. И когда он замолчал, сверяясь с какой-то таблицей, она снова подалась вперёд.

На этот раз она почти успела. Почти коснулась уголка его рта, такого близкого, такого невозможного.

Дотторе повернул голову ровно в тот момент, когда её губы должны были встретиться с его. Не раньше, не позже. И её поцелуй пришёлся в щёку, в холодное стекло маски, которая, как всегда, закрывала пол-лица.

 

— О, — сказал он, и его бровь приподнялась в притворном удивлении. — Ты что-то хотела?

 

Лиза отдёрнулась, пылая как маков цвет.

 

— Нет! Я просто… Ничего. Извини.

— Ты сегодня слишком много извиняешься, — заметил Дотторе, и в его голосе прорезалась та самая бархатная интонация, от которой у неё всегда слабели колени. — Это нервное?

— Нет… да… я не знаю… — Она готова была провалиться сквозь пол. Он игрался с ней. Она чувствовала это, но ничего не могла поделать. Игрался, как кот с мышью.

— Бедная моя девочка, — он взял её за подбородок и приподнял лицо, заставляя смотреть в глаза. — Ты чего-то хочешь, но не говоришь. Это не по-научному. Эксперимент требует формулировки гипотезы.

— Я… — Лиза сглотнула. Его пальцы на подбородке были прохладными, а взгляд — горячим. — Я хочу…

— Да?

— Я хочу тебя поцеловать, — выпалила она и зажмурилась, как перед казнью.

 

Повисла пауза. Долгая. Мучительная.

 

— Хочешь поцеловать, — повторил Дотторе задумчиво, и она услышала в его голосе улыбку. — Это очень… трогательно. Но видишь ли, моя дорогая, поцелуй — это не просто жест. Это обмен. Ты отдаёшь что-то и получаешь что-то взамен. А ты уверена, что готова к такому обмену?

 

Лиза открыла глаза. Он смотрел на неё — изучающе, почти ласково, но за этой лаской, как всегда, пряталось что-то тёмное.

 

— Я готова, — прошептала она. — Я всё готова отдать.

— Всё? — он чуть наклонил голову к плечу. — Какое опрометчивое заявление. Впрочем, я ценю твой энтузиазм.

 

Он отпустил её подбородок и отступил на шаг.

 

— Но не сегодня.

— Почему? — вырвалось у Лизы раньше, чем она успела прикусить язык.

— Потому что я так хочу, — ответил Дотторе, и улыбка его стала шире. — Разве этого недостаточно?

 

Она не нашлась, что ответить. Конечно, этого было достаточно. Его желание — закон. Его «нет» — стена, о которую разбивались все её попытки. Она опустила голову и кивнула.

 

— Умница, — он потрепал её по волосам, как собачонку. — А теперь идём. У нас ещё много работы.

 

К вечеру настроение Лизы упало до нуля. Она делала всё, что он говорил: открывала порталы, записывала показатели, сортировала образцы, но в голове крутилось одно и то же.

 

— Почему? — мысленно спрашивала она себя снова и снова. — Что я делаю не так? Может, я недостаточно красивая? Может, дело в теле Люмин? Может, он не хочет целовать Путешественницу, потому что она была его врагом? А если бы он знал, что внутри — я, Лиза, он бы захотел? Или наоборот, тогда бы он вообще ко мне не прикоснулся?

 

Она так погрузилась в эти мысли, что перепутала два образца. Просто поставила не ту колбу в штатив. Ошибка была крошечной, но Дотторе заметил мгновенно.

 

— Это что? — его голос резанул тишину, как скальпель.

 

Лиза вздрогнула и уставилась на колбу в своей руке. До неё медленно доходило.

 

— Я… я перепутала…

— Перепутала, — повторил он, подходя ближе. — Ты перепутала образцы. Те, которые я собирал три дня. Которые нельзя было трогать без перчаток, а ты, — он схватил её за запястье и поднял руку с колбой, — трогаешь их голыми пальцами?

— Я надела перчатки… — пролепетала Лиза.

— Не те! — рявкнул он, выхватывая колбу и отшвыривая её в сторону — стекло разбилось вдребезги, по полу растеклась мутная жидкость. — Это были защищённые образцы, Люмин! Защищённые! А ты испортила их своими потными руками, потому что опять витала в облаках! О чём ты думала? О своих глупых поцелуйчиках?!

 

Лиза отшатнулась. Слово «поцелуйчики» ударило её больнее, чем если бы он дал ей пощёчину. Так унизительно. Так пренебрежительно.

 

— Я… я просто…

— «Просто», — передразнил он, кривя губы. — Ты «просто» уничтожила три дня моей работы. «Просто» испортила образцы, которые невозможно восстановить. «Просто» доказала, что ты ни на что не способна, кроме как хлопать ресницами и мечтать о том, чего не заслужила.

 

Её глаза наполнились слезами.

 

— Я же старалась… я правда старалась…

— Старалась, — он схватил её за плечи и встряхнул. — Мне не нужны старания. Мне нужен результат. А результат твоих стараний — битое стекло и загубленный эксперимент. Это твоя «любовь», Люмин? Это она?

— Пожалуйста… — всхлипнула Лиза, хватаясь за его рукав. — Не кричи на меня… я исправлю… я всё исправлю…

— Исправишь, — процедил он, отпуская её плечи. — Конечно, исправишь. Но сначала подумаешь над своим поведением.

 

Он схватил её за ошейник — не больно, но крепко, — и потащил в уже знакомый карцер. Лиза не сопротивлялась. Она только плакала и повторяла: «Прости, прости, прости».

Дверь захлопнулась. Темнота. Холод. Сырые камни под щекой. Она сползла по стене и свернулась калачиком на полу. Ошейник, казалось, сжимался всё туже, хотя на самом деле ничего не менялось. Просто страх душил.

 

— Он назвал их «поцелуйчиками», — думала она, захлёбываясь слезами. — Он смеётся надо мной. Я дура. Я правда дура. Вместо того чтобы работать, я думаю о том, как поцеловать его, и всё порчу. Он никогда меня не поцелует. Я не заслужила. Я никчёмная.

 

Прошло несколько часов. Или ей показалось? В карцере время всегда текло странно: то растягивалось в вечность, то сжималось в одну бесконечную секунду. Когда дверь наконец открылась, она даже не подняла головы.

 

— Вставай, — сказал Дотторе. Голос был спокойным. Не ласковым, но и не злым.

 

Лиза медленно, опираясь на стену, поднялась на ноги. Её колотило от холода и слёз. Она не смотрела на него — просто ждала нового удара.

 

— Иди сюда, — сказал он.

 

Она подошла покорно, как побитая собака. Он взял её за подбородок и приподнял лицо. Его взгляд был изучающим, но уже без ярости.

 

— Ты замёрзла, — констатировал он. — И плакала. Опять.

— Прости, — прошептала Лиза. — Я знаю, что всё испортила…

— Испортила, — согласился он, но тут же добавил: — Но не всё. Образцы можно собрать заново. На это уйдёт время, но это возможно. А вот твоё усердие я ценю. Ты правда старалась, я вижу.

 

Она подняла на него заплаканные глаза. Он больше не злился. Он смотрел на неё почти с сочувствием.

 

— Я просто… я так хочу быть для тебя хорошей, — выдохнула она. — Но у меня не получается.

— Получается, — Дотторе провёл пальцами по её щеке, стирая слёзы. — Просто не сразу. Ты учишься. Я учу тебя. Это процесс.

 

Он снял свой плащ, тяжёлый, тёплый, пахнущий озоном и чем-то пряным, и накинул ей на плечи. Лиза замерла, боясь пошевелиться.

 

— Ты… Ты отдал мне свой плащ… — дрожащим голосом пробормотала она.

— Ты замёрзла, а я нет, — пожал он плечами. — Это рационально.

 

Она закуталась в плащ, чувствуя, как тепло разливается по телу, и в груди снова вспыхнула надежда.

 

— Он заботится, — подумала она. — Он дал мне свой плащ. Он больше не злится.

— Идём, — сказал он, беря её за руку. — Я покажу тебе кое-что.

 

Он привёл её не в лабораторию, а в оранжерею со смотровым куполом. Три луны всё так же сияли над снежным пейзажем, окрашивая снег в нежные пастельные тона. Дотторе подвёл её к самому стеклу и встал за спиной, положив руки ей на плечи.

 

— Посмотри, — прошептал он ей на ухо. — Красиво, правда?

— Очень, — выдохнула Лиза, прижимаясь спиной к его груди.

 

— Я привёл тебя сюда, чтобы ты поняла кое-что, — продолжил он. — Всё, что я делаю, — даже то, что кажется тебе жестоким, — я делаю ради нас. Ради того, чтобы мы могли стоять вот так и смотреть на луны, зная, что никто не посмеет нам помешать. Но для этого ты должна быть сильной. Не просто «стараться», а быть. Понимаешь?

 

— Понимаю, — прошептала Лиза, чувствуя, как его дыхание холодит её висок.

— Я хочу, чтобы ты стала моим главным достижением, — прошептал он, и его губы почти коснулись её уха. — Не просто ассистенткой. Не просто проектом. А чем-то большим.

 

Она повернулась к нему лицом медленно, боясь спугнуть момент. Его руки всё ещё лежали на её плечах. Его лицо было так близко, ближе, чем когда-либо. Она видела каждую ресницу, каждую тень под его глазами. Видела его губы, те самые, которые столько раз целовали её в лоб и в висок, но никогда, никогда не касались её губ.

 

— Дотторе… — прошептала она, подаваясь вперёд. — Пожалуйста…

 

Он не отстранился. На этот раз не отстранился. Он смотрел на неё, и в его глазах плясали тёплые искры, может, иллюзия, может, нет. Её губы были в сантиметре от его. В миллиметре. Она чувствовала его дыхание, тёплое, чуть отдающее кофе. Ещё мгновение, и…

Он прижал палец к её губам. Мягко. Почти нежно. Но твёрдо.

 

— Нет, — сказал он. — Пока нет.

 

ХЕХЕХЕХЕХЕХЕХЕХЕХЕХЕХЕХЕ! Я хоть ей и сочувствую, но я до сих пор зла на неё за рукоприкладство.

Лиза замерла глядя на него во все глаза Её сердце, только что бившееся где-то в горле, рухнуло в пятки.

 

— Но почему?.. — её голос дрогнул.

— Потому что я ещё не решил, заслужила ли ты это, — ответил Дотторе, и его улыбка стала мягкой, почти грустной. — Поцелуй — это награда, моя дорогая. А награду нужно заслужить.

— Но я… я работаю… я открываю порталы… я терплю боль… — слова лились потоком, отчаянные, бессвязные. — Что ещё я должна сделать?

— Стать лучше, — он убрал палец с её губ и провёл тыльной стороной ладони по её щеке. — Не для меня. Для себя. Ты должна понять, что сила, которая в тебе есть, она не моя. Она твоя. И когда ты научишься владеть ею сама, а не по моей указке, тогда я, возможно, позволю тебе себя поцеловать.

 

Он говорил так красиво, так правильно. Лиза глотала эти слова, как сладкий яд, и верила. Верила, что он желает ей добра. Что он хочет, чтобы она стала лучше. Что поцелуй — не отказ, а отсрочка. Аванс. Обещание.

 

— Я научусь, — прошептала она, глядя ему в глаза. — Я стану лучше. Обещаю.

— Я знаю, — он наклонился и поцеловал её в лоб — долгим, почти благоговейным поцелуем. — Моя храбрая девочка.

 

Лиза прикрыла глаза, чувствуя, как слёзы снова текут по щекам, но теперь это были слёзы облегчения. Он не отверг её. Он просто хочет, чтобы она стала достойной. И она станет. Чего бы это ни стоило.

 

— Он не отверг меня, — думала она, засыпая в своей комнате, куда он её проводил, уложил на кровать, поправил одеяло и оставил на тумбочке чашку горячего бульона. — Он просто ждёт, когда я стану лучше. Я докажу!

 

На следующий день он запер её в карцере за то, что она посмела попросить его о поцелуе «в неподобающий момент».

 

— Ты думаешь, что имеешь право просить? — бросил он, захлопывая дверь. — Ты имеешь право только слушаться. Когда я сочту нужным, тогда и получишь. Не раньше.

 

И Лиза, скорчившись на холодном полу в темноте, рыдала и ненавидела себя.

 

— Я опять всё испортила, — стучало у неё в голове. — Я слишком тороплюсь. Он прав — я должна ждать. Я должна быть терпеливой. Он сам решит, когда. Я не должна просить.

 

Через день он внезапно прижал её к стене в лаборатории, нежно, но крепко склонился к самому лицу и прошептал:

 

— Ты сегодня хорошо поработала. Может, хочешь попробовать ещё раз?

 

Лиза, дрожа от надежды, подалась вперёд и он отстранился со смехом.

 

— Рано. Но ты на верном пути.

 

А вот тут уже не смешно.

И Лиза улыбалась сквозь слёзы, думая:

 

— Он проверяет меня. Он испытывает мою выдержку. Я должна быть сильной. Я справлюсь.

 

Через неделю он снова мучил её ошейником, на этот раз четыре уровня боли, потому что «ты должна привыкать к высоким нагрузкам». А когда она перестала кричать и просто лежала на полу не в силах пошевелиться, он поднял её, прижал к себе и сказал:

 

— Ты невероятна. Ты даже не представляешь, как я тобой горжусь.

— Поцелуй меня, — прошептала Лиза, едва шевеля губами. — Пожалуйста…

— Завтра, — прошептал он в ответ, целуя её в висок. — Может быть, завтра.

 

Завтра не наступило ни через день, ни через неделю. Но Лиза продолжала ждать. Потому что «завтра» звучало как обещание. Потому что каждая его ласка, каждое «моя девочка», каждый поцелуй в лоб кормили её надежду, как угли не дают потухнуть умирающему огню в костре. Так и она. Потихоньку, с треском, но горела.

 

— Когда-нибудь он меня поцелует, — думала она каждую ночь, засыпая с этой мыслью. — По-настоящему. И тогда всё будет не зря.

 

Я вытерла слёзы со своих заплаканных глаз и развалилась в кресле, глядя в потолок.

Зачем я вообще живу? Эхххх... Не время для суицидальных мыслей, впереди ещё много работы.

Лиза даже не подозревала, что у неё гемофобия, пока не увидела, как Дотторе вскрывает хиличурла.

Он привёл её в операционный зал — небольшое помещение с холодным белым светом, пропитанное запахом антисептиков и ещё чем-то металлическим, от чего у Лизы сразу засосало под ложечкой. В центре стоял стол, на нём пристёгнутый ремнями хиличурл. Существо дёргалось, издавало гортанные звуки и вращало единственным глазом. Дотторе, облачённый в хирургический фартук поверх сюртука, невозмутимо раскладывал инструменты. Его движения были точными и почти ласковыми, так опытная хозяйка раскладывает ножи перед нарезкой праздничного пирога.

 

— Сегодня у нас небольшой урок анатомии, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты должна понимать, с какими биологическими структурами работают порталы. Теория без практики мертва, моя дорогая.

 

Лиза сглотнула и прижалась спиной к стене.

 

— А обязательно на живом?

— Абсолютно, — Дотторе взял скальпель, и лезвие блеснуло под лампами. — Мёртвые не дышат, а мне нужно, чтобы ты увидела, как работают органы в реальном времени. Не бойся, это просто хиличурл. Низшая форма жизни. Даже не кричит громко.

 

Она хотела сказать, что дело не в крике, но Дотторе уже сделал первый разрез. Кожа разошлась, и наружу хлынула кровь, густая, тёмно-красная, почти чёрная в резком свете операционных ламп. Она запузырилась на краях раны, потекла по серой шкуре, закапала на металлический стол.

 

У Лизы перед глазами всё поплыло.

Звук капель стал оглушительным. Стены операционной покачнулись, пол ушёл из-под ног. Она почувствовала, как желудок сжимается в ледяной комок, и всё исчезло: свет, звук, запах. Только красный. Красный, красный, красный.

Она очнулась на полу. Над ней склонился Дотторе, но не с тревогой, а с любопытством. В одной руке он всё ещё держал скальпель, с которого капала кровь. Лиза снова чуть не провалилась в темноту, но он заметил это и, усмехнувшись, положил скальпель на поднос.

 

— О, — сказал он. — Вот оно что.

— Что, что случилось? — прошептала Лиза, пытаясь приподняться. Голова кружилась, во рту стоял металлический привкус.

— Ты потеряла сознание при виде крови, — сообщил Дотторе тоном лектора, описывающего погодный феномен. — Классическая гемофобия. Интересно. У тебя раньше такое бывало?

 

Лиза замерла. Она вспомнила, как в детстве упала в обморок, когда разбила коленку и увидела, как течёт кровь. Вспомнила, как её тошнило на уроках биологии при виде картинок с кровеносной системой. Вспомнила, как отводила глаза от любого экрана, где показывали кровь. Всегда. С самого детства. И почему-то сейчас, в теле Люмин, этот страх никуда не делся.

 

— Да, — призналась она. — Всегда.

— Потрясающе, — выдохнул Дотторе, и его глаза загорелись тем самым огнём, который Лиза привыкла ассоциировать с его научным интересом. — Ты уникальный образец, Люмин. Межмировая путешественница с портальной способностью, перепрограммированным сознанием и гемофобией в комплекте. Если бы я верил в судьбу, я бы сказал, что ты создана для моих исследований.

 

Он помог ей подняться и усадил на стул подальше от стола, где всё ещё подёргивался хиличурл. Лиза старалась не смотреть в ту сторону, но запах крови уже заполнил комнату, и её снова мутило.

 

— Придётся это исправить, — сказал Дотторе задумчиво.

— Исправить? — Лиза с надеждой подняла глаза. — Ты можешь вылечить гемофобию?

— Разумеется, — он усмехнулся. — Я могу вылечить что угодно. Вопрос в методе. Нейрохирургическое вмешательство дало бы стопроцентный результат: пара надрезов, корректировка миндалевидного тела, может быть, лёгкая лоботомия на всякий случай.

 

Лиза побледнела.

 

— Лоботомия?! — ужаснулась Лиза.

— Я пошутил, — Дотторе улыбнулся, но как-то слишком плотоядно, — насчёт лоботомии. Но хирургия в целом вариант. Проблема в том, что ты слишком ценный образец. Твой мозг уникален. Портальная способность завязана на нейронные связи, которые я ещё не изучил до конца. Если я начну копаться в твоей голове скальпелем, я могу повредить то, что делает тебя тобой. А второй такой, как ты, хрен найдёшь. Придётся искать альтернативу.

 

Он произнёс это так буднично, что Лиза не сразу поняла: он только что сказал, что её мозг для него ценнее её чувств. Ценнее её страха. Ценнее её самой. Но потом подумала:

 

— Он назвал меня уникальной. Он сказал, что второй такой не найти. Он правда мной дорожит.

 

Она ухватилась за эту мысль как утопающий за соломинку

 

— Что же ты будешь делать?

— Я попробую скорректировать твоё восприятие, — ответил Дотторе, вытирая руки полотенцем. — Не трогая мозг. Только сенсорные настройки. Грубо говоря, я заставлю твои глаза видеть кровь другим цветом. Синим, например. Тогда твой страх исчезнет, потому что триггер пропадёт, а нейронные связи останутся нетронутыми.

— Это это возможно?

— Для меня — да. — Он бросил полотенце на стол и подошёл к шкафу с приборами. — У меня есть прототип устройства для коррекции цветовосприятия. Изначально я разрабатывал его, чтобы видеть магические сигнатуры в ультрафиолете. Но если немного перенастроить... Дай-ка мне ошейник.

 

Лиза вздрогнула и инстинктивно прижала руку к горлу.

 

— Зачем ошейник?

— Потому что через него проще всего передавать сенсорные команды в твою нервную систему, — объяснил Дотторе, не оборачиваясь. — Он уже синхронизирован с твоей биометрией. Я просто добавлю новый модуль. Это не больно. Почти.

— Почти? — прошептала Лиза.

Он повернулся и посмотрел на неё. В алых глазах блеснула мягкая, почти нежная усмешка.

— Ты же хочешь избавиться от страха? Хочешь быть полезной? Хочешь стоять рядом со мной и не падать в обморок при виде любой царапины?

— Да, хочу.

— Тогда доверься мне. — Он протянул руку и погладил её по щеке. — Я же говорил, я не причиню тебе вреда. Ты моё главное сокровище. Я просто хочу сделать тебя лучше.

 

Лиза закрыла глаза и кивнула. Через минуту она уже сидела на стуле, а Дотторе колдовал над её ошейником, подсоединив к нему какой-то маленький чёрный диск с мерцающими рунами.

 

— Сейчас будет небольшой импульс, — предупредил он. — Не дёргайся.

 

Вспышка. Мягкая, тёплая, почти приятная. Лиза моргнула и огляделась. Всё выглядело так же: белые стены, металлические столы, Дотторе в своём фартуке. Только теперь его волосы, те самые, которые она привыкла видеть тёмно-голубыми, стали ярко-красными.

 

— Ой, — сказала она.

— Что «ой»? — Дотторе нахмурился.

— Твои волосы, — Лиза смотрела замерев. — Они красные.

 

Дотторе нахмурился сильнее.

 

— Мои волосы голубые. И они всегда были голубыми. Что за бред ты несёшь?

— Нет, правда, — Лиза перевела взгляд на его лицо, и тут её сердце пропустило удар. Его глаза — те самые алые глаза, в которых она тонула каждую минуту своей новой жизни — стали ярко-голубыми. Как небо. Как лазурь. Как

— У тебя глаза голубые, — выдохнула она.

 

Дотторе замер. Его лицо на мгновение утратило обычное выражение превосходства и стало почти растерянным.

 

— Что?

— Твои глаза, они же были красные. Всегда были красные. А теперь голубые. И волосы красные. Я ничего не понимаю.

 

Она посмотрела на свои руки и закричала. Её собственная кожа, бледная и гладкая, отливала неестественной прохладной синевой, как у покойницы. Ногти были кроваво-красными.

 

— Что со мной? — закричала она, вскакивая. — Почему я синяя? Почему ты красный? Что ты со мной сделал?

— Тихо! — рявкнул Дотторе, хватая её за плечи и усаживая обратно. — Тихо, я сказал! Я не делал ничего, что могло бы... — Он осёкся. — Чёрт!

— Что, чёрт? — Лиза дрожала всем телом. Её тошнило. Кровь везде — его волосы как кровь, её ногти как кровь, и только его глаза, эти проклятые голубые глаза, были спокойны и холодны как лёд.

— Похоже, настройка пошла не по плану, — сказал Дотторе, отпуская её и хватаясь за какой-то прибор. — Я перенаправил сигнал так, чтобы кровь воспринималась как синий цвет. Но, видимо, произошла инверсия всего спектра. Красное и синее поменялись местами.

— Что это значит? — Лиза готова была разрыдаться.

— Это значит, что теперь ты видишь всё красное как синее, а всё синее как красное, — объяснил он, сверяясь с показателями. — Кровь для тебя синяя, поздравляю, твоя гемофобия побеждена. Но мои волосы, которые на самом деле голубые, теперь для тебя красные. Как и всё, что имеет синий оттенок.

— Но, но твои глаза, — пролепетала Лиза, хватаясь за голову.

— А глаза у меня красные, — Дотторе усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Значит, ты видишь их голубыми. Инверсия. Весьма иронично.

 

Лиза посмотрела на него, на его красные волосы, яркие, как свежая кровь, как та самая кровь на столе, как та самая кровь из её детства, — и мир снова поплыл. Последнее, что она увидела перед обмороком, было его лицо: красные пряди, голубые глаза и знакомая раздражённо-заинтересованная ухмылка.

Она очнулась в своей комнате. Дотторе сидел рядом на стуле, скрестив руки на груди. Его волосы по-прежнему были красными, алыми, кровавыми, ужасными. Лиза зажмурилась.

 

— Не смотри на меня, — прошептала она. — Я опять упаду.

— Это не решение, — холодно сказал Дотторе. — Ты не можешь провести остаток жизни с закрытыми глазами. Ты нужна мне зрячей и функциональной.

— Но твои волосы, они как кровь, я не могу.

— Они голубые, — рявкнул он, и в его голосе прорезалось раздражение. — Они всегда были голубыми, Люмин. Это твой больной мозг перевернул всё с ног на голову.

— Я знаю, — закричала Лиза, не открывая глаз. — Я знаю, что они голубые. Но я вижу красное. Я вижу кровь. Везде, где должно быть синее, я вижу кровь. Ты не понимаешь.

 

Она всхлипнула и зарылась лицом в подушку. Ей хотелось умереть. Единственный человек, на которого она могла смотреть бесконечно, теперь стал источником её самого большого страха. Его лицо, его прекрасное лицо теперь вызывало у неё животный, неконтролируемый ужас.

 

— Я не могу, — прошептала она. — Я больше не могу на тебя смотреть.

 

Повисла тишина. Долгая, тяжёлая. Лиза ждала, что он разозлится, накричит, снова запрёт её в карцере. Но вместо этого она почувствовала, как его ладонь легла на её макушку. Тёплая, осторожная.

 

— Значит, будем учиться заново, — сказал он тихо.

 

Лиза открыла глаза на секунду, всего на секунду, и снова увидела красные волосы, красные пряди, обрамляющие его лицо, как струи крови. Она зажмурилась, борясь с тошнотой.

 

— Как? Как я могу научиться? Это же сильнее меня.

— Страх — это всего лишь реакция организма, — сказал Дотторе, и его голос снова стал бархатным и успокаивающим. — Реакцию можно переписать. Мы начнём с малого. Ты будешь смотреть на меня по минуте в день. Потом по две. Потом по пять. Постепенно твой мозг привыкнет и перестанет воспринимать красный как угрозу. Ты же сильная девочка. Ты же справилась с порталами, с ошейником, с карцером. Неужели ты не справишься с цветом?

 

Лиза всхлипнула, но уже тише. Его рука всё ещё гладила её по голове, и этот жест, такой простой и такой редкий, был якорем, за который она цеплялась.

 

— Ты... ты не злишься? — спросила она. — На то, что я испортила твой эксперимент?

— Ты ничего не испортила, — ответил Дотторе. — Эксперимент дал неожиданный результат, но это не твоя вина. Я сам недооценил степень инверсии. В следующий раз буду точнее.

— В следующий раз? — Лиза приоткрыла один глаз и тут же снова зажмурилась. Красный. Везде красный.

— Конечно, — он усмехнулся. — Ты думала, я оставлю всё как есть? Я найду способ исправить это. Но до тех пор мы будем работать с тем, что имеем. А имеем мы тебя — мою бесценную, мою уникальную Люмин, которая теперь видит мир иначе. Может, это даже к лучшему.

— К лучшему?

— Ну сама подумай, — он склонился ближе, и Лиза услышала его дыхание у своего уха. — Теперь, когда ты видишь красное как синее, ты можешь спокойно смотреть на кровь. Ты больше не упадёшь в обморок при виде раны. Это же прогресс. А то, что мои волосы кажутся тебе красными, это всего лишь цвет, Люмин. Ты привыкнешь. Я тебе помогу.

 

Он поцеловал её в висок, и она вздрогнула от неожиданности, от страха, от счастья. Его губы, как всегда, были тёплыми. Она не видела их, но чувствовала. И этого было достаточно.

 

— Я хочу видеть тебя нормально, — прошептала она. — Твои настоящие глаза. Твои настоящие волосы. Я хочу.

— Знаю, — перебил он. — И получишь. Со временем. А пока работай. Привыкай. Ты нужна мне, Люмин. Сильная. Способная. Не падающая в обморок при виде моего лица.

 

Она открыла глаза, медленно превозмогая страх. Красные волосы. Голубые глаза. Чужое перевёрнутое лицо, которое она любила до боли.

 

— Хорошая девочка, — прошептал Дотторе, заметив, что она не отводит взгляда. — Уже пять секунд. Продолжай.

 

Она продержалась десять. На одиннадцатой упала в обморок снова.

Дальше потянулись дни мучительные, унизительные, бесконечные. Дотторе заставлял Лизу смотреть на себя по несколько минут в день. Иногда просто стоял напротив и требовал не закрывать глаза. Иногда подходил ближе, почти вплотную, и шептал что-то: нежности, угрозы, научные термины. Она уже не различала. Она видела только красные волосы, красные пряди, обрамляющие его лицо, как потоки свежей крови, и каждый раз её желудок сжимался, а колени подкашивались.

 

— Я не могу, — кричала она, срываясь в истерику после очередной тренировки. — Не могу, не могу, не могу. Ты выглядишь как труп. Как будто тебя окунули в кровь с головой. Я не могу на это смотреть.

 

Он ударил её ладонью по щеке не сильно, но достаточно, чтобы голова дёрнулась в сторону и в ушах зазвенело.

 

— — Соберись, — процедил он. — Ты ведёшь себя как ребёнок. Как избалованная истеричная девчонка, которая не может справиться с собственными глазами. Это просто цвет. Просто пигмент. Ты видела вещи и похуже.

— Я не могу, — рыдала Лиза, хватаясь за горящую щёку.

— Можешь, — он схватил её за подбородок и заставил смотреть. — Ты всё можешь. Ты моя. И ты будешь смотреть на меня столько, сколько я скажу.

 

Она смотрела. Плакала, дрожала, но смотрела. И однажды, через неделю, через десять дней, через вечность она вдруг поняла, что не падает. Что смотрит на его красные волосы и видит просто цвет. Не кровь. Просто красный. Она замерла, не веря себе.

 

— Я я не падаю, — прошептала она. — Я смотрю на тебя и не падаю.

 

Дотторе, сидевший напротив с какими-то бумагами, поднял глаза. Его губы, те самые губы, которые она так и не поцеловала, тронула улыбка.

 

— Вот видишь — сказал он — А говорила не могу

 

Лиза засмеялась истерично, на грани слёз, но это был смех победы. Она справилась. Она привыкла. Она могла смотреть на него снова. Пусть он выглядел иначе, пусть его волосы были красными, а глаза голубыми, но это был он. Её Дотторе. Её любовь.

 

— Я же говорил, что ты невероятная, — он отложил бумаги, встал и подошёл к ней. — Иди сюда.

 

Она бросилась к нему, уткнулась лицом в его грудь, туда, где не видно волос, и разрыдалась. На этот раз от облегчения.

 

— Ты справилась, — прошептал он, гладя её по голове. — Моя храбрая, упрямая девочка. Я знал, что ты сможешь.

— Я с тобой, — прошептала она. — Я снова могу быть с тобой. Я так боялась, что больше никогда.

— Глупости, — перебил он. — Ты всегда будешь со мной. Даже если бы ты ослепла, я бы всё равно тебя не отпустил. Ты слишком ценный образец.

 

Слово «образец» резануло слух, но Лиза уже привыкла не замечать такие вещи. Она прижималась к нему, вдыхала запах озона и антисептика и чувствовала себя почти счастливой.

А через два дня Дотторе пришёл в лабораторию в новой тёмно-синей рубашке.

 

— Как тебе? — спросил он, повернувшись к ней.

 

Лиза подняла глаза и рухнула без сознания.

Синяя рубашка стала для неё красной. Как будто он с ног до головы был залит свежей кровью. И сколько бы она ни тренировалась смотреть на его волосы, к виду полностью кровавого человека она оказалась не готова.

Очнулась она на полу с гудящей головой и знакомым чувством стыда.

 

— Проклятье, — выругался Дотторе где-то над ней. — Придётся сжечь этот сюртук.

— Не надо, — слабо прошептала Лиза. — Я я привыкну. Честно. Просто дай мне время.

 

Он посмотрел на неё сверху вниз, красные волосы, голубые глаза, перевёрнутое лицо, которое она любила, и вдруг рассмеялся. Тихо, гортанно, почти ласково.

 

— Ты невозможна, — сказал он. — Абсолютно невозможна.

— Но ты же не бросишь меня? — спросила она жалко, лёжа на холодном полу.

— Нет, — он присел рядом и помог ей сесть. — Я не брошу тебя. Ты мой самый интересный эксперимент. И мой самый любимый.

— Любимый, — прошептала Лиза, цепляясь за слово, как за спасательный круг.

— Я же говорил, ты моё главное сокровище. — Он провёл пальцами по её щеке. — А сокровища не бросают. Их берегут.

 

Она улыбнулась сквозь слёзы и снова посмотрела на его красные волосы, на его кровавый сюртук, на его голубые глаза — единственное, что осталось от прежнего Дотторе, — и подумала.

 

— Он назвал меня любимым экспериментом Он сказал что я его сокровище Он не бросит меня Никогда не бросит Остальное просто цвет Просто дурацкий цвет

 

А Дотторе, помогая ей подняться, мысленно ставил новую пометку в воображаемом журнале: «Инверсия цветовосприятия усугубила эмоциональную зависимость. Объект теперь ассоциирует меня с источником как страха, так и утешения. Полный контроль практически достигнут. Рекомендуется сохранить текущую конфигурацию».

Утро началось с крика.

Лиза проснулась оттого, что Дотторе орал на кого-то в лаборатории. Она сползла с кровати, накинула халат и побежала на звук. Сердце колотилось. Она ещё не знала, что случилось, но уже чувствовала себя виноватой.

В операционной было светло и холодно. Дотторе стоял над столом, где лежал связанный хиличурл, и размахивал скальпелем перед носом какого-то лаборанта, мелкого парня в мятом фартуке.

 

— Ты перепутал образцы! — орал Дотторе. — Ты кретин! Ты хоть понимаешь, что эти ткани шли на регенеративный анализ? Три недели работы псу под хвост из-за твоей тупости!

— Простите, господин доктор, — лепетал лаборант. — Я не специально.

— Не специально? — Дотторе швырнул скальпель на поднос, и тот зазвенел. — Вон с глаз моих, долой, чтоб я тебя до конца месяца не видел!

 

Лаборант пулей вылетел из операционной. Лиза стояла у двери, не зная, куда себя деть. Дотторе обернулся и увидел её. Его лицо было злым, но когда он заметил, что её красные волосы взъерошены, а голубые глаза мечут молнии, что-то в нём смягчилось.

 

— А ты, — сказал он, — иди сюда, будешь ассистировать. Раз уж мои сотрудники поголовно идиоты, хоть на тебя можно положиться.

 

Лиза кивнула и подошла к столу. Она старалась не смотреть на хиличурла — тот дёргался и хрипел, — но запах формалина и страха уже заполнил комнату.

 

— Надень перчатки, — велел Дотторе, — и фартук. Сегодня будем работать с сосудистой системой.

 

Она быстро натянула перчатки и встала рядом. Он взял скальпель и сделал первый разрез. Синяя кровь хлынула наружу. Для Лизы она была синей, как чернила, как гуашь, как небо. Спасибо инверсии цветов, хоть на это можно было не отвлекаться.

 

— Зажим, — сказал он.

 

Она протянула зажим.

 

— Не тот, — процедил он, — прямой, а не изогнутый. Ты что, не видишь разницы?

— Прости, — прошептала она и быстро поменяла инструмент.

— Не извиняйся, — рявкнул он, — просто будь внимательнее.

 

Она прикусила губу и замолчала.

Следующие полчаса прошли в напряжённой тишине. Дотторе работал быстро и точно. Он вскрывал сосуды, пережимал их зажимами и что-то бормотал себе под нос. Лиза подавала инструменты и старалась не мешать. Несколько раз она чуть не перепутала пинцет с крючком, но вовремя спохватывалась.

 

— Достаточно, — сказал он наконец, бросая окровавленные перчатки в таз. — На сегодня с анатомией закончили. Ты справилась.

 

Лиза выдохнула с облегчением.

 

— Спасибо, я старалась.

— Я заметил, — он снял фартук и повесил на крюк. — Ты вообще в последнее время делаешь успехи. Может, из тебя и выйдет толк.

 

Она засияла. Он редко хвалил её просто так, обычно после похвалы следовала какая-нибудь подлянка, но она всё равно радовалась.

 

— Я хочу быть полезной, — сказала она, — для тебя.

— Ты уже полезна, — он подошёл ближе и взял её за подбородок. — Ты моя лучшая ассистентка и моя самая преданная.

 

Лиза замерла. Его лицо было так близко. Красные волосы обрамляли его, как языки пламени. Голубые глаза смотрели пристально и почти нежно. Она подалась вперёд совсем чуть-чуть, надеясь, что на этот раз он не отстранится.

Он отстранился.

 

— Рано, — сказал он с улыбкой, — ты ещё не заслужила.

— Но я же стараюсь, — прошептала Лиза.

— Стараешься, — согласился он, — но старание и результат — разные вещи. Продолжай работать, и однажды я позволю тебе это сделать. А пока иди сортируй образцы.

 

Она опустила голову и пошла к стеллажам. На душе было горько. Он опять её оттолкнул, но она не злилась. Она злилась на себя.

 

— Я недостаточно хороша, — думала она, — он прав. Я должна больше работать, тогда он увидит, что я достойна.

 

Она сортировала образцы до обеда. Работа была скучной, но она старалась делать всё идеально. Каждую банку подписывала аккуратно, каждую ставила ровно в ряд. Она боялась ошибиться, потому что знала: за ошибку последует наказание.

В полдень пришёл Дотторе. Он молча проверил стеллажи, пересчитал банки и кивнул.

 

— Приемлемо, — сказал он, — можешь идти обедать.

— А ты?

— А у меня ещё дела, — он уже развернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился, — кстати, вечером я приготовлю ужин. Приходи в мою комнату часов в восемь.

 

Лиза удивлённо моргнула.

 

— Ты приготовишь ужин?

— А что тебя удивляет? — он усмехнулся. — Я иногда делаю приятные вещи для своих ценных сотрудников.

— Я просто ценный сотрудник, — вырвалось у неё.

 

Он обернулся и посмотрел на неё долгим взглядом.

 

— Ты не просто сотрудница, — сказал он тихо, — ты моя Люмин.

 

И ушёл.

Лиза осталась стоять у стеллажа, прижимая руки к груди. Сердце колотилось как сумасшедшее. Он назвал её своей. Не просто ценной, не просто полезной — своей.

 

— Он правда мной дорожит, — подумала она, — просто не показывает этого постоянно, но иногда прорывается. Я должна ценить эти моменты.

 

После обеда всё пошло наперекосяк.

Дотторе велел ей подготовить новый раствор для клеточных культур. Она всё сделала по инструкции, но когда принесла колбу, он даже не стал её проверять, просто выбил из её рук. Колба разбилась о стену, жидкость растеклась по полу.

 

— Это что? — заорал он. — Ты что принесла?

— Раствор, — пролепетала Лиза, — как ты просил.

— Как я просил? — он схватил её за плечо и подтащил к столу. — Смотри.

 

На столе стояла точно такая же колба, но с мутной зеленоватой жидкостью.

 

— Видишь, — процедил он, — это то, что ты приготовила вчера. Оно испортилось за ночь, потому что ты опять накосячила с пропорциями. А теперь ты принесла мне новый раствор, и я даже не знаю, работает он или нет, потому что ты не способна два раза подряд сделать одну и ту же простейшую вещь.

— Я всё сделала по инструкции, — прошептала Лиза, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

— Инструкции, — он отпустил её и отошёл к окну, — твои инструкции писал я, а ты их читаешь через жопу. Ты вообще читать умеешь или только хлопать ресницами и мечтать о поцелуйчиках?

 

Снова это слово, снова удар ниже пояса. Лиза стояла и не знала, что сказать. Она действительно старалась. Она всё сделала правильно, но результат опять оказался плохим.

 

— Я переделаю, — прошептала она.

— Не надо, — бросил он, — иди в карцер, посиди там, подумай над своим отношением к работе.

— Но я же не виновата.

— В карцер, — рявкнул он, — живо, или мне тебя отвести за ошейник.

 

Она поплелась в знакомый каменный мешок. Дверь захлопнулась. Темнота. Холод. Она села на пол и обняла колени.

 

— Я опять всё испортила, — думала она, — я никчёмна. Он прав. Я не заслуживаю его. Я не заслуживаю ничего.

 

Она просидела так несколько часов. За это время она успела прокрутить в голове все свои ошибки, все его слова, все моменты, когда он был добр и когда был зол. Карцер всегда действовал на неё одинаково. Она проваливалась в яму самоуничижения и не могла выбраться.

Когда дверь открылась, она даже не подняла головы.

 

— Выходи, — сказал Дотторе.

 

Голос был усталым. Она медленно встала и вышла в коридор. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на неё.

 

— Я проверил, — сказал он, — оказалось, что портится не твой раствор, а один из исходных компонентов. Он просрочен, а я не заметил.

 

Лиза подняла на него заплаканные глаза.

 

— Значит, я не виновата.

— Не виновата, — подтвердил он, — я опять накричал на тебя зря.

 

Он протянул руку и вытер её слёзы большим пальцем.

 

— Прости меня, — сказал он, — я чудовище, я знаю, но ты так терпелива со мной. Ты моя святая.

— Я не святая, — прошептала Лиза, — я просто люблю тебя.

— Это и делает тебя святой, — он обнял её и прижал к себе, — потому что любить такое, как я, это подвиг.

 

Она уткнулась лицом в его грудь и заплакала, но это были слёзы облегчения. Он не считает её никчёмной. Он извинился. Он обнял её. Всё снова хорошо.

 

— Идём, — сказал он, — ужин стынет.

 

Он привёл её в свою комнату. На столе стояли две тарелки с дымящимся рагу и две кружки с чаем. Всё было как в прошлый раз — уютно, тепло, почти по-домашнему.

 

— Садись, — сказал он, — ты сегодня настрадалась, тебе нужно поесть.

 

Она села и начала есть. Еда была вкусной. Она не знала, где Дотторе научился готовить, но это было неважно. Важно было, что он приготовил это для неё.

 

— Знаешь, — сказал он задумчиво, глядя в свою кружку, — иногда я думаю, что не достоин тебя.

 

Лиза поперхнулась чаем.

 

— Ты что такое говоришь?

— Я серьёзен, — он поднял на неё глаза, и она увидела в них что-то похожее на уязвимость, — ты добрая, ты преданная, ты терпишь все мои выходки, а я, я срываюсь на тебе, я кричу, я запираю тебя в карцере, я мучаю тебя ошейником. Любой нормальный человек давно бы сбежал, а ты остаёшься.

— Я не хочу сбегать, — сказала Лиза, — я хочу быть с тобой.

— Но почему, — он наклонился ближе, — почему ты так держишься за меня? Что ты видишь во мне кроме чудовища?

 

Она посмотрела на его красные волосы, на его голубые глаза, на его усталое лицо и сказала правду:

 

— Я вижу гения, который хочет изменить мир, который не боится идти против всех, который одинок так же, как я, и я вижу человека, который иногда бывает добрым, даже если он сам этого не замечает.

 

Дотторе долго смотрел на неё, потом усмехнулся.

 

— Ты слишком хороша для этого мира, — сказал он, — и слишком хороша для меня.

 

Он встал, обошёл стол и наклонился к ней. Лиза замерла. Её сердце забилось где-то в горле. Он был так близко, его губы были в сантиметре от её. Она закрыла глаза.

Он поцеловал её в лоб.

 

— Спокойной ночи, моя дорогая, — прошептал он, — иди спать. Завтра у нас много работы.

 

Лиза открыла глаза и кивнула. Она не была разочарована, почти.

 

— Спокойной ночи, — сказала она и пошла к себе.

 

Она легла на кровать и уставилась в потолок.

 

— Он опять не поцеловал, — думала она, — но он сказал, что я слишком хороша для него. Он обнял меня. Он приготовил мне ужин. Он извинился. Это больше, чем я заслуживаю. Я должна быть терпеливой. Однажды он поцелует меня по-настоящему.

 

Она закрыла глаза и провалилась в сон.

А в лаборатории горел свет.

Дотторе сидел за столом и просматривал бумаги. Цифры не сходились уже второй месяц. Банк задерживал переводы. Панталоне кормил обещаниями, но деньги не приходили. Проект по портальной репликации трещал по швам. Ещё немного, и придётся замораживать половину экспериментов.

 

— Проклятье, — думал он, — если этот банкир не прекратит играть в благодетеля, я вытрясу из него финансирование лично.

Дверь открылась.

Без стука вошёл Панталоне (с хуя ли он это сделал, не знаю, не ведаю, возможно, на взводе, но ебальник у него нечитаемый). Девятый Предвестник выглядел, как всегда, безупречно. Дорогой костюм, на губах вежливая улыбка, но глаза были холодными и цепкими, как у акулы, которая чует кровь.

 

— Доктор, — произнёс он, — рад, что Вы не спите. Нам нужно обсудить некоторые финансовые вопросы.

 

Дотторе откинулся на спинку стула.

 

— Финансовые вопросы, — повторил он, — я уже месяц жду обещанного транша, Панталоне. Мои реактивы на исходе, а хиличурлы не ловятся сами собой.

— Я понимаю ваше нетерпение, — Панталоне сел в кресло напротив, положил трость на колени и достал из внутреннего кармана кожаный блокнот, — однако банк не может бесконечно финансировать проекты, которые не приносят измеримой отдачи.

— Измеримой отдачи, — Дотторе усмехнулся, — Вы говорите как банкир.

— Я и есть банкир, — улыбка Панталоне стала чуть шире, — это мой банк, доктор, и я вижу, что портальная репликация съела уже треть годового бюджета всего исследовательского крыла Фатуи, а прототипа до сих пор нет.

— Прототип почти готов, — Дотторе хлопнул ладонью по столу, — ещё два месяца, и я продемонстрирую его совету.

— Два месяца, — Панталоне открыл блокнот и пробежал глазами по записям, — два месяца назад вы говорили то же самое, доктор, и два месяца до этого тоже, боюсь, моё терпение не безгранично.

 

Дотторе встал и отошёл к окну. Он смотрел в темноту за стеклом и молчал. Его мысли кипели. Он ненавидел этот разговор, ненавидел Панталоне с его вечной улыбкой, ненавидел то, что вынужден оправдываться за свою работу.

 

— Я не могу ускорить прогресс по щелчку пальцев, — сказал он глухо, — наука требует времени.

— Наука требует денег, — поправил Панталоне, — а деньги требуют отдачи. Я не говорю, что закрываю финансирование, я говорю, что сокращаю его на тридцать процентов, начиная со следующего месяца.

 

Дотторе резко обернулся.

 

— Тридцать процентов, Вы понимаете, что это означает? Я не смогу содержать даже текущую команду, не говоря уже о новых образцах.

— Понимаю, — Панталоне захлопнул блокнот и убрал его в карман, — но это моё окончательное решение. Как владелец контрольного пакета я имею право единолично пересматривать распределение средств.

— Вы душите науку, — процедил Дотторе.

— Я оптимизирую расходы, — ответил Панталоне, — это разные вещи. Если через месяц вы предоставите работающий прототип, я верну финансирование в полном объёме и даже добавлю сверху, но пока — тридцать процентов.

 

Дотторе отвернулся к окну и замолчал. Его кулаки сжались так, что побелели костяшки. Он представлял, как вышвырнет Панталоне из лаборатории, как откажется от его денег и найдёт другого спонсора, но он знал, что другого спонсора нет. Панталоне был единственным, кто согласился вложиться в его исследования без оглядки на мораль и этику.

 

— Вы ставите мне ультиматум, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я ставлю вам дедлайн, — поправил Панталоне, — это тоже разные вещи.

Дотторе выглядел так, будто не спал не то что неделю, месяц, а то и два. Глаза горели, но не тем безумным научным огнём, от которого хочется креститься, а холодным, расчётливым, как у человека, который уже прикинул, сколько раз ты сломаешься до того, как сделаешь то, что ему нужно. Я сразу поняла: панталоне его дожал, месяц — это не срок, это приговор с отсрочкой, и теперь Дотторе будет выжимать из Лизы всё, до последней капли, до хруста в суставах, до кровавых соплей, лишь бы успеть, и плевать, что она треснет по швам, он её склеит и будет гнать дальше.

В тренировочном зале было темно, хоть глаз выколи, только руны на полу светились тускло, как гнилушки на болоте, и пахло озоном и сыростью, тем знакомым запахом, от которого у меня самой холодеет под ложечкой. Лиза стояла в центре, и её трясло. Я даже через экран видела, как ходуном ходят плечи, то ли от холода, то ли от страха, то ли оттого, что она уже знала: сегодня он попросит больше, чем вчера, и она даст, потому что не умеет отказывать, совсем не умеет.

 

— С сегодняшнего дня мы меняем программу, — сказал Дотторе, и голос у него был такой, что даже я, сидящая за миллион пикселей отсюда, поёжилась. — Ты больше не открываешь порталы в соседнее крыло, ты открываешь их в другие регионы.

 

Лиза моргнула, и я увидела, как на её лице промелькнула та самая смесь страха и обожания, которую я уже научилась узнавать. Вот она, классика: шаг первый — запугать, шаг второй — дать надежду.

 

— В другие регионы? Это как?

— Как Ли Юэ, — отрезал он, и его голос стал тише, почти ласковым, отчего у меня по спине пробежал табун мурашек. — Как Мондштадт, как Инадзума. Ты умеешь перемещаться между мирами, Люмин, перемещение внутри одного мира для тебя должно быть элементарным, как два пальца об асфальт.

— Но я никогда не пробовала на такие расстояния, я даже не знаю координат.

— Координаты дам я, — перебил он, и в голосе проскользнула сталь. — Твоя задача — открыть портал и удержать его достаточно долго, чтобы через него мог пройти человек, а в идеале — открыть несколько порталов подряд в разные точки, не теряя концентрацию, как дышать, только сложнее.

 

Лиза сглотнула. Я видела, как дёрнулся кадык на её тонкой шее — она всегда глотала, когда боялась, я это запомнила ещё с первого дня.

 

— Несколько подряд — это же нагрузка на

— Нагрузка будет расти, — он подошёл к ней вплотную, и от него пахло озоном и чем-то кислым, как от старого аккумулятора, который вот-вот закоротит. — Ты — моя Люмин, и ты справишься, потому что у нас нет времени на провалы. У нас есть ровно месяц, чтобы доказать, что ты не бесполезный образец, а оружие, которого этот мир ещё не видел.

— Оружие, — прошептала она, и в её голосе не было страха, только тихое, почти благоговейное эхо, как у ребёнка, которому пообещали звезду с неба.

— Оружие, — подтвердил он и отпустил её подбородок. — Начинаем.

 

Первые порталы были простыми: в соседний зал, в склад, в карцер, и Лиза открывала их почти не задумываясь, как дверь в туалете: раз — и готово. Тело уже привыкло к нагрузке, и даже инверсия цветов не мешала, она больше не падала в обморок при виде крови Дотторе, которая для неё была синей, как венозная, но всё равно каждый портал высасывал из неё силы, как пиявка, и она тяжело дышала, и руки у неё дрожали, когда она опускала их, будто держала невидимый груз.

Потом он дал ей координаты Ли Юэ.

 

— Порт в гавани, пустой склад в дальнем конце терминала, ты откроешь портал прямо туда и удержишь его на счёт десять.

 

Лиза закрыла глаза, и воздух вокруг неё задрожал невидимыми волнами, которые я чувствовала даже через экран, руны на полу вспыхнули так ярко, что на секунду стало светло, как днём, и в центре зала разверзлась воронка, оттуда пахнуло солью и рыбой и чем-то ещё, кажется, соевым соусом, портал дрожал, как мыльный пузырь перед тем, как лопнуть, но держался.

 

— Раз, два, три, — начал считать Дотторе, и голос у него был ровным, как у человека, который отсчитывает время до казни.

 

На счёте семь у Лизы из носа потекла кровь, тёмная, почти чёрная в тусклом свете, но она не разомкнула век. На счёте девять портал начал схлопываться, но она зарычала, я услышала этот рык, звериный, отчаянный, и удержала его.

 

— Десять, — сказал он. — Закрывай.

 

Портал схлопнулся с тихим хлопком, как лопнувший шарик. Лиза пошатнулась, но устояла, вытерла кровь рукавом и посмотрела на него снизу вверх, в её взгляде была только одна мысль:

 

— Я сделала это для тебя, ну же, похвали меня.

— Неплохо, — сказал Дотторе, и я услышала в его голосе что-то похожее на одобрение, скупое, как подачка. — Теперь Мондштадт.

 

Я смотрела на это и хмурилась. Он гнал её, как скаковую лошадь, не давая передышки, и каждый раз, когда она падала, он поднимал её и ставил обратно, и она не сопротивлялась, потому что верила, что это любовь. После Мондштадта была Инадзума, после Инадзумы — Сумеру. Лиза уже не шла, а ползла, и я видела, как на её коленях проступают синяки, но каждый раз, когда портал открывался, на её лице мелькала самая идиотская улыбка, которую я только видела в жизни, она видела, что он доволен, и этого было достаточно.

 

— Я справляюсь, — думала она, наверное. — Я нужна ему, я молодец.

— Дуремонда дуремондская, — выдохнула я.

 

К вечеру Дотторе объявил, что тренировка порталов закончена, и началась новая, та, от которой у меня внутри всё сжалось в тугой узел.

 

— Порталы — это транспорт, — сказал он, ведя её в оружейный отсек, где пахло металлом и машинным маслом, и пол был скользким от какой-то жижи. — Но транспорт без оружия бесполезен. Ты можешь открыть проход в любую точку мира, но что ты будешь делать, когда окажешься там? Что, если на той стороне тебя ждут враги?

 

Лиза устало посмотрела на него, и я увидела, как дрогнули её плечи, она уже знала, что сейчас будет что-то новое, что-то, что снова перекроит её как пластилин.

 

— Я не умею сражаться, я же путешественница, а не воин, моё тело умеет обращаться с мечом, но я.

 

— Ты научишься, — он открыл шкаф, и я увидела то, чего раньше не видела, наруч — узкий металлический браслет с рунами по ободу, и в центре — маленький кристалл, пульсирующий тусклым алым светом, от него тянуло озоном так же, как от моих костюмов, я узнала этот запах — запах смерти, запертой в металле.

— Я разработал это специально для тебя, — сказал Дотторе, и его голос стал тем самым, бархатным, обволакивающим, как тёплая вода перед тем, как она закипает и обжигает. Он надел браслет на запястье Лизы, и тот защелкнулся с тихим щелчком, Лиза вздрогнула, будто её ударило током. — Это концентратор, подключается к твоему ошейнику и преобразует портальную энергию в направленный импульс, проще говоря, ты открываешь крошечный портал внутри браслета и выпускаешь его как снаряд.

 

Лиза уставилась на браслет, и её глаза расширились.

 

— Снаряд?

— Снаряд, — подтвердил он, и в его голосе проскользнула лёгкая усмешка. — Представь, стоишь в Мондштадте, перед тобой враг, вскидываешь руку, открываешь микропортал — и бах, сгусток чистой энергии разрывает его на части, быстро, чисто, беззвучно, как хирургический скальпель, только веселее.

— Разрывает на части, — прошептала Лиза, и в её голосе не было ужаса, только тихое, почти благоговейное понимание, как будто он сказал ей, что она теперь умеет печь пирожки.

— Хочешь попробовать?

 

Он подвёл её к манекену, грубому деревянному столу с нарисованным лицом хиличурла. Лиза встала в трёх метрах, и я видела, как дрожит её рука, браслет холодил запястье и пульсировал в такт сердцу, как живой, как будто у него было своё отдельное сердцебиение.

 

— Просто сосредоточься на цели и представь, что открываешь портал, но очень маленький, — сказал он, и его голос был таким спокойным, будто он учил её заваривать чай. — Браслет сделает всё остальное.

 

Лиза закрыла глаза, и я видела, как напряглись её плечи, как сжались пальцы в кулак, она выбросила руку вперёд резко, будто её ударило током, и из браслета вырвался алый луч, тонкий, острый, как игла, он ударил в манекен, и тот разлетелся в щепки так быстро, что Лиза даже не сразу поняла, что произошло, она уставилась на обломки, и на её лице мелькнуло выражение, которое я не могла прочитать, смесь ужаса, восторга и чего-то ещё, что она сама не могла назвать.

 

— Я, я это сделала.

— Ты это сделала, — Дотторе улыбнулся, и в его улыбке было что-то такое, от чего у меня по спине пробежал холодок. — И это только начало, представь, что будет, когда я усилю кристалл, когда настрою браслет на серийные импульсы, когда ты сможешь открывать десятки микропорталов в секунду, ты станешь неуязвимой, Люмин, ты станешь совершенным оружием.

 

Лиза опустила руку, и я видела, как дрожит её запястье, как браслет впивается в кожу, оставляя красную полосу.

 

— Я не хочу быть оружием, — прошептала она, и в этом шёпоте было что-то надломленное. — Я хочу быть с тобой.

— Одно не исключает другого, — он подошёл и взял её за плечи, и его пальцы впились в кожу так, что она вздрогнула. — Ты будешь со мной всегда, но для этого ты должна стать сильной, ты должна стать такой, чтобы никто и никогда не посмел нам угрожать, ни Панталоне, ни царица, ни архонты, никто, понимаешь?

 

Она подняла на него глаза, и я видела, как в них борются страх и обожание, и страх, как всегда, проиграл.

 

— Понимаю, — сказала она, и голос у неё был ровным, как у робота. — Я стану сильной для тебя.

— Для нас, — поправил он وпоцеловал её в лоб.

 

Я сидела и смотрела, как он укладывает её спать, как приносит чай, как поправляет одеяло, и всё это после того, как целый день гонял до кровавых соплей, а потом заставил разнести манекен в щепки.

 

— Классика, — пробормотала я, отхлёбывая остывший чай. — Просто классика жанра, сладкая гадость, приправленная абьюзом.

 

Следующие несколько дней слились в один бесконечный кошмар, Дотторе гонял Лизу без остановки, и я видела, как она тает на глазах, лицо становится всё бледнее, под глазами залегают тени, такие глубокие, будто кто-то вдавил их пальцами и забыл убрать, порталы в Сумеру, порталы в Фонтейн, порталы в пустыню, порталы на вершину Драконьего хребта, где воздух был таким тонким, что она задыхалась и хватала ртом воздух, как рыба на песке, она падала без сознания, он приводил её в чувство ударом по щеке или просто холодной водой и заставлял открывать снова, браслет на её руке уже не был единственным, он добавил второй на другую руку, потом третий на голень, и теперь Лиза могла стрелять не только руками, но и ногами и даже коленями, если приспичит, я даже не удивилась, когда на четвёртый день он принёс нагрудник.

 

— Ты должна уметь атаковать с любой позиции, — говорил он, и его голос был таким же ровным, как у человека, который читает инструкцию по сборке мебели. — Ты должна быть непредсказуемой.

 

И она старалась, боже, как она старалась, она старалась даже когда плакала беззвучно, чтобы он не услышал, даже когда умоляла дать ей передышку, даже когда её рвало прямо на тренировочный пол, и она вытирала рот рукавом и вставала и стреляла снова и снова, пока манекены не кончались, а Дотторе не кивал удовлетворённо.

 

— Достаточно на сегодня.

 

И потом начиналась нежность, забота, ужин при свечах, разговоры о том, как они вместе изменят мир, и его губы в миллиметре от её губ, и уже заезженное «ты ещё не заслужила», как собака на поводке, честное слово.

Я смотрела на это, и внутри меня закипала злость, такая плотная и горячая, что кажется, я могла просто коснуться этого красного раскалённого.

 

— Если бы я могла ей сказать, — думала я. — Если бы я могла просто ворваться туда и заорать ей в ухо, что он тебя использует, дура, ты для него просто инструмент, ты никогда не получишь этот чёртов поцелуй, потому что он нужен ему как рычаг, как морковка перед носом осла, если бы я могла.

 

Но я не могу, моя работа — наблюдать, записывать, докладывать старику, а старик смотрел на мои логи и улыбался своей беззубой пастью и, наверное, планировал следующий виток этого психологического хоррора, потому что ему нравилось смотреть, как люди ломаются, у него это хорошо получалось.

Однажды вечером, когда Лиза уже спала, её дыхание было ровным, но я видела, как дёргаются веки, как сжимаются пальцы на одеяле, Дотторе сидел в лаборатории и вертел в руках четвёртый браслет, тот, который он ещё не надел на неё, я глянула на его записи и присвистнула, он проектировал полноценный комплект, наручи, поножи, нагрудник и даже шлем с портальными излучателями, экзоскелет, мать его.

 

— Он реально делает из неё машину смерти, — подумала я. — И она будет счастлива носить это, потому что он скажет, что это подарок, и она поверит, потому что хочет верить, потому что без этой веры ей нечем дышать. Ой, бляя...

 

Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза, начав обдумывать всевозможную информацию.

 

— Бездельничаешь, — послышался скрежет знакомого голоса из монитора.

— БЛЯЯЯЯЯЯ, — я с грохотом упала вместе с креслом на пол.

Лиза впервые за всё это бесконечное время решилась спросить прямо, без этих дурацких обходных манёвров, без привычного хождения вокруг да около, как мышь, которая боится оставить след на пыльном полу. Обычно она сжималась в комок, стоило ему повысить голос, и уже шептала извинения за то, что вообще посмела дышать в его присутствии. Но сегодня что-то щёлкнуло где-то глубоко внутри. Может быть, ей приснилось небо, то самое, настоящее, бесконечное небо без купола, без этих вечно гудящих ламп и серых металлических плит. А может быть, просто накопилась усталость от стен, которые давили на плечи с каждым днём всё сильнее и сильнее, пока она почти не забыла, как выглядит солнце, и эта усталость переросла в нечто большее, в тупое, отчаянное «а пошло оно всё к чёрту», которое толкает людей на глупости и на подвиги, и на то, и на другое сразу.

Я как раз заваривала чай покрепче, с мятой, чтобы хоть немного прочистить голову от этой липкой, затхлой атмосферы, которая просачивалась даже сквозь экраны мониторов, когда Лиза влетела в лабораторию. Влетела, а не вошла, потому что она всегда двигалась так, будто кто-то гнался за ней по пятам, даже когда коридоры были пусты и тихи, как могила. Дотторе сидел за столом и перебирал бумаги с таким видом, будто от каждой строчки зависела судьба вселенной. Его длинные пальцы скользили по страницам с механической точностью, а глаза были прикованы к тексту. Он даже не поднял головы, когда она остановилась в дверях и замерла, помялась, как школьница перед кабинетом директора, потом выпалила всё одним дыханием, будто если она не скажет сейчас, то уже не скажет никогда, и слова вылетели, как пробка из бутылки шампанского, громко и безвозвратно:

 

— Я хочу на поверхность.

 

Дотторе даже не шевельнулся, только кончики пальцев на мгновение замерли над бумагой, будто время остановилось на одну секунду. Потом он отложил лист в сторону и сказал коротко и сухо, как отрезал, и в этом одном слоге было столько стали, что у меня самой внутри всё сжалось:

 

— Нет.

— Но я я просто хочу выйти ненадолго, — её голос дрожал, но она не сдавалась, и я видела, как её пальцы впиваются в ткань рукава с такой силой, что костяшки побелели. — Подышать воздухом настоящим, а не этим, который гоняют вентиляторы, увидеть снег, настоящий снег, а не тот, что за стеклом купола, снег, который падает с неба, а не спускается из генераторов, настоящий, который хрустит под ногами и тает на ладонях и пахнет чем-то далёким и холодным и живым.

— Ты видела снег из купола, — его голос был ровным, как поверхность озера в безветренный день, и в этой ровности было что-то жуткое, будто он говорил не с живым человеком, а с образцом в пробирке, с тем, что вообще не заслуживает траты его эмоций. — Этого достаточно.

— Этого недостаточно, — голос Лизы сорвался на хрип, и она шагнула вперёд, наконец-то шагнула, а не попятилась, и этот шаг стоил ей большего, чем он мог себе представить. — Я уже сколько времени сижу здесь безвылазно, в этой стерильной коробке, я даже солнца не видела настоящего, только лампы, которые имитируют рассвет, но никогда не согревают. Я хочу просто постоять снаружи хоть пять минут, одна нога за порогом, и я буду счастлива, просто одна нога, просто пять минут, просто чтобы вспомнить, как это — быть живой.

 

Дотторе отложил бумаги и поднял на неё глаза. Тяжёлый взгляд, как гиря, которую он аккуратно положил на её плечи. В нём не было злости пока, только холодное спокойствие человека, который знает, что говорит правду, и эта правда железобетонная, не подкопаешься, не переубедишь, потому что он всегда прав, даже когда не прав. И спорить с ним было бесполезно, а если ты, не дай боже, окажешься прав и перерубишь все его аргументы, то он просто хорошенько ёбнет тебя об стену, по крайней мере такое ощущение создавалось.

 

— Снаружи опасно, — сказал он раздельно, каждое слово как удар. — Тебя могут увидеть коллеги по Фатуи, которые ищут тебя с тех пор, как ты исчезла из штаба, патрули, которые проверяют каждый закоулок, случайные свидетели, которые могут доложить не туда. Ты думаешь, я просто так держу тебя здесь ради удовольствия? Я защищаю тебя от мира, который хочет тебя использовать, так же, как я защищаю тебя от самой тебя, и это не жестокость, это необходимость, ты просто не хочешь этого видеть.

— Но ты же рядом, — в голосе Лизы появилась мольба и мольба. — Ты сможешь меня защитить, ты всегда защищал, и в этом «всегда» было столько веры, что хотелось плакать.

— Я не всегда буду рядом, — он встал и обошёл стол медленно, как хищник, который не торопится, его шаги отдавались глухим эхом в тишине лаборатории, каждый шаг как удар сердца, он подошёл к ней вплотную и взял за подбородок, заставив смотреть в глаза. Его пальцы были холодными как лёд, и она вздрогнула от этого прикосновения, но не отстранилась. — Послушай, Люмин, — сказал он уже мягче, и в этом "мягче" было больше страха, чем в крике. — Я понимаю, что тебе хочется, я сам иногда смотрю на снег и вспоминаю, как пахнет морозный воздух, но сейчас не время. Может быть, позже, когда ситуация изменится, когда враги успокоятся, и это «может быть» было как приговор, как отсрочка казни, которая никогда не наступит.

— Когда позже? — прошептала она, и она всегда знала ответ, но спрашивала снова и снова, потому что без этой надежды она бы уже умерла.

— Когда ты будешь готова, — сказал он и отпустил её подбородок, и сколько же в этом жесте было пренебрежения. — Иди отдохни.

 

Она не поняла, что значит это «готова», не поняла и переспрашивать не рискнула, потому что боялась, что он передумает даже разрешать мечтать, просто кивнула, как побитая собака, и поплелась в свою комнату, и в этой походке было столько смирения, что я снова возненавидела его и её и себя за то, что просто сидела и смотрела. Я видела, как она села на кровать и уставилась в стену, в стену, которая была такой же серой, как её лицо, и я подумала, что вот так и умирают надежды, не от удара, а от бесконечного откладывания на «потом», от «может быть», от «когда будешь готова», которое никогда не наступает.

Один-ноль в пользу Дотторе.

Попытка номер два случилась через несколько часов, когда часы на стене показывали уже глубокую ночь и в коридорах было тихо, как в склепе. Лиза решила, что если нельзя выйти с разрешения, то можно выйти без, тупо пролезть через чёрный ход, как вор в собственном доме. Дотторе ушёл в операционную резать очередного бедолагу-хиличурла, который уже не чувствовал боли, и его шаги затихли в дальнем конце коридора. Лиза выждала ещё десять минут, считая удары сердца, каждый удар как тиканье бомбы, потом прокралась к выходу из жилого крыла. Она двигалась бесшумно, как тень, босая по холодному металлическому полу, сердце колотилось где-то в горле. Она дошла до коридора, который вёл к внешнему шлюзу. Я следила за ней через камеры и тихо офигевала от её смелости или от её глупости, это как посмотреть, потому что смелость и глупость часто идут рука об руку, особенно когда отчаяние застит глаза и ты уже не видишь разницы между одним и другим.

Она почти дошла до заветной двери, массивной металлической с рунными заслонками, которые тускло мерцали в полумраке. Дверь казалась монолитной и неприступной, как вход в склеп. Она протянула руку к рычагу, уже почти коснулась пальцами холодного металла, и тут ошейник сработал, короткий резкий разряд, который пронзил её тело, как удар электрошокера. Она вскрикнула и схватилась за горло, ноги подкосились, и она рухнула на колени с глухим стуком, который разнёсся по пустому коридору, как выстрел, как предупреждение, как приговор.

Сзади раздались шаги, неторопливые, уверенные. Дотторе шёл не спеша, как будто прогуливался по парку. В руке он держал пульт от ошейника и крутил его, как игрушку. Он остановился над ней и посмотрел сверху вниз. Его лицо было спокойным, но в глазах застыла сталь, и эта сталь была холоднее, чем пол, на который капали её слёзы.

 

— Я думал, ты умнее, — сказал Дотторе, и его голос был леденяще спокойным, как будто эта ледяная гладь сдерживала огонь гнева, который вот-вот спалит всё к чёртовой матери.

— Я я просто, — Лиза задыхалась, слёзы текли по щекам и капали на холодный пол, — прости, я просто хотела.

— Ты хотела нарушить мой приказ, — он убрал пульт в карман и присел на корточки рядом с ней, его лицо оказалось вровень с её, и это было страшнее, чем если бы он стоял, потому что теперь она видела каждую чёрточку его лица, каждую тень, каждую эмоцию или её отсутствие, — я же сказал, снаружи опасно, а ты меня не послушалась, ты меня не слышишь, когда я говорю о твоей безопасности, ты слышишь только свой голос, который шепчет о свободе, и этот голос громче моего, и это меня огорчает.

— Я не подумала, прости, пожалуйста.

— Опять это прости, — вздохнул он с лёгкой брезгливостью и провёл пальцем по её мокрой щеке, стирая слезу, которая всё равно тут же появлялась снова, — ты вечно извиняешься, но продолжаешь делать по-своему, это лицемерие, Люмин, я не люблю лицемерия, я не люблю, когда мне лгут даже молчанием.

— Я не лицемерю, я правда хочу быть послушной, — всхлипнула Лиза, и её плечи вздрагивали, — но я так устала сидеть в этих четырёх стенах, они давят на меня, я чувствую, как они сжимаются, с каждым днём всё теснее, мне становится всё труднее дышать.

 

Дотторе помолчал, в лаборатории было тихо, только гул ламп и её всхлипы, и эта тишина была тяжелее любых слов, потом он помог ей подняться, взял за руку и поднял на ноги, как ребёнка, который упал на льду, и в этом жесте была такая фальшивая нежность, что меня замутило.

 

— Ладно, — сказал он мягче, и он обнял её. — Я понимаю, тебе тяжело. Я знаю, что такое тоска по чему-то большему, но я не могу рисковать тобой. Ты слишком ценна для меня. Потерпи ещё немного, хорошо? Я обещаю, что когда проект будет готов, мы вместе выйдем наружу, и не просто на поверхность, мы пойдём куда захочешь, хоть в Ли Юэ, где цветут персиковые деревья, хоть в Мондштадт, где ветер пахнет вином и свободой. Мы пойдём вместе, договорились? И он говорил это так убедительно, что я почти поверила, почти, но я знала, что это ложь, потому что я знаю его, я знаю эту породу.

 

Лиза всхлипнула и кивнула, уткнувшись лицом в его грудь. Он погладил её по голове, длинными пальцами перебирал её волосы, потом поцеловал в висок и повёл обратно в комнату. Она шла как во сне, опустив плечи и опустив глаза, и в этой походке было столько покорности, что я снова возненавидела его, и себя, и весь этот мир.

 

— А теперь отдыхай, — сказал он у двери, — и, пожалуйста, без глупостей. Я не хочу тебя наказывать, но если ты продолжишь, я буду вынужден. И это «вынужден» прозвучало как угроза, как обещание боли, как напоминание о том, что он всегда делает только то, что считает нужным.

 

Она заснула почти сразу. Я видела, как её лицо разгладилось во сне, и на губах застыла улыбка. Она верила, что он сдержит обещание. Я сидела и знала, что он не сдержит. Он просто тянет время, как кукловод, который дёргает за ниточки и улыбается в темноте, потому что ему нравится смотреть, как она танцует.

Третья попытка была самой изобретательной. Лиза решила, что если дверь закрыта, то портал всегда открыт, если не физически, то магически. Она решила, что сможет обойти систему. Глупость несусветная, потому что ошейник отслеживает любую портальную активность, и Дотторе получает сигнал в ту же секунду. Но отчаяние делает людей слепыми, а она была в отчаянии, в том самом липком чёрном отчаянии, когда кажется, что другого выхода нет, и ты готов рискнуть всем, даже своей жизнью, потому что жить так, как она жила, это уже не жизнь.

Она дождалась глубокой ночи, когда даже лампы в коридорах переходят в режим экономии. Она встала с кровати и встала в центре комнаты. Закрыла глаза и сосредоточилась. Она представила тот склон над лабораторией, тот самый, где они стояли в день, когда он привёз её сюда. Снег белый-белый, хрустящий, и небо, бесконечное синее небо без единого облака, и ветер, который пахнет соснами и свободой. Воздух начал дрожать вокруг неё, сначала едва заметно, потом сильнее. Руны на полу слабо засветились синеватым светом. Портал почти сформировался, и тут ошейник сработал снова. На этот раз разряд был сильным. Она не вскрикнула, просто рухнула на пол как подкошенная, и сознание покинуло её тело. И это было даже хорошо, потому что боль была невыносимой.

Очнулась она уже в карцере. Холодный бетонный пол, темнота и тишина, которая давила на уши. Она лежала на боку и смотрела на стену, которая была так близко, что можно было коснуться рукой. Слёзы снова потекли по щекам, но она не плакала. Она просто лежала и смотрела. Дверь открылась через несколько часов. Дотторе стоял на пороге. Его лицо было злым, по-настоящему злым, как будто она его предала. И это было хуже, чем если бы он ударил, потому что она видела в его глазах разочарование, а разочарование он не прощал.

 

— Портал, — сказал он ледяным голосом. — Ты посмела открыть портал без моего разрешения после всего, что я для тебя сделал, после того как я тебя спас, я укрыл тебя, я дал тебе кров и еду и тепло, а ты меня предала. И в этом «предала» было столько боли, что я чуть не поверила, чуть не, потому что я знала, что это игра, но она не знала.

— Я… Я не могла больше, — прошептала Лиза, и её голос был тихим, как шорох крыльев ночной бабочки. — Мне нужно было увидеть небо, хотя бы через портал, хотя бы миг, я так по нему скучаю.

— Небо? — Он присел на корточки и взял её за подбородок. Его пальцы были холодными, и она вздрогнула. — Ты готова рискнуть всем ради неба, ради пяти минут снега? Ты понимаешь, что если бы портал сработал, тебя могли бы засечь? Коломбина до сих пор ищет нас после того боя, она не успокоится, пока не найдёт тебя. Арлекино спит и видит, как отрезать мне голову, а заодно и твою. Ты понимаешь это? Ты вообще понимаешь, чего мне стоит тебя защищать? И в этом вопросе было столько отчаяния, что она сломалась. Я видела это. Она сломалась окончательно и бесповоротно.

— Прости, — Лиза уже рыдала в голос. — Пожалуйста, прости, я не подумала, я просто хотела.

— Ты никогда не думаешь, — он отпустил её и выпрямился, его голос стал жёстче. — Будешь сидеть здесь до утра. Может, холод научит тебя думать или хотя бы считать, прежде чем делать глупости.

 

Он развернулся и вышел. Дверь захлопнулась с глухим металлическим лязгом. Лиза осталась одна в темноте на холодном полу, и она плакала, и её всхлипы отдавались эхом от стен, и этот звук был хуже любого крика.

Утром он выпустил её, принёс горячий чай в любимой кружке, укутал в одеяло, которое пахло лавандой, посадил рядом с собой на диван и долго молчал. Потом сказал тихо и устало, и в этой усталости было столько правды, сколько он вообще был способен показать:

 

— Я не хочу тебя наказывать. Мне больно, когда больно тебе. Каждый раз, когда я вижу твои слёзы, у меня внутри всё переворачивается. Но ты сама меня вынуждаешь. Ты не оставляешь мне выбора, — грустно сказал он. Он говорил это настолько убедительно, что если бы я не видела всей картины, я бы поверила.

— Я просто хочу увидеть снег, — прошептала Лиза. Её голос дрожал. — Я скучаю по солнцу, по ветру, по чему-то кроме этих стен. Я уже забыла, как пахнет свежий воздух, как жужжат пчёлы летом. Я хочу просто почувствовать себя живой, — и в этом «живой» было столько тоски, что у меня сердце разрывалось, потому что я знала, что спустя 3 часа с ней произойдёт.

Дотторе вздохнул и взял её за руку. Его пальцы переплелись с её. Он долго смотрел на их руки, потом поднял глаза, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на тепло или на его имитацию, я не могла понять.

— Я понимаю, правда понимаю. Давай так: я разрешу тебе выйти, но с одним условием, — и в этом «разрешу» было столько власти, что я снова возненавидела его.

Она подняла на него заплаканные глаза. В них зажглась надежда, такая хрупкая, что казалось, её можно разбить одним словом, и он знал это, он всегда знал и пользовался этим.

— С каким?

— Ты выйдешь вместе со мной в полной экипировке, наденешь все браслеты, которые я сделал, будешь рядом и не отойдешь ни на шаг, если увидишь кого-то постороннего, сразу портал обратно, и мы выйдем на пять минут, ровно на пять, ни секундой больше, потом возвращаемся без споров, без капризов, договорились? — Он говорил это так мягко, что она растаяла.

Лиза засияла, её лицо осветилось такой радостью, что я почти поверила, что всё будет хорошо, почти, но я знала, что это ловушка. Она чуть не бросилась его целовать, но вовремя остановилась, потому что он не любил, когда она проявляла инициативу, и это было правильно, потому что инициатива в этом мире наказывалась.

— Спасибо, спасибо, я согласна. Когда?

— Завтра, если будешь хорошо себя вести сегодня, без глупостей, без попыток сбежать. Иди отдыхай, — сказал он, улыбнувшись.

 

И она поверила.

Весь день Лиза летала как на крыльях, она выполняла всё идеально, порталы открывались без ошибок, браслеты стреляли точно в цель, раствор для экспериментов она приготовила с первой попытки. Дотторе был ласков, хвалил её, гладил по голове, называл умницей. Идиллия полная, идиллия, которая пахла фальшью, как дешёвые духи, и я смотрела на это и знала, что будет дальше.

К вечеру было понятно, чем это кончится.

На следующее утро Лиза проснулась раньше всех, она оделась, нацепила все браслеты, даже те, что были неудобными, и вышла в коридор ждать его. Она стояла и смотрела на дверь лаборатории, её глаза сияли, она улыбалась, она была счастлива, и это было самое страшное, потому что я знала, что через минуту её счастье разобьётся.

Дотторе вышел через десять минут, посмотрел на неё и покачал головой, его лицо было виноватым, но в глазах не было ни капли раскаяния, и я смотрела на это и думала, как он может быть таким, как можно играть с человеком, как с игрушкой.

 

— Прости, Люмин, — сказал он тихо. — Я передумал, — и эти два слова прозвучали как приговор.

У неё лицо рухнуло, я видела, как её надежда разбилась вдребезги, как стеклянная ваза, упавшая с высоты, внутри неё что-то сломалось с хрустом, я слышала этот звук через динамики, и этот звук был хуже любого крика.

— Но… Ты же обещал, — её голос был тихим и надломленным, — и в этом «обещал» было столько веры, что хотелось плакать.

— Я переоценил риски, прости, может быть, через пару дней, когда обстановка успокоится, — и он говорил это так спокойно, что захотелось хорошенько въебать по морде.

— Ты каждый раз говоришь «через пару дней», — голос Лизы сорвался на крик, она никогда не кричала на него никогда, и сейчас этот крик прозвучал как выстрел, — сначала «когда будешь готова», потом «когда проект закончится», теперь «через пару дней». Ты никогда меня не выпустишь, ты просто тянешь время, ты врёшь мне, и в этом крике было столько боли, что я содрогнулась.

 

Дотторе нахмурился, я ждала, что он взорвётся, что он начнёт кричать в ответ, но он неожиданно изменился в лице и обиженно поджал губы, глаза заблестели от слёз, он выглядел как ребёнок, которого незаслуженно обвинили в чём-то страшном, и я поняла, что сейчас начнётся спектакль.

 

— Ах, ну конечно, — сказал он тихо и горько, — конечно, Дотторе во всём виноват, Дотторе чудовище, Дотторе мучитель, Дотторе держит тебя в клетке, да, а ты у нас бедная жертва, святая невинная девочка, которая только и делает, что страдает. Ну давай, давай расскажи мне, какой я ужасный, я с удовольствием послушаю, я уже привык, и в этом «привык» было столько фальши, что меня затошнило.

 

Лиза опешила, она не ожидала такого поворота, её гнев испарился, и вместо него появилась растерянность.

 

— Я… Я не говорила, что ты ужасный…

— Нет, ты именно это и сказала, — он всплеснул руками и отвернулся, — ты сказала «ты никогда меня не выпустишь», это же обвинение, ты считаешь, что я тебя мучаю, что я специально держу тебя здесь, чтобы тебе было плохо, ты не видишь, что я делаю всё ради тебя, и он говорил это с такой обидой, что она сломалась.

— Я не это имела в виду, — Лиза бросилась к нему и схватила за рукав, — я просто хотела увидеть небо, я не обвиняю тебя, я просто хочу свободы, — и в этом «просто» было столько отчаяния, что я чуть не закричала.

— Свободы, — он усмехнулся горько, — а что же ты тогда делаешь, я, между прочим, жизнью рискую, чтобы тебя защитить, я отбил тебя у Колумбины, я спрятал тебя здесь, я кормлю тебя, одеваю, учу, забочусь, а ты мне: «Ты никогда меня не выпустишь», спасибо, Люмин, огромное спасибо, я чувствую себя таким нужным, и в этом «нужным» было столько сарказма, что она рухнула.

 

Лиза уже рыдала, она стояла на коленях и держалась за его рукав, как за соломинку.

 

— Прости, прости, пожалуйста, я неблагодарная, я не ценю то, что ты делаешь, я дура, — и она действительно так думала, она действительно считала себя виноватой.

— Нет, ты не ценишь, — он вырвал руку, и его голос стал холодным, — ты думаешь только о себе, о своём небе, о своём снеге, о своих хотелках, а обо мне ты подумала, каково мне сидеть здесь и знать, что ты меня ненавидишь, что каждый раз, когда я запираю тебя в карцере, я становлюсь для тебя монстром, я же ради тебя всё это делаю, ради тебя, если бы не я, тебя уже давно разрезали на части в какой-нибудь лаборатории, и он говорил это с такой болью, что она поверила.

 

Лиза рухнула на колени и зарыдала в голос, она уже не могла говорить, только всхлипывала и повторяла:

 

— Прости, пожалуйста прости! Прости!

 

И этот звук был хуже любого крика.

 

— Встань, — сказал он устало, — не надо ползать, это унизительно для нас обоих, и в этой усталости было столько фальши, что я хотела закричать.

Она встала, шатаясь, он долго смотрел на неё, потом вздохнул и вытер её слёзы большим пальцем, его движение было нежным, но в глазах не было тепла, и она не заметила, она никогда не замечала.

— Я не монстр, Люмин, — сказал он мягко, — я просто пытаюсь уберечь тебя, и мне больно, когда ты этого не видишь, когда ты принимаешь мою заботу за тюрьму, и он говорил это так убедительно, что она снова поверила.

— Я вижу, — прошептала она, — я понимаю, я больше не буду проситься наружу, честно, я буду сидеть тихо, я буду делать всё, что скажешь, только не злись на меня.

— Честно?

— Честно.

 

Он обнял её и поцеловал в лоб, она прижалась к нему всем телом, счастливая, что он её простил, и я смотрела на это и чувствовала, как мне захотелось встать и разрезать ему рот, классика, мать её, «конечно, я плохой, конечно, я во всём виноват», это же азбука абьюзера, перевернуть всё с ног на голову, выставить себя жертвой, заставить её вымаливать прощение за то, что она вообще посмела открыть рот, и он провернул это как по нотам, чисто, без сучка, без задоринки, теперь она будет сидеть тише воды ниже травы и бояться даже вздохнуть не в ту сторону, потому что любой вздох — это неблагодарность, любое недовольство — обвинение, любая просьба — удар в спину её единственному защитнику, её спасителю, её палачу в одном лице.

 

— Дешёвый спектакль, — сказала я в пустоту, и голос мой прозвучал глухо, — любой дурак разглядел бы манипуляцию.

 

Вечером Лиза сидела на кровати и смотрела на стену, она уже не плакала, просто сидела и улыбалась, и я знала эту улыбку, так улыбаются люди, которые убедили себя, что клетка — это дом, и ключи у того, кто любит, и если он не открывает дверь, значит, так надо, значит, безопаснее, значит, он заботится.

 

— Он же для меня старается, — наверняка крутилось у неё в голове, — он жизнью рискует, а я неблагодарная тварь, которая только и делает, что его обвиняет, я не заслуживаю его заботы, но я исправлюсь, я буду сидеть тихо и делать всё, что он скажет, и тогда, может быть, он поймёт, что я его ценю, может быть, он даже поцелует меня когда-нибудь по-настоящему, как целуют любимых, а не просто в лоб, как ребёнка.

Лиза моргнула, вопрос застал её врасплох, как удар под дых. Она не ожидала, что он спросит об этом, потому что он никогда не спрашивал. Он принимал её прошлое как данность, как инструкцию по эксплуатации, которая не требовала проверки.

 

— Я... Я всё помню, — ответила она, и голос её дрогнул на мгновение, но она взяла себя в руки.

— Всё? — Он приподнял бровь, и в этом жесте было столько скепсиса, что я почти засмеялась. — Назови мне пять регионов, в которых ты побывала за последние годы.

— Мондштадт, Ли Юэ, Инадзума, Сумеру, Натлан, — выпалила она без запинки и даже не задумалась над ответом. Ещё бы ей не выпалить, она ж задротила в эту игру годами, каждый квест прошла, каждый закуток знала, каждую диалоговую ветку наизусть. Она могла бы нарисовать карту Тейвата с закрытыми глазами и не ошибиться ни в одной горе.

— Хорошо, — кивнул он, и его голос стал чуть мягче, но я знала, что это только затишье перед бурей. — А теперь скажи мне, что ты ела в последний день в Натлане в таверне.

 

Лиза замерла, и я видела, как её лицо побелело. Она знала таверну, она знала меню, она могла перечислить все блюда, которые там подают, но она не могла знать, что именно ела Люмин в тот день, потому что Люмин в игре не ест, а Лизы в Натлане никогда не было, она была здесь, в этом холодном подземелье с ним, и никуда не выходила уже много недель.

 

— Я не помню, — прошептала она, и я услышала, как в её голосе прорезалась паника. — Что-то острое, наверное.

— Что-то острое, — повторил Дотторе, и его голос стал жёстче, как сталь, которая закаляется в огне. — А теперь скажи мне, Люмин, каким элементом ты владела, когда сражалась со мной в Нод-крае в ту ночь, когда всё случилось?

 

Лиза сглотнула, и я видела, как дёрнулся кадык на её тонкой шее. Она помнила тот бой по описаниям из игры и по главам этого чёртова фанфика, который она читала в своей прошлой жизни по ночам, когда никто не видел, но она не чувствовала его, она не держала меч, не призывала вихрь, не метала молнии, не чувствовала, как ветер обжигает лёгкие, а земля дрожит под ногами. Она знала, что Люмин владела всеми элементами, но это знание было книжным, мёртвым, как гербарий под стеклом.

 

— Я использовала анемо и гео, и электро, и дендро, я владела всеми, — ответила она, и в её голосе не было уверенности, только отчаяние.

— Верно, — он кивнул, и я увидела, как его глаза сузились. — Ты владела всеми. А теперь подойди к тренировочному манекену и используй анемо.

 

Лиза подошла к манекену и подняла руку. Она сосредоточилась изо всех сил, зажмурилась, представила зелёный ветер, который должен был вырваться из её ладони, но ничего не произошло. Она нахмурилась, попыталась снова, представила вихрь, который разрывает пространство, но тишина, ни ветерка, ни зелёного свечения, ни даже слабого дуновения. Она открыла глаза и посмотрела на свои руки, как будто видела их впервые, и в этом взгляде было столько растерянности, что у меня заныло сердце.

 

— Я не могу, — прошептала она, — я не понимаю, почему.

— Я тоже не понимаю, — он отложил скальпель и скрестил руки на груди, и его лицо стало задумчивым, как у человека, который нашёл кусок пазла, но не знает, куда его приставить. — Ты помнишь карту Тейвата как свои пять пальцев, ты помнишь имена архонтов, события, квесты, даже то, о чём не знают мои информаторы, но ты не помнишь, что ела на ужин, ты не можешь использовать элементы, которые были у тебя в крови, ты стала беспомощнее ребёнка, Люмин, и единственное, что у тебя осталось, это порталы. Почему?

 

Лиза молчала, и я видела, как дрожат её губы, как слёзы подступают к глазам. Она знала ответ, но не могла сказать, она не Люмин, она Лиза, она просто дурочка из реального мира, которая согласилась на всё ради любви и теперь платит за это каждую секунду своего существования, она попала в чужое тело и не получила в придачу чужие навыки, у неё нет мышечной памяти Люмин, у неё нет её рефлексов, у неё нет ничего, кроме порталов, которые работают на эмоциях, а эмоции у неё — это Дотторе, замкнутый круг, который затягивается всё туже и туже с каждым днём.

 

— Я не знаю, — прошептала она, и её голос был тихим, как шорох листьев под ногами. — Клянусь, я не знаю.

 

Дотторе долго смотрел на неё, и я видела, как в его глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование или, может быть, на любопытство. Он всегда любил загадки, но не любил, когда загадка не поддавалась ему.

 

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда мы выясним.

 

Он подвёл её к креслу, тому самому, с ремнями, которое я видела в его операционных записях и которое всегда вызывало у меня тошноту. Лиза побледнела до прозрачности, но не сопротивлялась. Она уже привыкла, что её тело не принадлежит ей, что каждый раз, когда он просит её сесть, она садится и ждёт, что будет дальше. Она села в кресло, и он застегнул ремни не туго, но достаточно, чтобы она не могла встать, и я видела, как её пальцы впились в подлокотники с такой силой, что побелели костяшки.

 

— Я не буду делать тебе больно, — сказал он, и его голос стал мягче, почти ласковым, как у человека, который успокаивает ребёнка перед уколом. — По крайней мере, не сейчас. Я просто хочу понять, что с тобой случилось.

— Ты же говорил, что не будешь лезть мне в голову, — прошептала Лиза, и в её голосе была мольба.

— Я и не буду, — он взял со стола какой-то прибор с тонкими иглами, которые поблёскивали в свете ламп, как маленькие кинжалы. — Я просто считаю показатели, это как ошейник, только точнее.

 

Ага, как ошейник, который тоже сначала был просто украшением, а потом стал инструментом контроля и боли. И я знала, что этот прибор будет не просто считывать показатели, он будет заглядывать туда, куда не должен заглядывать никто, даже тот, кто считает себя хозяином этого тела.

Он провёл тесты, много тестов, бесконечных, как его терпение. Он замерял нейронную активность, проверял рефлексы, сканировал мозг слой за слоем, как археолог, который раскапывает древний город, и Лиза сидела тихо и только вздрагивала, когда иглы касались её кожи. Она уже привыкла, что её тело не совсем её, особенно после того, как он надел на неё браслеты и заставил стрелять по манекенам до кровавых мозолей, до того момента, когда она перестала чувствовать руки и просто продолжала стрелять, потому что он сказал стрелять.

Через час он отложил приборы и сел напротив неё. Его лицо было задумчивым, как у человека, который нашёл ответ, но не знает, радоваться ему или огорчаться.

 

— У меня есть теория, — сказал он. — Хочешь послушать?

 

Лиза кивнула, и я видела, как её глаза зажглись надеждой. Она думала, что он найдёт объяснение, и всё станет хорошо. Она всегда так думала, когда он говорил, что у него есть теория.

 

— Ты помнишь всё, что касается фактов: даты, имена, события. Но ты не помнишь ничего, что касается ощущений: вкус еды, запах травы в Мондштадте, холод Драконьего хребта на коже, как горел натланский песок под ногами, как пахнет дождь в Сумеру и как ветер шевелит волосы на вершине горы. Ты не помнишь, как использовать элементы, потому что элемент — это не знание, это чувство, это связь со статуей архонта, это энергия, которая течёт через тело и которую нужно чувствовать каждой клеткой. Ты потеряла эту связь, ты потеряла себя.

— Потеряла себя, — эхом повторила Лиза, и в её голосе было столько боли, что я чуть не закричала.

— И единственное, что у тебя осталось, это порталы, — продолжал Дотторе, и его голос стал жёстче, как сталь. — Потому что порталы для тебя не навык, ты открываешь их, даже не задумываясь, потому что это единственное, что связывает тебя с твоей истинной сущностью, а всё остальное стёрто, как будто кто-то взял твой разум и перезаписал его, и теперь старая информация недоступна, потому что её стёрли безвозвратно.

Я поперхнулась чаем и закашлялась. Бинго, он почти угадал, почти. Ещё чуть-чуть, и он поймёт, что перед ним не Люмин, что это чужое сознание в чужом теле, что та, которую он держит в своей лаборатории и называет своим сокровищем, на самом деле просто случайная дура, которая согласилась на сделку с ебаным цифровым дьяволом.

Лиза имела догадки, кто это мог сделать, но предпочла промолчать и попытаться изобразить недоумение.

 

— Кто мог это сделать? — спросила Лиза дрожащим голосом, её глаза наполнились слезами.

— Я не знаю, — Дотторе расстегнул ремни и помог ей встать, и его движение было нежным, почти заботливым, как у человека, который ухаживает за больным. — Но я узнаю, и когда узнаю, тот, кто это сделал, пожалеет, что родился.

 

Лиза посмотрела на него с обожанием, и я видела, как в её глазах зажглась та самая надежда, которую он так любил подкармливать. Она думала, что он хочет защитить её, что он заботится о ней, что он готов уничтожить любого, кто посмел причинить ей вред. А он просто хотел понять, почему его супер-оружие не работает на полную мощность, почему его главный эксперимент даёт сбой, и ему нужно было найти причину, чтобы устранить неисправность.

 

— А пока что, — сказал он, и его голос стал деловым, как у человека, который переходит к следующему пункту плана. — Мы продолжим тренировки. Если ты не можешь использовать элементы, ты должна компенсировать это порталами и браслетами. Ты должна стать настолько сильной, чтобы никакая потеря памяти тебе не мешала.

— Я стану, — сказала Лиза, и в её голосе была железобетонная уверенность. — Обещаю.

— Умница.

 

И она улыбнулась, снова повелась на эту сладкую ложь, снова купилась на его слова, потому что без этой веры ей нечем было дышать.

А в это время за много миль от лаборатории в старом убежище Фатуи на границе Снежной и Сумеру сидели те, кто когда-то дрался с Дотторе в Нод-крае и помнил ту ночь, когда всё изменилось: Арлекино с её вечной холодной улыбкой, Сандроне с её роботами и расчётами, Коломбина, которая всё ещё была слаба после потери лунных очагов, и Лаума с её рогами, которые тускло мерцали в свете кристаллов. И с ними была Паймон, маленькая белая летунья, которая не переставала верить в свою подругу, даже когда весь мир уже отчаялся.

Я переключила "камеру" к ним, захотев узнать о чём они говорят. Честно говоря, я в принципе за ними не следила, думала, они бросили поиски после того, как Люмин исчезла с Дотторе и все решили, что она предательница или погибла. Да и до этого момента мне было не особо интересна данная информация. Но нет, они искали, и, судя по карте на столе, которая была изрисована пометками и стрелками, почти нашли.

 

— Я не верю, что она предательница, — говорила Паймон, и её голос был встревоженным, но твёрдым, как сталь, которая не гнётся. — Люмин не могла просто так перейти на сторону Дотторе, вы же её знаете, она спасла Мондштадт, она спасла Ли Юэ, она спасла Инадзуму, Сумеру, Натлан, она не могла предать всё, что она построила, она не могла просто так взять и уйти к тому, кто пытался её убить.

— Никто и не говорит, что она предательница, — ответила Арлекино, и её голос был спокойным, как поверхность замёрзшего озера. Она стояла у окна, сложив руки на груди, и смотрела на снег, который падал за стеклом крупными хлопьями. — Мы говорим, что Дотторе промыл ей мозги. Он умеет это делать, он делал это много раз с другими своими подопытными.

— Я видела их незадолго перед битвой, — тихо сказала Лаума, и её голос дрогнул. Она наконец подняла глаза от плаща и посмотрела на остальных. — Дотторе говорил с ней не как с врагом. Он улыбался ей, наклонялся близко, что-то шептал. Я тогда ещё подумала, что он делает? Почему Люмин позволяет ему стоять так близко? Он определённо что-то сделал с ней перед битвой.

— Дотторе в полне способен на такое, — перебила Арлекино, и её голос стал жёстче. — Вспомните его предыдущих подопытных, они все становились послушными куклами. Он мог использовать момент перед битвой, чтобы заложить в неё какую-то ментальную ловушку. Она разговаривала с ним, а он уже программировал её, как машину.

— Но зачем ему Люмин? — спросила Коломбина, и её голос был слабым, но ясным, как звон колокольчика. — Что он хочет от неё?

— Порталы, — ответила Сандроне, и она развернула карту с отмеченными портальными следами. — Она единственная, кто может открывать порталы куда угодно. Если Дотторе получит контроль над её способностями, он сможет перемещаться в любое место Тейвата. Это сделает его неуязвимым, и он сможет уйти от любой погони. А так же сила всех элементов, он определённо попытается сделать из неё оружие как это было ранее со Сказителем.

— Вот именно! Мы должны её спасти, — сказала Паймон. — Ради неё. Она наша подруга, и если мы не вытащим её из его лап, он превратит её в оружие, которое уничтожит всё, что мы любим.

 

Я выключила звук и откинулась на спинку кресла, и чувствовала, как внутри меня закипает то самое липкое чувство, которое я не могла выплеснуть. Значит, они ищут, ищут Люмин, которую считают жертвой промывания мозгов, и в чём-то они правы, только мозги промыли не Люмин, мозги промыли Лизе, а настоящая Люмин, скорее всего, мертва, и её сознание погасло в ту секунду, когда Лиза вошла в это тело, или спит где-то глубоко в уголке сознания и ждёт, когда кто-то нажмёт на кнопку пробуждения, я не знаю, я не проверяла, мне было не до того.

Но самое интересное они не хотят её убивать, они хотят спасти. Они знают, как Дотторе флиртовал с ней перед битвой, как она разговаривала с ним, как упала во время неё и встала уже другой. И они думают, что Люмин всё ещё там, под слоем лжи и манипуляций и боли. Они не знают, что спасать некого, что та, которую они ищут, уже не существует, и что единственное, что осталось, это Лиза, которая любит своего мучителя и готова стать его оружием.

И что будет, когда они это поймут, когда они увидят, что перед ними не подруга, а чужая душа, которая заняла тело и не собирается его отдавать?

Тем временем Лиза сидела на кровати и смотрела на браслеты на своих запястьях, которые сверкали в тусклом свете лаборатории. Она улыбалась, и я видела, как её глаза сияют. Она думала о том, что Дотторе назвал её умницей, и этого было достаточно, чтобы забыть всю боль, все унижения, все карцеры и все поцелуи в лоб, которые так и не стали настоящими.

 

— Какая же ты дура, — прошептала я, и голос мой прозвучал глухо в пустой комнате. — Надо будет как-нибудь узнать, откуда ноги у тебя растут.

Я чуть чаем не захлебнулась, когда это случилось, серьёзно, сидела смотрела на монитор, никого не трогала, и тут такое вылезает, как чёрт из табакерки.

Тренировка шла как обычно, то есть хреново, дотторе гонял Лизу уже четвёртый час подряд, и она совсем выдохлась, не просто устала, а вытекла до дна, как чашка, которую перевернули и уже не осталось ни капли, порталы открывались через раз, через два, через три, браслеты плевались энергией куда попало, как пьяные фейерверки, один заряд вообще ушёл в стену и прожёг там дыру размером с кулак, и из неё пошёл дым и запах гари, и Лиза вздрогнула, но не остановилась, потому что он не сказал останавливаться, дотторе стоял молча, скрестив руки, и смотрел на этот цирк с таким лицом, будто прикидывал, сколько она ему стоит в час и не пора ли списать её в утиль, как бракованную деталь.

Лиза была на грани истерики, я видела это по тому, как дрожали её плечи, как она прикусывала губу до крови, чтобы не разреветься, пот заливал глаза, и она моргала часто-часто, чтобы видеть хоть что-то, руки дрожали так, что браслеты позвякивали, как колокольчики, из носа опять пошла кровь, старая добрая портальная нагрузка, которая всегда приходила, когда она переступала черту, но она вытирала её рукавом и продолжала, потому что он не сказал останавливаться, и остановиться было страшнее, чем упасть, потому что если она остановится без его разрешения, он скажет, что она слабая, и она не вынесет этого слова, она уже не целилась, просто выбрасывала руку вперёд и молилась, чтобы заряд попал хоть куда-нибудь, хоть в стену, хоть в пол, хоть в собственный бок, лишь бы он увидел, что она старается.

И тут случилось то, чего я до сих пор не могу объяснить даже себе, даже после всего, что я видела в этой мясорубке.

Она открыла два портала одновременно, нет, не так, она открыла два портала в разные стороны и выстрелила из обоих браслетов так, что заряды вошли в один портал, вышли из другого и ударили в манекен с двух сторон одновременно, и я даже моргнуть не успела, потому что это было быстрее, чем свет, быстрее, чем мысль, манекен просто испарился, не разлетелся в щепки, как обычно, не рассыпался на куски, а исчез, будто его никогда и не было, и только горстка пепла на полу осталась, и этот пепел ещё дымился и пахло горелым деревом и озоном.

Лиза замерла с поднятыми руками, и на её лице было написано, что она сама не поняла, что сделала, она смотрела на пустое место, где только что стоял манекен, и в её глазах был вопрос: «Что это было, я это сделала или мне показалось?», и она перевела взгляд на свои руки, как будто видела их впервые.

Дотторе молчал, я думала, он сейчас наорёт на неё за то, что она чуть не разнесла лабораторию, но он молчал, и в этом молчании было что-то новое, он подошёл к пеплу, присел на корточки, потрогал его пальцем, растёр между пальцами, как будто пробовал на вкус, потом поднял глаза на Лизу, и в них было не раздражение, а что-то другое, почти уважение.

 

— Повтори.

— Я, я не знаю, как я это сделала, — пролепетала она, и её голос был тонким, как струна, которая вот-вот лопнет.

— Повтори, — сказал он тем же тоном, но теперь в нём было что-то новое, не приказ, не раздражение, а предвкушение, как у человека, который нашёл ключ к замку и теперь хочет проверить, подходит ли он.

 

Лиза попыталась, и у неё ничего не вышло, конечно, она едва на ногах стояла, и руки уже не слушались, портал открылся один, кривой, дрожащий, как студень, и схлопнулся через секунду, даже не успев сформироваться до конца, она чуть не заплакала, и я видела, как слёзы смешиваются с кровью на её лице.

 

— Я не могу, прости, я правда не знаю, как.

— Ничего, — перебил он и встал, и его голос был спокойным и твёрдым. — Достаточно на сегодня.

 

Она смотрела на него, ожидая подвоха, потому что он никогда не заканчивал тренировку просто так, всегда было ещё пять порталов, ещё три залпа, ты недостаточно стараешься, иди в карцер и думай над своим поведением, а тут достаточно, и она явно подумала, что он издевается или что сейчас последует наказание за то, что она не смогла повторить, и она уже приготовилась к удару, к разряду, к холоду карцера.

Но он просто стоял и смотрел на неё и улыбался не той улыбкой, от которой у неё мурашки бежали по спине, а другой, почти тёплой, почти гордой, как у человека, который видит, что его подопытный наконец сделал то, что нужно.

 

— Ты сегодня превзошла себя, Люмин, — сказал он, и голос его был мягким, как бархат. — То, что ты сделала с манекеном, это не просто портал, это пространственная петля, ты замкнула два портала друг на друга и провела через них заряды, такого не удавалось ни одному моему образцу, ни одному.

 

Лиза хлопала глазами, и я видела, как она пытается переварить его слова, она явно не понимала ни слова из того, что он говорил, но слово «превзошла» до неё дошло, и это слово ударило её в грудь, как тёплая волна, он её похвалил, по-настоящему похвалил, не для того, чтобы потом ударить, не для того, чтобы она расслабилась перед карцером, а просто похвалил, и она стояла и не верила своим ушам.

 

— Я я не поняла, как это вышло, — прошептала она, и в её голосе была растерянность и счастье одновременно.

— Это неважно, — он подошёл к ней вплотную, и я видела, как она вздрогнула от его близости. — Важно, что твой мозг это запомнил, теперь мы будем тренировать это осознанно, но сегодня ты заслужила кое-что большее, чем просто похвалу.

 

Она замерла, и я видела, как её пальцы сжались в кулаки, она готовилась к удару, к разряду ошейника, к чему угодно, она не верила, что кое-что большее может быть хорошим, потому что он никогда не давал ей ничего хорошего просто так, всегда была цена, всегда была боль, всегда был карцер.

 

— Ты так долго просила меня об этом, — сказал доктор, и голос его стал тем самым бархатным, глубоким, обволакивающим, как тёплая вода перед тем, как она закипает и обжигает. — Может, пришло время.

 

Лиза перестала дышать, и я перестала дышать, и даже чай перестал остывать, потому что воздух в комнате стал плотным, как смола.

 

— О чём, — начала она, но он не дал договорить.

— Поцелуй, если ты ещё не забыла.

 

Моё лицо исказилось в гриммассе недоумения и я выронила очередную кружку чая из рук но к счастью мне удалось во время падения зажать её между коленей мне нельзя было разбить и что с того что я только что ошпарила себе ноги кипятком ожоги заживут а за разбитую кружку мне дадут пизды.

Вот реально что это за хуйня? Это в принципе не может быть реальным я просто не верю своим глазам!

Лиза стояла и смотрела на него с таким лицом, будто ей только что сказали, что никакой сделки с цифровым дьяволом не было, она может уйти на все четыре стороны, и что она ещё в придачу выиграла миллион долларов. Она не верила, она ждала, что он сейчас рассмеётся, скажет «шутка» и закроет её в карцере до утра за то, что она вообще посмела подумать о таком, потому что так было всегда.

 

— Ты серьёзно?

— Я похож на шутника? — он чуть наклонил голову и улыбнулся ей улыбкой, от которой у неё всегда слабели колени. — Ты заслужила, не спорь.

 

Она не стала спорить, она подалась вперёд медленно, недоверчиво, будто шла по минному полю, где в любой момент мог произойти взрыв, и замерла в сантиметре от его лица, он не отстранился, он смотрел на неё и ждал, и в его глазах не было холода, только тихое спокойное ожидание.

И тогда она его поцеловала.

Я не знаю, сколько это длилось, может, секунду, может, вечность, потому что время внутри этой лаборатории всегда текло странно, но когда она отстранилась, её глаза сияли так, будто она только что открыла портал в рай, слёзы текли по щекам, смешиваясь с остатками крови и пота, но она улыбалась так, как не улыбалась ни разу с того самого дня, когда он надел на неё ошейник при свете трёх лун, и эта улыбка была как солнечный свет в тёмной комнате.

 

— Спасибо, — прошептала она, — спасибо, спасибо, спасибо, и каждое спасибо было как удар сердца.

— Не благодари, — он провёл пальцами по её щеке, стирая слёзы и кровь, и его прикосновение было нежным как никогда, — ты это заслужила, ты много работала, я горжусь тобой.

 

И она растаяла окончательно, я прямо видела, как внутри неё что-то щёлкнуло, как последний барьер, последняя защита рухнула под тяжестью его слов и его прикосновения, теперь он мог попросить её открыть портал в жерло вулкана, и она бы побежала туда босиком по раскалённым камням, теперь он мог запереть её в карцере на неделю, и она бы сказала спасибо, потому что он её поцеловал, он её поцеловал в губы по-настоящему, а не в лоб как ребёнка, и это было больше, чем всё, что она получала в своей прошлой жизни.

 

— Иди отдыхай, — сказал он. — Завтра продолжим.

 

Она кивнула и пошла к себе на ватных ногах с дурацкой счастливой улыбкой на лице, и я смотрела ей вслед и думала: «Господи боже мой, как же ты влипла, потому что этот поцелуй был не подарком, а ловушкой, и она уже в ней по самые уши».

А Дотторе проводил её взглядом, и когда дверь за ней закрылась, его лицо снова стало прежним, холодным и расчётливым. Он сел за стол, открыл журнал и записал что-то быстрым уверенным почерком. Я не видела, что именно, но могу догадаться: что-то вроде «первый физический контакт, успех, эмоциональная привязка достигла максимума, объект полностью управляем». И он закрыл журнал и улыбнулся той самой улыбкой, которая не касалась глаз.

 

— Классика, — пробормотала я и отхлебнула остывший чай, который уже отдавал горечью.

 

Вечером Лиза сидела на кровати и трогала свои губы кончиками пальцев. Она всё ещё улыбалась, и я видела, как она прокручивает в голове этот момент снова и снова, как плёнку, которую можно перематывать и смотреть бесконечно. Но теперь в её голове крутилось не только «он меня поцеловал», крутилось ещё кое-что, более опасное, чем любой портал.

 

— Он сказал, что я заслужила, — думала она, и я прямо видела, как шестерёнки в её мозгу вращаются с бешеной скоростью. — Заслужила не просто так, не потому что он добрый, а потому что я сделала что-то правильно, что-то, чего он от меня хотел.

 

Она прокручивала в голове весь день: порталы, браслеты, манекен, пепел на полу, пространственная петля — он так это назвал. Она сделала два портала одновременно и замкнула их. Она сама не поняла как, но сделала, и это было ключом, ключом к нему, к его одобрению, к его поцелую.

 

— Значит, мне нужно снова это сделать, — прошептала она вслух, и её голос был твёрдым и решительным, как у человека, который нашёл цель. — Если я снова сделаю эту петлю, он снова меня поцелует. Он сам сказал: «Ты заслужила», значит, есть условие, есть правило, я просто должна его выполнить.

 

Я смотрела на неё и не могла поверить своим ушам. Она реально пыталась вывести формулу, как будто поцелуй был не его капризом, не случайной подачкой, а закономерным результатом, как будто у их отношений была математика, и эта математика была простой и понятной.

 

— Если я открою два портала одновременно и замкну их, он поцелует меня, — повторяла она себе как мантру снова и снова. — Если я сделаю это ещё раз, он снова будет мной гордиться, он снова позволит мне.

 

Она встала с кровати и начала расхаживать по комнате, и я видела, как она жестикулирует, как пытается вспомнить положение рук, угол, под которым она выбросила заряды, скорость дыхания, момент, когда она закрыла глаза. Она репетировала в полночь, после четырёхчасовой тренировки, после того как её тело уже не слушалось, а руки тряслись, как у старухи, с кровоподтёками на запястьях от браслетов, которые впивались в кожу.

 

— Левая рука была выше, — бормотала она, выставляя руки перед собой, как дирижёр. — Правая ниже, порталы открылись на выдохе, я не целилась, я просто, просто хотела попасть, просто очень сильно хотела.

 

Она замерла, и её лицо озарилось догадкой, и я увидела, как в её глазах зажглась та самая искра, которая всегда приводила её к новым унижениям.

 

— Может, дело не в технике, — прошептала она. — Может, дело в желании. Я так устала, что перестала думать и просто захотела, чтобы всё получилось, и получилось. Он сказал, что порталы — это инстинкт, значит, мне нужно не думать, а чувствовать. Просто очень сильно захотеть.

 

Я откинулась на спинку кресла и уставилась в потолок, чувствуя, как внутри меня закипает тошнота. Она раскладывала его манипуляции на логические цепочки, как будто это была головоломка из игры, где у каждого действия есть предсказуемый результат: собери три ключа — откроется дверь, сделай пространственную петлю — получишь поцелуй. Она не понимала, что никакой закономерности нет. Он дал ей поцелуй не потому, что она выполнила условие. Он дал ей поцелуй, потому что ему было выгодно дать ей поцелуй именно сейчас, когда она выдохлась, когда она была на грани, когда одно его «ты заслужила» могло перевесить месяцы унижений и боли. И это сработало. Она попалась на крючок так глубоко, что уже сама придумывала правила игры, в которую нельзя выиграть.

На следующее утро она пришла в тренировочный зал на полчаса раньше, и я видела, как она разминается, как проверяет браслеты, как встаёт напротив нового манекена и начинает пробовать снова и снова. Два портала, левая выше, правая ниже, выдох, желание — и ничего не получалось. Порталы открывались криво и тут же схлопывались, заряды уходили в молоко, прожигая пол и стены. Она стирала пот со лба и пробовала опять, и в её глазах не было отчаяния, как раньше. Была только холодная сосредоточенность учёного, который ставит эксперимент и записывает результаты.

 

— В прошлый раз получилось на четвёртом часу тренировки, — подумала Лиза, когда Дотторе вошёл в зал. — Может, нужно просто дождаться, пока я устану. Может, это работает только на пределе.

 

Дотторе услышал это и усмехнулся, и я видела, как его глаза блеснули.

 

— Ты уже строишь теории, Люмин. Это по-научному. Мне нравится.

 

Лиза покраснела, и я видела, как кровь прилила к её щекам. Но она не смутилась, как раньше. Она смотрела на него с той самой новой решимостью. Не как жертва, а как исследователь, который пытается взломать код. И этот взгляд был опаснее, чем любой портал.

 

— Я хочу понять, как это работает, — сказала она, и её голос был твёрдым. — Чтобы повторить.

— Повторить? — Он обошёл её и встал напротив, и я видела, как его тень упала на неё. — И зачем тебе это повторять?

 

Лиза замерла, и я видела, как она лихорадочно ищет ответ. Она не могла сказать правду. Не могла сказать: «Чтобы ты снова меня поцеловал». Поэтому она сказала то, что он хотел услышать. То, что он всегда хотел слышать.

 

— Чтобы быть полезной. Чтобы ты мог использовать эту способность в бою.

— Похвально, — он кивнул, и я видела, как в его глазах мелькнуло удовлетворение. — Тогда приступим. Посмотрим, сможешь ли ты сделать это осознанно.

 

Тренировка началась, и я смотрела, как Дотторе гоняет её, как обычно. Порталы, залпы, манекены. Но теперь он ещё и подсказывал, корректировал угол, менял дистанцию, заставлял пробовать разные комбинации. Он реально пытался помочь ей освоить пространственную петлю, и я видела, как она сосредоточена. Как она ловит каждое его слово, как она пытается запомнить каждое движение. Но я видела и другое. Ей было плевать на петлю. Она смотрела на его губы. Она ждала, и в этом ожидании было больше страсти, чем во всех её порталах вместе взятых.

Прошло два часа, три, четыре. Лиза выдохлась до такого состояния, что уже не могла стоять, и я видела, как её колени подгибаются. Она упала на каменный пол, и браслеты глухо стукнули о камень. Из носа текла кровь, руки тряслись так, что она не могла сжать кулаки. Перед глазами всё плыло, и она видела только его силуэт, который стоял над ней и смотрел сверху вниз. И тогда она, уже почти теряя сознание, выбросила руки вперёд и открыла два портала. Заряды вошли в один, вышли из другого. Манекен исчез.

Тишина.

Лиза подняла глаза на Дотторе, и я видела, как она смотрит на него с надеждой, с ожиданием, с мольбой. Она сделала это. Она снова сделала это. Теперь он должен.

 

— Молодец, — сказал он и кивнул, и его голос был ровным и спокойным. — На сегодня хватит, иди отдыхай.

 

Её лицо дрогнуло, и я видела, как надежда в её глазах начала таять. Она ждала не этого. Она ждала, что он подойдёт, обнимет, скажет: «Ты заслужила» и позволит ей снова его поцеловать. Но он просто стоял и смотрел на неё, и в его глазах не было ни тепла, ни гордости, только холодный научный интерес, как у человека, который записал результат и уже думает о следующем эксперименте.

 

— Я, я сделала петлю, — прошептала она, и голос её был тонким, как лезвие. — Как вчера.

— Я видел, — сказал он. — Ты прогрессируешь. Завтра попробуем три портала.

 

Лиза медленно поднялась на ноги, и я видела, как она пытается удержать равновесие. Она была раздавлена. Я видела, как она пытается понять, что сделала не так. Она же выполнила условие, она сделала петлю. Почему он не?

 

— Может, вчера было что-то ещё, — думала она, бредя в свою комнату, и её мысли метались в её голове подобно урагану. — Может, я что-то упустила, может, дело не только в петле, может, нужно было ещё что-то, может, он ждал, что я попрошу, может, нужно было не ждать, а попросить.

 

А я смотрела на неё и думала:

 

— Боже, она будет грызть эту кость до скончания века. Обдолбанный нескончаемый круг .

 

Вечером Лиза сидела на кровати и смотрела на свои браслеты, которые тускло мерцали в свете лампы. Она всё ещё пыталась понять, всё ещё искала недостающий элемент, и я видела, как её пальцы касаются губ, как она вспоминает его прикосновение и не может вспомнить, почему оно было таким тёплым и почему сейчас его нет.

 

— Может, нужно было улыбнуться, — пробормотала она. — Может, нужно было что-то сказать, может, он ждал, что я не буду ждать, а сама подойду.

 

Но она этого не знала, и она легла спать с твёрдой уверенностью, что завтра снова сделает петлю, и снова, и снова, пока не найдёт формулу, пока не заслужит второй поцелуй. И я смотрела на неё и думала, что в этой уверенности было больше жизни, чем во всём, что она делала раньше, и это было самое страшное.

А дотторе в это время писал в своём журнале очередную заметку, и я даже знать не хочу, что именно, потому что я уже видела этот почерк и эти сухие фразы, которые не оставляли места для надежды.

я сидела за монитором и смотрела как лиза сидит на кровати и смотрит в стену это было её обычное состояние после того как дотторе отпускал её в комнату она всегда так делала садилась на край кровати обхватывала колени руками и смотрела в одну точку на серой стене которая была такой же пустой как её лицо но сегодня в ней что-то изменилось и я не сразу поняла что именно а когда поняла чуть не поперхнулась чаем потому что она вспоминала нет не так она осознавала и это было видно по её лицу по тому как она хмурилась как её пальцы сжимали край одеяла с такой силой что костяшки побелели как она иногда замирала и смотрела в одну точку будто перед ней разворачивалась картина которую она раньше отказывалась видеть и теперь не могла отвернуться

Лиза не плакала, и это было странно, потому что она всегда плакала после карцера, после тренировок, после его холодных слов. Но сейчас слёзы кончились ещё там, когда она в очередной раз прокручивала в голове одну и ту же мысль: почему, почему она это терпит, почему она всё ещё здесь, почему она продолжает любить человека, который превратил её жизнь в бесконечную пытку. И в этот раз мысль не ушла, как обычно, в пустоту, она зацепилась за что-то внутри, за какую-то старую занозу, которую Лиза носила в себе годами и старалась не трогать, потому что знала: если дотронуться, будет больно. Но сейчас, в холодной тишине подземной лаборатории, заноза наконец вышла наружу, и она смотрела на неё и не могла отвести взгляд.

Она вдруг вспомнила отца, и этот образ пришёл не как воспоминание, а как удар в грудь, твёрдый и болезненный. Она видела его лицо, искажённое злостью, и слышала его голос, который всегда звучал громче, когда он был неправ. Она помнила, как он орал на неё за двойку, за разбитую чашку, за то, что она не так посмотрела, и как его рука взлетала в воздух и опускалась на её плечо или на спину или на лицо, и как она падала на пол и сворачивалась калачиком, чтобы защитить голову, и как он потом приходил, садился рядом, обнимал и говорил: «Ты же знаешь, я тебя люблю, я просто устал на работе». И она верила, потому что ей было семь лет, и она не знала, что любовь не должна пахнуть страхом, и что объятия после удара — это не прощение, а продолжение пытки.

Она помнила, как сидела в своей детской комнате с фонариком под одеялом и читала сказки, и в этих сказках принцы были добрыми и не били принцесс, и принцессы не боялись своих отцов и не ждали, что их запрут в кладовке за то, что они громко дышат. И она тогда ещё думала, что это просто сказки, что в реальной жизни всё иначе, что настоящая любовь — это когда терпишь и прощаешь, и делаешь всё, чтобы не злить того, кто сильнее, потому что если он злится, значит, ты сделала что-то не так, и это твоя вина, и ты должна исправиться.

В школе всё было так же, и она уже не помнила, когда началось, потому что ей казалось, что это всегда было частью её мира, как воздух, как вода. Первый парень, который сначала казался идеальным, а потом начал ревновать, запрещать общаться с подругами, проверять её телефон, и она думала, что это нормально, что он заботится, что он боится её потерять. И когда он кричал на неё перед всем классом, она краснела и опускала голову, и думала, что она виновата, потому что разозлила его. А когда он вечером писал длинные сообщения о том, как сильно любит и как боится потерять, она таяла и прощала, и думала, что настоящая страсть должна быть такой горячей, что обжигает, и что если он так ревнует, значит, она действительно ему нужна, и она была готова терпеть всё что угодно, лишь бы не остаться одной.

Потом был второй парень, похожий на первого, как близнец, только с другим именем и другим цветом глаз, и она снова попадала в ту же ловушку, и снова думала, что это она что-то делает не так, и нужно просто стараться больше, и тогда он полюбит её по-настоящему, а не только когда она молчит и не перечит. Потом третий, и каждый раз одно и то же: боль, унижение, редкие моменты нежности, которые она ценила как золото, потому что их нужно было заслужить, как награду за терпение, и она не знала другой любви, она думала, что любовь — это когда ты терпишь, а тебя за это иногда гладят по голове и целуют в лоб и говорят, что ты молодец, и она не видела других примеров, ей не с чем было сравнить, потому что мать тоже терпела отца, и бабушка терпела деда, и все женщины в её семье считали это нормой и передавали эту норму из поколения в поколение, как старую потёртую книгу, которую никто не открывал, но все пересказывали друг другу.

Когда она открыла для себя «Геншин», ей было девятнадцать, и она искала способ сбежать от реальности, в которой очередной парень только что бросил её после того, как она сама пыталась его бросить. Да, она пыталась впервые за много лет. Она решила, что так больше нельзя, что она заслуживает чего-то другого, но он успел первым. Он сказал, что она никчёмна, что никому не нужна, что он просто жалел её всё это время, и ушёл, а она осталась в пустой квартире с чувством, что её добили, и добили так чисто и так точно, что она даже не могла дышать.

Игра стала для неё спасением, и этот мир был ярким и живым, и там не было боли и унижения, а были красивые персонажи и бескрайние поля и возможность быть кем-то другим. И где-то там, среди всех этих персонажей, она наткнулась на Дотторе, и сначала он её пугал своей холодностью, жестокостью и расчётливостью, но чем больше она играла, чем больше читала про него фанфиков и смотрела артов, тем сильнее он её затягивал, как болото, в котором увязают ноги и не могут выбраться, и она не знала, что это болото и что она тонет, потому что в нём было всё то, что она привыкла считать проявлением силы. Он не извинялся за свою жестокость, он не притворялся добрым, он был тем, кем был, и почему-то именно это казалось ей честностью, и ей нравилось думать, что за маской безумного учёного скрывается кто-то, способный на чувства, и что если она будет достаточно стараться, достаточно терпеть, достаточно верить, она сможет достучаться до его сердца, потому что она же читала фанфики, она знала, как это работает: холодный парень, который никого не любит, встречает особенную девушку и ради неё меняется, и это было её любимым сюжетом, потому что он давал ей надежду, которой у неё никогда не было в реальности.

Когда реальность стала совсем невыносимой, когда очередной парень оказался точной копией предыдущего, когда работа превратилась в бесконечную каторгу и смысла продолжать не осталось, она начала искать способы сбежать по-настоящему, и она искала в интернете что угодно, что позволило бы ей исчезнуть из этого мира и оказаться в другом, и однажды она наткнулась на форум, где обсуждали цифрового дьявола, и сначала она смеялась, ну серьёзно, очередная криппипаста, страшилка для школьников, якобы существует древнее цифровое существо, которое может перенести человека в любую игру, нужно только найти посредника, заключить через него контракт, и всё, добро пожаловать в ад или в рай, смотря что выберешь, и в комментариях шутили, писали, что давно мечтают попасть в «Скайрим», лишь бы не на работу завтра, и никто не относился к этому серьёзно, но чем больше Лиза читала, тем чаще ей попадались посты от людей, которые утверждали, что это правда, они писали, что знают тех, кто реально исчез, что есть поставщики, которые могут организовать переход за определённую плату, что это не миф, а подпольный бизнес, и в одном из таких тредов она нашла ссылку.

Это был контакт в даркнете, без имени, просто номер 566 и короткое описание: «Перемещение в игровые миры необратимо, цена договорная». И она сначала закрыла страницу, потом открыла снова, потом не спала три ночи подряд и всё думала о том, что это может быть её шанс, единственный шанс вырваться из этой жизни, которая её душила.

Она написала мне, и в сообщении было всего три слова: «Это правда, ты можешь перенести меня в геншин?» Я ответила коротко: «Могу, приходи по адресу, поговорим» — и скинула координаты. И никаких подробностей в переписке она не рассказывала. Всё это она вывалила уже потом у меня дома, сидя на стуле с чашкой чая в дрожащих руках, и я слушала и смотрела на неё и видела в её глазах ту самую надежду, которая уже горела и не могла погаснуть.

Лиза пришла через два дня, и я помню, как она стояла в дверях с красными глазами и трясущимися руками, и как она смотрела на меня, будто я была последней соломинкой, за которую она цепляется. Она помнила ту комнату, старый монитор, чашку чая и меня, школотронку с цепким взглядом, которая выглядела так, будто видела слишком много для своего возраста. Я не выглядела как фантастическая тварь или как мошенница. Я выглядела как человек, который видел слишком много и уже ничему не удивлялся. И она рассказывала, а я молчала и пила чай и думала: «Очередная дурочка, которая ищет в аду спасения от боли». Но вслух я этого не сказала. Я просто посмотрела на неё долгим взглядом и спросила, уверена ли она, и она сказала «Да», и я кивнула и сказала: «Хорошо, тогда садись в кресло».

И вот теперь она сидит в подземной лаборатории с ошейником на шее и браслетами на руках и понимает, что я была права, когда сказала, что то, что она найдёт там, окажется не тем, что она ищет, потому что хуже было гораздо хуже, потому что в реальной жизни её абьюзеры хотя бы не держали её в карцере, не мучили электричеством, не превращали в оружие. В реальной жизни она могла уйти, даже если не уходила. Здесь уйти было некуда, и самое страшное, что она сама выбрала это. Она сама подписала контракт. Она сама надела шлем. И теперь она сидит в этой комнате и понимает, что всё, что она считала любовью, было просто привычкой, привычкой терпеть, привычкой страдать, привычкой думать, что если тебя не бьют каждый день, то это уже счастье. И она искала в Дотторе того самого холодного парня из фанфиков, который изменится ради неё, но он не менялся. Он не собирался меняться. Он просто использовал её, как использовали все до него, только на этот раз ставки были выше, а выход был закрыт.

И она поняла, что это ненормально, что так не должно быть, что любовь не должна причинять боль, что человек, который тебя любит, не запирает тебя в карцере, что человек, который тебя любит, не заставляет тебя стрелять до крови из носа, что человек, который тебя любит, не надевает на тебя ошейник, как на собаку. И эти мысли были простыми, элементарными, очевидными, как дважды два четыре, но для Лизы они стали откровением, как вспышка света в тёмной комнате. Она прожила двадцать лет, думая, что заслуживает только такую любовь, и только сейчас, в подземелье под снежной пустошью, она наконец поняла, что это не так, и в этом понимании было столько боли, что я чувствовала её даже через экран.

Но от понимания не становилось легче, потому что она всё ещё была здесь, потому что контракт был необратим, потому что я не могла ей помочь, даже если бы захотела, и потому что где-то глубоко внутри, несмотря ни на что, Лиза всё ещё надеялась, что однажды Дотторе её поцелует и всё будет хорошо. И в этой надежде была трагедия всей её жизни. Она поняла, что это ненормально, но она не знала, как перестать. Она не знала, как перестать ждать, что жестокий человек станет добрым. Она не знала, как перестать терпеть боль в обмен на крохи нежности. Она не знала, как перестать быть собой. И может быть, этого понимания когда-нибудь хватит, чтобы что-то изменить, но пока она сидела на кровати, смотрела на стену и ждала, когда Дотторе позовёт её на очередную тренировку, потому что ничего другого она делать не умела.

Я выключила звук и допила остывший чай и чувствовала, как горечь разливается по языку и в груди. Мне было её жалко, но работа есть работа, а контракт есть контракт, и я здесь не для того, чтобы спасать, я здесь, чтобы наблюдать, записывать и докладывать старику, который смотрит на мои логи и улыбается, да и то непонятно, счастлива ли эта тварь вообще или ему уже мало.

Так и живём.

Я сидела и смотрела на экран, и это было моё обычное состояние, как у человека, который прирос к креслу и уже не помнит, когда в последний раз вставал по своей воле. Лиза снова тренировалась, и её руки дрожали от усталости, а из носа опять текла кровь, и она вытирала её рукавом и продолжала, потому что он не сказал останавливаться. Дотторе снова орал, и его голос разносился по лаборатории, как гром, который бьёт в одну и ту же точку снова и снова, и мне было скучно, и эта скука, как болото, постепенно затягивала меня, наполняя меня невидимой застоялой водой, и я не могла от этого чувства избавиться, и я думала, что если я ещё одну минуту просижу здесь и буду смотреть на это, я просто взорвусь.

Честно, я не знаю, зачем я это сделала. Может, чай был слишком крепкий и ударил в голову, как хороший виски, может, недосып, который превратил мои мысли в кашу, а может, я просто устала сидеть в этих четырёх стенах, которые сжимались с каждым днём всё сильнее и сильнее, пока я почти не забыла, как выглядит нормальный мир и как пахнет свежий воздух, а может, мне просто захотелось прикола, тупого, бессмысленного прикола, чтобы хоть как-то разбавить повседневную пустоту и ощущение, что время поджимает.

Я решила наведаться к дотторе лично, и эта мысль возникла в моей голове, как искра, которая разгорается в мощный пожар, и я уже не могла её потушить. Не по работе, а просто прийти, походить по его лаборатории, посмотреть на его рожу вживую, а не через монитор, и уйти чисто по приколу, потому что в моей жизни так мало приколов, что я готова была хвататься за любой.

Я вбила в консоль на компьютере код, экран тут же залился белым светом. Я просунула руку, и меня затянуло в цифровое пространство. В порядке физической безопасности биологической оболочки я надела металлический костюм, и он всё так же жмёт, но не так сильно, как две недели назад.

Готовиться долго не пришлось, потому что я делала это сотни раз, и мои пальцы сами помнили каждое движение. Я открыла консоль и вбила код и модель агента Фатуи, мужская, среднего ранга. По моему телу пробежал лёгкий электрический разряд, мои руки были окутаны голубым сиянием, после чего оно рассеялось, и я увидела у себя на руках перчатки и часть рукавов от мундира. Рост я подогнала под свой, чтобы не отсвечивать и не привлекать лишнего внимания, а голос подкрутила до низкого и грубого, с металлическим оттенком, который резал слух, как скрежет железа по стеклу. Планшет с фальшивыми бланками сгенерировала за пару минут, потому что система старика позволяет создавать любые цифровые объекты, хоть меч, хоть отчёт, хоть целый дворец, и через минуту на меня из отражения в мониторе смотрел угрюмый фатуйщик с тяжёлым взглядом и квадратной челюстью, и я подумала, что выгляжу как человек, который ест хиличурлов на завтрак и даже не запивает.

С легендой я особенно не заморачивалась, потому что чем проще ложь, тем легче в неё поверить. Внеплановая проверка от Панталоне, и да, он никогда таких не проводил, и все это знали, но после того разговора в седьмой главе, когда он пригрозил урезать бюджет на тридцать процентов и потребовал прототип через месяц, иначе закроет проект полностью, Дотторе был достаточно взвинчен, чтобы поверить во что угодно. Панталоне тот еще сукин сын, и Дотторе это знает как никто другой, он мог организовать проверку, мог прислать агента без предупреждения, и это было в его стиле, потому что он любил дёргать за ниточки и смотреть, как люди дёргаются.

Я настроила координаты и материализовалась прямо перед входом в лабораторный комплекс, и это ощущение было странным, как будто мир сложился в гармошку и тут же развернулся обратно, и я стояла на холодном бетонном полу и чувствовала, как воздух пахнет озоном и металлом, и где-то далеко гудели генераторы, и я была здесь не в подсобке, не в углу, а прямо у главных дверей, как нормальный человек, ну, почти нормальный, если не считать того, что я возникла из воздуха в костюме фатуйщика, но свидетелей не было, а камеры я заранее закольцевала через логи, и у меня было пять минут до того, как они снова включатся, и я пошла к двери, и нажала на панель вызова, и ждала, пока она откроется.

Через минуту дверь открылась, и на пороге стоял тот самый лаборант, которого дотторе вечно чмырит за перепутанные образцы. Мелкий парень в мятом фартуке, который вечно пахнет формалином и потом, и с вечно испуганным лицом, как у человека, который знает, что в любой момент может ошибиться и это будет его последняя ошибка. Он уставился на меня с подозрением, и я видела, как его глаза скользят по моему мундиру и по бляхе на груди.

 

— Инспектор из банка Панталоне, — представилась я. — Внеплановая проверка, доложите доктору.

 

Лаборант побледнел, и я видела, как кровь отхлынула от его лица, сделав его серым, как зола. Имя Панталоне действовало на сотрудников как разряд ошейника: мгновенно и парализующе. Они все знали, что значит этот человек и чем он может грозить, и каждый боялся его больше, чем Дотторе, потому что Дотторе убивает быстро, а Панталоне — медленно и методично, как пила, которая режет кость по миллиметру. Он кивнул и развернулся и почти бегом скрылся в глубине коридора, и я слышала, как его шаги отдаются эхом по пустому коридору и как он стучит в дверь лаборатории с панической силой.

Я вошла следом, не торопясь, и мои шаги были тяжёлыми и размеренными, и я чувствовала, как пол вибрирует под ногами и как воздух становится гуще и холоднее, чем ближе я подходила к лаборатории. Я остановилась у входа в главный зал и ждала, пока обо мне доложат.

Дверь в лабораторию была приоткрыта, и я услышала, как лаборант, запыхавшись, докладывает, и голос его дрожал, как осиновый лист на ветру:

 

— Господин доктор, там к вам пришли, инспектор из банка, говорит, проверка.

 

И в этот момент я услышала, как наступила тишина, и в этой тишине было столько напряжения, что можно было резать ножом. Потом голос Дотторе, холодный и раздражённый, как сталь, которую только что вытащили из огня, и она всё ещё шипит:

 

— Какой ещё инспектор? Я не получал уведомлений, пусть убирается к чёрту.

— Он говорит, что от господина Панталоне, внеплановая проверка, — пролепетал лаборант.

 

Снова пауза, и я прямо видела, как в голове Дотторе закрутились шестерёнки, как они скрежещут и искрятся: Панталоне, проверка, бюджет, угроза закрыть проект. И его лицо стало напряжённым, и я слышала, как его пальцы сжимаются на подлокотнике. И он зол, но уже не удивлён, потому что он всегда ждёт удара, он знает, что в его мире никто не приходит с миром. И он процедил сквозь зубы:

 

— Пусть войдёт.

 

Я выждала пару секунд для солидности и вошла в лабораторию твёрдым шагом человека, у которого есть полномочия и который знает, что его слово решает судьбы. И я чувствовала, как воздух в лаборатории тяжёлый и спёртый, как в герметичной банке, и пахнет озоном и формалином и чем-то горелым. И Дотторе сидел за столом и сверлил меня взглядом, и в этом взгляде была такая концентрация ненависти и подозрения, что я почти почувствовала, как он физически давит на меня. Лиза сидела в углу и протирала браслеты, и её лицо было уставшим и осунувшимся. И она подняла голову, когда я вошла, но тут же опустила обратно, потому что агенты Фатуи её не интересовали, она видела их десятками ещё когда играла в игру, и они были частью фона, как стены, как лампы, как этот вечный холод.

 

— Кто вы такой? — спросил Дотторе, не вставая, и я видела, как его пальцы сжались на подлокотнике и побелели костяшки. — И почему вы в моей лаборатории без предупреждения? Мой лаборант сказал, проверка от Панталоне. Это правда?

— Внеплановая проверка, — подтвердила я, и мой голос был низким и грубым, и в нём не было ни капли сомнения. — По поручению господина Панталоне. Он выразил обеспокоенность состоянием вашего проекта в связи с недавними финансовыми вопросами. Он счёл необходимым провести дополнительный аудит.

— Недавними финансовыми вопросами, — повторил Дотторе, и его глаза сузились ещё сильнее, и я видела, как его челюсть сжимается. — Он уже поставил мне дедлайн. Что ему ещё нужно?

— Убедиться, что бюджет расходуется по назначению, — ответила я. — И что прототип будет готов в срок.

 

Дотторе встал, и я почувствовала, как его тень падает на меня. Он был выше меня на полголовы, и я почувствовала, как по моей спине пробежал холодок и мурашки покрыли кожу под мундиром. Но я держала лицо, точнее маску, и эта маска была надета идеально, и в ней не было ни щёлочки.

 

— Хорошо, — сказал он сквозь зубы, и я слышала, как скрежещут его зубы. — Проверяйте, но я надеюсь, вы понимаете, что моё время ограничено.

— Я не займу много времени, — ответила я и достала планшет, и мой жест был уверенным и точным, как у человека, который делает это каждый день. — Начнём с осмотра помещений.

 

Я ходила по лаборатории и делала вид, что что-то записываю, и я чувствовала, как пол вибрирует под моими ногами, и как воздух пахнет металлом и химикатами, и как Дотторе идёт за мной, и его шаги тяжёлые и недовольные, и я наслаждалась моментом. Дотторе, великий и ужасный предвестник, который держит в страхе половину Тейвата, шёл за мной и показывал свои шкафы, как школьник на экскурсии, и я еле сдерживала улыбку под маской, и внутри меня разливалось тёплое чувство удовлетворения, как после хорошего обеда.

Лиза сидела в углу и смотрела на меня, и я это заметила, и она смотрела не так, как раньше, не как на очередного фатуйщика, а как-то иначе, пристально, изучающе, будто она пыталась разглядеть что-то под маской, и я не придала этому значения, потому что она всегда была настороженной, но зря.

Сначала она просто слушала, и я видела, как её глаза следят за мной поверх браслета, который она всё ещё держала в руках. Агенты Фатуи приходили и раньше, и она к ним привыкла ещё в игре, и они были частью фона, как мебель, и она не обращала на них внимания, но чем дольше я говорила, тем сильнее она хмурилась, и я видела, как её пальцы перестали двигаться и замерли на браслете. Что-то в моём голосе её беспокоило, что-то знакомое, что она не могла ухватить, как будто она слышала его раньше, но не могла вспомнить где, и это беспокоило её всё больше и больше, и она ведь только недавно пережила ту ночь в своей комнате, когда впервые за много лет осознала, что её жизнь — это бесконечный круг абьюза, и что она сама выбрала этот ад, и что я, поставщица, предупреждала её, а она не послушала, и теперь этот голос звучал снова здесь, в лаборатории, и она не могла понять, откуда она его знает, и это сводило её с ума.

Я в этот момент как раз перечисляла дотторе какие-то дурацкие пункты из своего фальшивого аудита про инвентаризацию, про учёт реактивов, про журналы наблюдений, и я несла полную чушь, но уверенным тоном, и дотторе слушал, потому что ему нужно было сохранить финансирование, и он готов был терпеть любую чушь, лишь бы получить свои деньги, а Лиза слушала иначе, она вслушивалась в мой голос так, как будто от этого зависела её жизнь, и я чувствовала на себе её взгляд, и он был тяжёлым и пронзительным, как игла.

И в какой-то момент я допустила ошибку, и я до сих пор помню этот момент как замедленное видео, всего на секунду, на одно слово мой голос сорвался с изменённого на настоящий, я сказала «образцы», простое слово, но интонация вышла моя, не фатуйская, и я почувствовала, как внутри меня всё оборвалось, и я поняла, что совершила ошибку, но было уже поздно.

Лиза замерла, и я видела, как её лицо изменилось, как глаза расширились, и в них появилось узнавание, и она медленно, очень медленно отложила браслет, который протирала, и я видела, как её пальцы дрожат, и она смотрит на меня, и в этот момент в её голове сложились два образа: та девятиклассница с усталым взглядом, которая предупреждала её, и этот инспектор, и тот же голос, и та же манера, и она вдруг поняла, что это не просто проверка, это я.

 

— Это ты, — прошептала она, и слово было тихим, как выдох, и дотторе не услышал, потому что он в этот момент отвернулся к шкафу и что-то проверял, а я услышала и замерла.

— Это ты, — повторила она, и её голос дрогнул, и в нём смешались узнавание и боль и странная горькая радость. — Та девушка из квартиры, которая отправила меня сюда. Я помню твой голос, я помню, как ты сказала, что я пожалею, что это ловушка. Ты была права, ты была права с самого начала, а я не слушала. Я думала, что любовь может всё исправить, но здесь нет любви, здесь только он и его карцер и его браслеты, и его ты заслужила. Я всё поняла, понимаешь? Я поняла, почему я такая. Я поняла, что это ненормально. Я поняла, что я не заслуживаю этого, но я здесь, я застряла. Пожалуйста, вытащи меня отсюда.

 

Она говорила быстро шёпотом, и слёзы текли по её щекам, и она всё ещё пыталась сохранять спокойное лицо, чтобы дотторе не заметил, но я видела, как дрожат её плечи, и как пальцы впиваются в край скамьи, и как она борется с собой, чтобы не закричать.

Но он всё равно заметил, потому что он всегда замечает, когда что-то идёт не так. Он почувствовал напряжение и обернулся как раз в тот момент, когда Лиза вдруг сорвалась с места, и я не успела среагировать.

Она бросилась ко мне и рухнула на колени, и вцепилась в край моего мундира, и я почувствовала, как её пальцы впиваются в ткань, и она больше не сдерживалась.

 

— Пожалуйста, — её голос уже был не шёпотом, а сдавленным криком, и он разнёсся по лаборатории, как звук сирены. — Прошу тебя, забери меня, я знаю, что это ты, ты можешь, ты та самая поставщица, ты говорила, что я пожалею, и я жалею, я жалею каждую секунду, я больше не могу, я не сплю, я не ем, я только тренируюсь и падаю, и он снова меня поднимает, и я снова падаю, и я знаю, что это ненормально, ты была права, пожалуйста.

 

Дотторе уже повернулся к нам, и его лицо потемнело, как небо перед грозой, и я увидела в его глазах холодную ярость, и я действовала инстинктивно, потому что роль превыше всего, и если я сейчас дам слабину, всё рухнет, и я холодно посмотрела на Лизу, которая цеплялась за мой мундир, и резко, но без лишней жестокости оттолкнула её ногой, и она отшатнулась и упала на пол, и я тут же сделала пометку в планшете и пробормотала себе под нос, но достаточно громко, чтобы дотторе услышал.

 

— Неадекватное поведение подчинённых зафиксировано.

— Какого чёрта здесь происходит? — процедил доктор, и его голос был похож на раскат грома, который бьёт прямо над головой, и он смотрел не на меня, а на Лизу, которая лежала на полу и смотрела на меня с отчаянной надеждой.

 

Лиза сжалась под его взглядом, и я видела, как она пытается стать меньше и незаметнее, но её глаза всё ещё смотрели на меня, и в них была мольба, и я захлопнула планшет и поправила мундир, и всем своим видом выражала холодное неодобрение.

 

— Ваша ассистентка, доктор, позволила себе неуместную эмоциональную вспышку, — сказала я ледяным тоном, и в нём не было ни капли сочувствия, — бросилась ко мне с какими-то бессвязными мольбами, утверждала, что я какая-то поставщица, что я предупреждала её о чём-то, очевидно переутомление, я отметила это в отчёте как нарушение дисциплины.

 

Дотторе перевёл взгляд на Лизу, и в его глазах не было ни капли веры в то, что она могла сказать что-то важное. Он видел только истерику своей подопытной, которая поставила под угрозу его и без того шаткое положение перед проверкой. И он, конечно же, не поверил ни единому её слову, потому что для него она была просто истеричной куклой, которая сломалась в неподходящий момент.

 

— Это правда? — спросил он её, и голос его был тихим, но опасным, как шипение змеи перед укусом.

 

Лиза побледнела, и я видела, как кровь отхлынула от её лица. И она открыла рот, чтобы, возможно, рассказать обо мне, но я увидела, как страх перед Дотторе пересилил её недавнее осознание, и она лишь пролепетала дрожащим голосом:

 

— Я... Я просто... Она та, кто меня отправила. Я помню её голос. Она может помочь мне.

— Она приняла меня за кого-то другого, — перебила я, не давая ей договорить. — Утверждала, что я какая-то женщина из её прошлого. Очевидно, у вашей ассистентки галлюцинации на фоне переутомления. Рекомендую вам внимательнее следить за состоянием ваших сотрудников, доктор, иначе это может отразиться на итоговом отчёте.

 

При упоминании отчёта Дотторе сжал челюсти так, что я услышала скрежет зубов. И я видела, как желваки заходили под кожей. И он был в бешенстве не на меня, а на Лизу, потому что она только что, по его мнению, выставила его лабораторию в дурном свете перед проверяющим. Устроила истерику и ляпнула что-то про поставщицу, что звучало как бред сумасшедшего. И теперь у него точно будут проблемы с финансированием, и он уже прикидывал, как это всё объяснить Панталоне.

 

— Идите в свою комнату, — приказал он Лизе голосом, не терпящим возражений, и в нём была сталь и лёд. — Немедленно. О вашем поведении мы поговорим позже.

 

Лиза, пошатываясь, поднялась, и я видела, как дрожат её ноги и как она пытается удержать равновесие, и в её глазах блестели слёзы, но теперь в них была не только надежда, но и отчаяние, потому что она поняла, что я не помогу ей, что я снова осталась холодной и равнодушной, и она бросила на меня последний взгляд, полный боли и упрёка, и, спотыкаясь, вышла из лаборатории, и я слышала, как её шаги затихают в коридоре и как дверь за ней закрывается.

Я снова открыла планшет и делала вид, что дописываю замечание, и мои пальцы двигались по экрану, но я не видела букв.

 

— Мои извинения за этот инцидент, — процедил доктор, обращаясь ко мне, и я слышала, как он сдерживает гнев. — Уверяю вас, это не отражает общий уровень дисциплины в моей лаборатории. Моя ассистентка в последнее время переутомлена, и, как вы могли заметить, у неё бывают эпизоды.

— Я приму это к сведению, — сухо ответила я. — Однако данный эпизод будет упомянут в отчёте. Всего хорошего, доктор.

 

Я развернулась и направилась к выходу, и я чувствовала, как он прожигает взглядом мою спину, и этот взгляд был тяжёлым, как свинец, и я знала, что он запомнит меня, и этот день, и этот разговор, и мои шаги были ровными и неторопливыми, хотя сердце колотилось где-то в горле, и я чувствовала, как адреналин разливается по крови, и когда я вышла в коридор и убедилась, что за мной никто не идёт, я быстро отключила скин через консоль и активировала возврат, и через секунду я уже сидела в своём кресле в своей комнате в своём обычном виде, и чашка чая стояла нетронутой и уже остыла, и я смотрела на монитор и видела, как Лиза сидит на кровати и обхватила колени руками и тихо плачет, и она знала, что помощи не будет, и теперь, после всего, что она осознала, это знание причиняло ещё большую боль, потому что она наконец поняла, что ничего не изменится, что она застряла здесь навсегда, и единственный человек, который мог ей помочь, только что оттолкнул её ногой и ушёл, и я смотрела на неё и чувствовала, как внутри меня закипает тошнота.

 

— Прости, — прошептала я, и голос мой прозвучал глухо и пусто. — Я хотела бы помочь тебе сейчас, но не могу.

Я сидела и таращилась на монитор, как баран на новые ворота, и не могла поверить своим глазам, потому что Лиза меня удивила, серьёзно удивила после того скандала с проверкой, когда я стояла в костюме фатуйщика и оттолкнула её ногой, а она лежала на полу и смотрела на меня с такой надеждой, что у меня самой сердце сжалось. Я думала, она сломается окончательно, будет рыдать в подушку до хрипоты, будет трястись от страха перед дотторе, как осиновый лист на ветру, и ждать наказания, как побитая собака, которая знает, что её снова ударят, и не может ничего сделать, но нет, она сидела на кровати с каменным лицом и смотрела в одну точку на серой стене, которая была такой же пустой, как её лицо, и в этой точке было что-то новое, что-то, чего я раньше в ней не видела, решимость, холодная, расчётливая решимость человека, который наконец понял, что тонуть больше нельзя, что дно уже близко и если не оттолкнуться от него ногами, то так и пойдёшь ко дну навсегда.

Я включила звук и стала слушать, и в этой тишине подземной лаборатории, где только гудели лампы и где-то далеко капала вода, я слышала, как она дышит ровно и глубоко, как будто она медитирует или собирается с силами.

Она не плакала, она шептала тихо, еле слышно, но я разобрала каждое слово, потому что в этой тишине даже шёпот звучал как крик.

 

— Я выберусь, я выберусь отсюда, я не сдохну в этой норе, я не дам ему сломать меня до конца, я вернусь домой, я найду способ.

 

И это было не отчаяние, это был план, пока ещё смутный, неоформленный, как набросок углём на бумаге, но план. Я видела, как она прокручивает в голове варианты: порталы, браслеты, ошейник, система «Я Дотторе». Она перебирала всё, что у неё было, как шахматист, который просчитывает ходы на много шагов вперёд, и в её глазах горел тот самый холодный огонь, который появляется у людей, когда они понимают, что терять им уже нечего.

 

— Сначала нужно выжить, — продолжила она шёпотом, и её голос был ровным, как струна. — Он зол после той проверки, он в бешенстве. Мне нужно вернуть его доверие, снова стать послушной, снова стать его лучшей девочкой. Пусть думает, что я сломалась и раскаялась, пусть расслабится, а я пока буду смотреть, запоминать, искать лазейку.

 

Я отхлебнула чай и хмыкнула, и в этом хмыканье было столько уважения, сколько я вообще могла испытывать к кому-то в этой мясорубке. А она не безнадёжна. Я-то думала, она так и будет до конца своих дней ползать за дотторе, как привязанная собачонка, и вымаливать прощение за то, что вообще посмела родиться. А она, оказывается, решила играть вдолгую. Хитро, очень хитро, и я даже не знала, радоваться мне за неё или бояться, потому что такие игры в этом мире всегда заканчиваются плохо, особенно когда играешь с тем, кто играет дольше и лучше тебя.

На следующий день Лиза вышла из комнаты с таким лицом, будто вчерашней истерики не было вовсе, будто она не валялась на полу и не умоляла меня о спасении, будто она просто проснулась после хорошего сна и решила начать новый день. Она нашла дотторе в операционной, где он стоял над столом и перебирал инструменты с видом человека, который решает судьбы вселенной. Она подошла и опустила голову, и в этом жесте было столько смирения, сколько нужно, чтобы он поверил.

 

— Простите меня, доктор, — сказала она тихо, и голос её дрожал, но не от страха, а от напряжения. — Я вчера сорвалась, это было непростительно, такого больше не повторится.

 

Дотторе не обернулся, он стоял спиной, и его пальцы скользили по скальпелям с механической точностью, но я видела, как его плечи чуть дрогнули, то ли от удивления, то ли от удовлетворения. Он не ожидал, что она придёт первой, не ожидал, что она будет просить прощения. Он думал, она будет прятаться в своей комнате и ждать, когда он сам придёт и накажет её.

 

— Ты выставила меня идиотом перед проверяющим, — сказал он холодно, и в его голосе была сталь. — Твоя истерика стоила мне отчёта с пометкой о неадекватном поведении персонала. Как думаешь, Панталоне обрадуется, когда узнает, что моя лучшая ассистентка бросается на людей и кричит что-то про поставщиц?

— Я знаю, я всё испортила, — Лиза стояла, не поднимая глаз, и я видела, как её пальцы сжимаются в кулаки за спиной. — Я готова искупить вину на любых условиях, я буду работать больше, тренироваться дольше, делать всё, что вы скажете, только не прогоняйте меня.

 

Дотторе наконец повернулся, и я видела, как его глаза скользят по её лицу, изучающе, пристально, как у человека, который рассматривает образец под микроскопом. Он смотрел на неё долго, и в его голове крутились шестерёнки: сломалась, раскаялась или притворяется? Он был слишком умён, чтобы просто так поверить в её покорность, но и слишком самоуверен, чтобы допустить, что она может его обмануть, потому что он привык быть умнее всех, и эта привычка была его слабостью.

 

— Условия, — повторил он задумчиво, и его голос стал мягче, почти как у кота, который играет с мышью. — Допустим, я соглашусь, но что мне с тебя взять? Ты и так моя. Твоё тело, твои порталы, твоя жизнь — всё принадлежит мне. Чем ты можешь искупить вину, если у тебя уже ничего своего не осталось?

 

Лиза подняла на него глаза, и в них не было ни слёз, ни страха, только тихая, почти незаметная решимость, которая пряталась на самом дне, как жемчужина в раковине.

 

— Преданностью, — ответила она, и голос её был твёрдым, как камень. — Не притворной, а настоящей. Я перестану ныть, перестану проситься наружу, перестану мечтать о поцелуях. Я стану идеальной ассистенткой, той, о которой вы всегда мечтали. Если понадобится, я отдам вам всё, что у меня есть, без остатка. Просто позвольте мне остаться рядом, и вы можете делать со мной прямо всё что угодно.

 

Ой, бляяя... А вот это ты зря сказала, отвечаю, он после этой фразы запихнёт ей в жопу скальпель, а после скальпеля — молоток, а после молотка — циркулярную пилу! Короче, иди нахуй, мне надоело всё это комментировать!

 

— И я не буду плакать из-за этого, так как я сама дала тебе разрешение, — закончила Лиза свою убедительную речь.

 

Дотторе усмехнулся, и его усмешка была почти ласковой, как у человека, который смотрит на дрессированного зверька, научившегося новому трюку, и в этой усмешке было столько снисходительности, что я чуть не закричала, но она выдержала, она стояла, смотрела на него и ждала.

 

— Заманчиво, — сказал он, и в его голосе проскользнула нотка одобрения. — Но слова ничего не стоят, докажи делом.

 

И Лиза доказывала, и я смотрела на это и чувствовала, как внутри меня растёт что-то новое, что-то похожее на уважение. Следующие дни она работала как проклятая. Одни сплошные бесконечные тренировки каждый день до изнеможения. она выкладывалась на сто десять процентов, и каждый раз, когда она падала, она вставала и продолжала, потому что он не сказал останавливаться. Она не плакала, не жаловалась, не просила передышки. Она делала всё, что он говорил, и даже больше. Она предугадывала его желания, подносила инструменты раньше, чем он успевал попросить, записывала показатели, не задавая лишних вопросов, и доктор покупался, постепенно, осторожно, но покупался, потому что он привык быть правым и не мог представить, что его подопытная может его обмануть.

 

— Ты снова радуешь меня, Люмин, — сказал он однажды после особенно удачной тренировки, и его голос был тёплым, почти как у отца, который хвалит дочь. — Если так пойдёт и дальше, я, может быть, прощу тебе тот инцидент.

— Я стараюсь, — ответила Лиза, опуская глаза, и в этом жесте было столько смирения, что Дотторе не заметил, как дрогнули её пальцы. — Я не хочу снова вас подвести.

 

И он погладил её по голове, и его рука была холодной и тяжёлой, как свинец, а она не задрожала, как раньше, не растаяла от счастья. Она просто стояла и принимала эту ласку, как принимают необходимое лекарство, которое горько, но нужно проглотить, и только я видела, как её пальцы сжимаются в кулаки за спиной, как ногти впиваются в ладони, оставляя красные полумесяцы.

По ночам она не спала, и я видела, как она сидит на кровати и смотрит в стену, и её глаза открыты, и в них нет усталости, только холодная сосредоточенность. Она сидела и лихорадочно шептала, перебирая вслух каждую свою мысль, и я слышала каждое слово, потому что в этой давящей ночной тишине даже шёпот звучал как крик:

 

— Он поверил, кажется, поверил. Теперь нужно изучить ошейник. Он говорил, что ошейник подключен к его приборам. Если я узнаю, как он работает, я смогу его снять или хотя бы отключить. Но для этого нужно попасть в его личную мастерскую, а туда он меня не пускает. Нужно придумать повод. Нужно быть ещё полезнее. Пусть сам захочет показать мне, как работает ошейник. Пусть думает, что я интересуюсь из научного любопытства.

 

Я слушала это и усмехалась, и в этой усмешке было столько горечи, сколько я не чувствовала уже давно. Она реально строила план, неуклюжий, наивный, как у ребёнка, который впервые пытается собрать конструктор без инструкции, но план. И я не знала, что мне делать: остановить её или подыграть, потому что контракт есть контракт, и моя работа — наблюдать, а не вмешиваться. Но где-то в глубине души мне было интересно, что из этого выйдет.

А дотторе, конечно, ничего не подозревал, он видел перед собой сломленную девушку, наконец понявшую, где её место, и перестала сопротивляться. Он был доволен, и именно это делало его уязвимым, как крепость, стены которой высоки, но каменные стены которой начали трекаться.

В её глазах горел огонёк, которого не было с того самого дня, когда она надела шлем. Огонёк надежды, и он становился всё ярче, и я смотрела на это и думала, что, может быть, может быть, она сможет. Я знаю, что она не сможет выбраться так, как она себе это представляет, но я могла ей помочь это сделать уже на финальном этапе, остальное уже зависит от неё. То, что её ещё не заточили в вечный круг мучений в темноте, и то, что она начала что-то делать и разбираться в себе, даёт мне большую возможность...

Это... Это пиздец. Боже, кто-нибудь, выколите мне глаза, сотрите память. Боже, хорошо, что я вырубила компьютер до того, как это услышала мама. Боже...

Попробую более-менее адекватно и без мата тебе рассказать, это мой дорогой дневник.

 

Всё началось с того, что персоналу лаборатории как будто вкололи двойную дозу бесстрашия перед мучительною смертью в агонии и сговорились весь день бесить дотторе. Дотторе, ясен пень, весь день бесился, отправил, конечно, в карцер двоих, но этого ему показалось мало. Он заметил, что Лиза как-то спокойно живёт, нигде не накосячила.

Я сидела за монитором с чашкой остывшего чая и смотрела, как он мечется по лаборатории, словно раненый зверь. Персонал шарахался от него, лаборанты прятались за стеллажами, а один парень, кажется, обмочился прямо у двери, когда дотторе швырнул в него скальпелем. Двоих он отправил в карцер, тех самых, что перепутали реактивы и уронили стойку с пробирками, но злость его не утихала, она кипела в нём, как кислота.

И тут он заметил Лизу.

Она стояла в углу, тихо сортировала образцы, и, что самое главное, у неё был спокойный вид. Она не дёргалась, не дрожала, не лепетала извинений. После того как она решила вернуть его доверие, она научилась держать лицо, и это её спокойствие на фоне всеобщего хаоса выглядело для дотторе как красная тряпка.

Он подошёл к ней медленно, как кот к мыши. Я видела, как Лиза замерла, но не обернулась. Она продолжала перебирать банки, делая вид, что не замечает его. Может, думала, что пронесёт.

 

— Люмин, — сказал он, — почему ты такая спокойная?

— Я просто работаю, — ответила она, — ты же сам просил меня не мешать.

— Не мешать, — повторил он, — а тебе не кажется, что пока весь персонал сходит с ума и всячески пытается вывести меня из себя, твоя безмятежность выглядит подозрительно? Может, ты тоже в сговоре?

— Я не в сговоре, — сказала Лиза, и я уловила в её голосе лёгкую дрожь. Она старалась держаться, но страх всё равно просачивался. — Я просто не хотела тебя злить.

— Не хотела злить, — Дотторе резко схватил её за локоть и притянул ближе к себе, — а мне кажется, ты слишком расслабилась, слишком поверила, что можешь быть хорошей. Ты забыла своё место.

 

Лиза сглотнула. Её глаза расширились от страха. Всё то спокойствие, которое она с таким трудом выстроила, рассыпалось в один миг.

 

— Я... Я не забыла, — прошептала она, — пожалуйста, Дотторе, не надо...

 

И Дотторе швырнул её в стену, и с разгона Лиза ударилась головой об стену, в затылке гудела острая боль от удара, в глазах всё потемнело, а в ушах всё звенело. Лиза тихо всхлипнула от боли, а из глаз потекли слёзы.

 

— Не надо, — усмехнулся, — да кто ты такая, чтобы указывать мне, что мне надо?

 

Он снова схватил её за локоть и потащил к столу. Лиза попыталась упираться, но он был сильнее. Я видела, как её ноги подкашиваются, как она цепляется за край стола, но он рванул её вперёд и швырнул на операционный стол, тот самый, с ремнями, на котором они за эти недели столько хиличурлов и людей перерезали.

 

— Нет, — закричала она. — Пожалуйста, не надо. Я сделаю всё, что скажешь. Я не буду больше. Я...

 

Дальше послышались звуки звона металла и стягивание ремней на ногах и запястьях. Лиза плакала, как умоляла его остановиться, как её голос срывался на визг. Я слышала, как доктор что-то говорил ей тихо, почти ласково, но от этого меня тошнило. Он говорил, что она сама этого хотела, что она заслужила, что это её наказание за то, что она такая спокойная, за то, что она думала, что может быть лучше других, и всё это время его голос перемежался её криками.

Потом раздалось жужжание циркулярной пилы, а также шмяканье разрезаемых мышц и треск костей. И, кажется, он не только циркуляркой её пилил. И к этому жужжанию присоединились дикие вопли и рыдание Лизы.

И я тут же выдернула шнур из розетки. И наступила гробовая тишина.

Я разревелась и кинула свою кружку в стену, и она разбилась, разлетевшись на кучу осколков, и я в ужасе и гневе била кулаками об стены, разбивая руки до крови, проклиная весь мир и себя.

Успокоившись, я села на кровать, схватившись за голову, погрузилась в мысли, потом я вспомнила, что там происходит с Лизой, и я знала, что она сделает после того, как пытка закончится.

 

Лиза лежала на кровати, глядя в потолок, истекая кровью и другими жидкостями, слава богу, живая, но если всмотреться в глаза, то в них не было ничего, кроме пустоты, ничего, кроме бездны, наполненной отчаянием. Какой смысл пытаться выбраться отсюда, если обманывать Дотторе смысла нет, он всё равно видит её насквозь, даже если удастся выбраться из лаборатории и сбежать, куда она пойдёт? Она предала друзей, теперь её ненавидят, ей не доверяют, и её попытаются убить, даже если её примут как жертву манипуляций и перепрошивки мозга, как она собирается выбираться из игры, как ей разрушить контракт с цифровым дьяволом? Верно, никак, дьявол на то и дьявол, в любом случае она проиграла, она просрала свою жизнь.

потом она медленно села на кровати опустила ноги на пол пошарила рукой под матрасом и... Она достала скальпель с острым лезвием угрожающе мерцавшем в тусклом свете где она его взяла не понятно может стащила из операционной когда дотторе отвернулся может ещё раньше когда сортировала инструменты но факт оставался фактом она сидела на кровати сжимая скальпель и смотрела на своё запястье

Наметив куда нужно целиться лиза замахнулсась и я схватила её за руку успев остановить её когда скальпель уже был в миллиметре от кожи.

 

— Оно того не стоит, — сказала я.

 

Лиза смотрела на меня расширенными глазами, как на привидение. Я не без усилий вырвала скальпель у неё из рук и убрала его в свой цифровой инвентарь.

 

— Ты не можешь меня останавливать, — прошептала Лиза. — Ты не имеешь права. Ты сама сказала, что не можешь меня вытащить. Так дай мне хотя бы уйти самой.

 

Я села рядом с ней на кровать. Пахло от неё кровью и страхом. Она смотрела на меня, и в её глазах было столько боли, что мне стало трудно дышать.

 

— Умереть ты ещё успеешь, — сказала я. — Это не выход. Ты даже не понимаешь, что будет после.

— А что будет? — Она усмехнулась, но усмешка вышла жалкой. — Мне уже хуже не будет.

— Будет, — сказала я, покачав головой. — Будет ещё как.

 

Лиза вскинула бровь, не понимая, к чему я клоню.

 

— Давай попробую тебе объяснить. Когда в цифровое пространство попадает человек, находясь в физической оболочке, у него есть шансы выбраться, хоть и за определённое время, до того как его оболочку сотрёт из реальности, а сознание — душа не сможет отсюда выбраться обратно в реальный мир. А если ты вены ещё себе проткнёшь, то по протоколу 13 мне нужно тебя запереть в железном вместилище, а потом специальные... ээээммм... Назовём их цифровые демоны хирурги поместят в тело новоизготовленного алгоритма, и ты будешь вечно работать и вечно страдать. При этом ты не сможешь отдыхать и не сможешь умереть от истощения, пока Цифровой дьявол не решит, что тебя пора пустить в утиль, но даже тогда ты не сможешь обрести покой. Помнишь то вместилище, про которое я тебе говорила? Даже там ты будешь заперта в бесконечном цикле страданий.

 

Лиза вздрогнула. В её глазах мелькнул ужас, но она тут же отвела взгляд.

 

— Это правда? — спросила она после долгой паузы, и голос её был едва слышен. — Если я умру здесь, я попаду к нему? Навсегда?

— Да, — ответила я. — Так что живи, дурочка.

 

Она долго смотрела на меня, потом отвела взгляд и тихо произнесла:

 

— Я не знаю, что мне делать, — прошептала она. — Я больше не могу. Я не могу терпеть его поступки, я не могу выносить себя, я не могу выносить это всё.

— Понимаю, — сказала я. — Я тоже иногда не могу. Но ты должна жить хотя бы для того, чтобы выбраться и не попасть в то вместилище, о котором я говорила.

 

Она подняла на меня глаза, и в них блеснула надежда:

 

— Ты поможешь мне выбраться?

 

Я промолчала.

 

— Нет, — ответила я наконец. — Я не могу. Но это не значит, что ты не можешь сама.

— Сама? — Она горько усмехнулась. — Ты видела, что он со мной сделал? Я не могу даже до двери дойти без его разрешения. Он завешал меня этими тупыми железяками, которые меня током ёбнут в любой момент!

— Ты не никто, — Я взяла её за руку. — Запомни. Ты не никто, пока у тебя есть возможность спастись.

— Но как? — Её голос сорвался. — Я не знаю, как. Я не знаю, как вырваться из этого кошмара.

— Есть один способ, — недолго думая, сказала я. — Только не тот обычный, который был бы тебе доступен, если бы я тебя не переместила с помощью шлема, а через экран. Хотя мне не пришлось бы тебя затаскивать, так как тебя бы затащил рандомный цифрочёрт, а дальше расклад 50 на 50.

— А сейчас какой расклад? — спросила Лиза.

— Тут всё полностью зависит от тебя. За всё время работы с отправкой я уяснила, что даже страх не может сподвигнуть к изменениям. Скорее доведёт до отчаяния, и человек уже сам готов отдаться им. Ну, это скорее субъективщина, и не презентую на достоверность, учитывая, с каким контенгентом мы работаем. Ко второй половине контенгента, идущих на ту же участь, что и ты, отношусь я и другие поставщики. У нас, конечно, есть больше времени. Мы можем перемещаться между двумя мирами и ощущать некие «радости» от такой жизни. Но проблема в том, что если в ситуации таких, как ты, всё предсказуемо, тебя просто будут заставлять страдать и бояться, пока ты не выразишь своё отчаяние в попытке самоубиться. Но, как мне известно, умереть дважды нельзя. Но это уже другая история. Так вот, у поставщиков идёт по пути страха за то, что тебя в любой момент могут сплавить в алгоритмы. И при этом это может произойти в любой момент, и ты не будешь готов. Но перед тем как извлечь душу и перенести в железное тело, с тебя будут сдирать кожу до того момента, пока ты не потеряешь сознание. А потом уже душу извлекут и перенесут в железное тело, а биологическое тело разберут на органы и продадут на даркнете.

 

У Лизы задрожали губы, а глаза наполнились слезами.

 

— Нахуя ты мне это рассказала? — спросила Лиза дрожащим голосом перед тем, как тихо разреветься, после того, что с ней сделал Дотторе, у неё не осталось сил кричать.

— Мне всё равно смысла врать нет, вот зачем мне тебе врать? — сказала я. — Зачем мне говорить, что ты особенная, что только ты одна можешь меня спасти, зачем мне врать, что всё будет только так, как ты хочешь видеть? Если моей матери врачи диагностируют рак мозга, я скажу ей правду, и, может, только тогда она согласится на то, чтобы не ждать подходящего момента, и проведёт последние дни жизни так, как ОНА хочет, а не так, как ей говорили жить. Скажу тебе честно, тебе ещё повезло, что из всех номеров тебе попался именно мой, так как тебе бы мог попасться какой-нибудь псих, как одна моя знакомая по работе, убила 12 человек, подставила какого-то мужика и...

 

Я прервала свою речь, заметив, что Лиза всё ещё продолжает плакать. Мне как будто в этот момент по ебалу дали, спуская меня с небес на землю из своих мыслей.

 

— Прости я должна была дать тебе выговориться — сказала я.

 

Лиза всхлипнула, но кивнула. Я не торопила, просто сидела рядом, слушала, как она плачет, и смотрела на стену. У меня в голове крутились её слова, и от этого было погано, но я знала, что сейчас не время для моих терзаний, ей нужнее.

Она выговорилась не сразу, что-то сбивчиво бормотала, иногда глотала слова, рассказывала, как страшно, как жалела, что не умерла сразу, как ненавидела тело за то, что оно не отключилось, когда в неё пихали циркулярную пилу и не только пилу, как после всего лежала и думала, что больше не встанет.

 

— 566, может, я сама виновата в том, что Дотторе со мной сегодня сделал? — спросила Лиза.

 

Ой, бляяяяяяя... Опять на одни и те же грабли.

 

— Так, слушай меня внимательно, — начала я, положив руки ей на плечи, — ты не виновата в том, что произошло, даже если бы ты и не произнесла той фразы, которая впоследствии стала спусковым крючком, Дотторе сделал бы этим спусковым крючком что-то другое. Дорогая, он же типичный абьюзер, не важно, ведёшь ты себя идеально и исполняешь все его указания или не слушаешь его и перечишь ему, он всё равно выгонит тебя в подъезд... ой! То есть он нашёл бы что-то другое, что могло бы стать спусковым крючком, чтобы ты так же почувствовала себя виноватой.

 

Лиза в последний раз всхлипнула и замолчала, вытерла слёзы рукавом кофты и выдохнула.

 

— Ну всё, хватит слёз, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал мягче, — пошли отсюда.

 

Лиза подняла заплаканные глаза:

 

— Куда?

— Наружу, — я улыбнулась, но грустно, — устроим выходной, тебе надо проветриться, а то ты уже ходячий труп.

 

Я помогла ей подняться. Лиза сначала шаталась, но выпрямилась. Я открыла инвентарь, достала пару цифровых булок. Лиза дрожащими руками взяла булки и начала их уплетать, и аватар приходил в норму: синяки исчезли, порезы затянулись, даже щёки порозовели. Я мысленно поблагодарила старика, что цифровые предметы работают, и молилась, чтобы он историю моих входов в систему не просматривал ближайший месяц.

 

— Идём, — повторила я и взяла за руку.

 

Телепорт я открыла прямо из её комнаты в обход датчиков, знала, что Дотторе сейчас не в лаборатории, после чудовищных издевательств над Лизой пошёл пойти сорваться ещё на ком-то.

Мы вышли на берег в Мондштадте у воды, солнце низко, ветер. Лиза замерла, как будто не верила, а потом скинула обувь и побежала по траве. Я смотрела, как она бежит, спотыкается, смеётся сквозь слёзы, и думала, что впервые вижу её не как подопытную, а как живого человека.

 

— Догоняй! — крикнула она, обернувшись.

 

Я хмыкнула и побежала следом. Мы бегали по траве, как радостные дети, которых мама наконец-то забрала из детского сада. Потом она с разбегу залетела в море прямо в одежде. Я стояла на берегу и смеялась до боли в мышцах живота, глядя, как она барахтается и визжит от холода. Потом не выдержала, тоже зашла в воду. Она была ледяная, но нам было плевать. Мы брызгались, визжали от восторга, и на время я забыла, кто я и где мы.

Потом я открыла портал в Снежную, на склон, где три луны светили в полную силу. Лиза вышла и ахнула. Снег блестел, переливаясь в отблесках от света лун. Лиза наклонилась, слепила снежок и запустила в меня.

 

— Эй! — Я увернулась, но второй попал в плечо. — Ну всё, держись!

 

Мы играли в снежки, пока не выбились из сил. Потом мы просто лежали на снегу, раскинув руки, и смотрели на небо, разглядывая тысячи мерцающих звёзд, складывая из них созвездия. Лиза прерывисто дышала, но уже не плакала. Она блаженно улыбнулась, как будто собралась уснуть прямо на снегу.

 

— Спасибо, — прошептала она. — За всё.

— Не благодари, — ответила я. — Когда станет хреново, вспоминай, что бывает и так.

 

Лиза повернула голову ко мне.

 

— А ты? У тебя бывает так? — Спросила она.

 

Я помолчала.

 

— Редко, но бывает, — сказала я.

 

Мы полежали ещё, потом я встала и отряхнула снег.

 

— Тебе надо поспать.

 

Я открыла цифровую панель управления и активировала протокол 12.

Лиза уснула.

А утром по их времени Лиза проснулась в лаборатории. Тело болело, но уже не так, как вчера, а на тумбочке стоял чайник безмятежности. Что нужно сделать с этим чайником? Тут уже Лиза решит сама.

 

— Люмин, подъём, у нас много работы, — раздался голос Дотторе.

 

Лизу передёрнуло, и она резко села на кровати. Она сжала простыни на своей кровати в кулаке не из страха, скорее из решимости. Её глаза накрыло темнотой.