Хоть ядовито, но так сладко на языке (гет)

— Ты сделала то, что обещала? — проскрежетал Старик.

 

Связь снова барахлила. За окном хлестал дождь, и помехи пожирали звук и без того нечёткое изображение. В белых вспышках и чёрных помехах на экране проступал лишь костлявый, неестественно длинный силуэт, а голос пробивался сквозь шум — как будто кто-то скрёб железом по стеклу. Старые телевизионные антенны на его голове подрагивали, ловя мой сигнал. А может, и мои мысли заодно.

 

— Да, — ответила я, стараясь не смотреть на его едва заметные выпуклые, как у мухи, глаза. — Всё готово.

— Сколько времени до прибытия испытуемого?

 

Я покосилась на часы в углу монитора.

 

— Пятнадцать минут, — ответила я. — Она не опоздает, такие, как она, никогда не опаздывают.

 

Старик удовлетворённо склонил голову набок. Этот жест, слишком плавный для человека, каждый раз напоминал мне, с кем я имею дело. Экран залился белоснежным сиянием, и из него, прямо в мою комнату, выдвинулась неестественно длинная рука, обтянутая человеческой кожей. В трёх гигантских пальцах был зажат VR-шлем — чёрный, матовый, с контактами, от которых слабо тянуло озоном, а над контактами красовался товарный знак «New reality». Новая модель, судя по всему. Походу, этот семидесятидвухлетний кусок металла решил начать масштабно продавать эти шлемы, если моя задумка удастся. Повышение до младшего админа, доступ к центральному складу, он-то мне и нужен.

 

Я осторожно, стараясь не коснуться его плоти, приняла шлем. Холод металла обжёг ладони.

 

— Как только она туда переместится, вы передадите мне контроль над базой данных MiHoYo. Мы это уже обсуждали, — сказала я. — Мне нужен доступ к их серверам. Это часть нашей сделки.

— На этот раз взрывоопасный балет будет?

 

Я сжала зубами щёку изнутри, чувствуя, как по спине пробегает искра раздражения. Прошлый «прокол» до сих пор аукался мне нервным тиком в левом глазу. Один нестабильный испытуемый, одна незапланированная эмпатическая волна — и целый кластер данных пришлось перезагружать. Поставщица №439, с которой мы тогда работали, до сих пор не вернулась с «перевоспитания».

 

— Не будет, — процедила я.

— Контроль, 566. Контроль — это всё. — Его огромный рот, чёрный провал с редкими иглами-зубами, слегка изогнулся. — Жду отчёт.

 

Экран погас. Я выдохнула. Сделала глоток чая и села ждать.

Она пришла ровно через десять минут. Пальцы с идеальным маникюром нетерпеливо забарабанили в дверь. Я бросила взгляд на экран видеозвонка: на пороге стояла девушка лет двадцати, худощавая, с лихорадочным блеском в глазах, уткнувшаяся в телефон. На экране мелькал её «любимый» — высокий, бледный, в безумном сюртуке, с маской, закрывающей пол-лица. Дотторе. Её «идеальный возлюбленный» из игры, который и не подозревал о её существовании.

Я открыла дверь, натянув на лицо приветливую маску:

 

— Добро пожаловать в мою хату. Проходи.

— Ага, ага, конечно… — пробормотала она, переступая порог и не отрываясь от экрана. Её пальцы быстро бегали по экрану. Она даже не взглянула на меня. Идеально.

 

Пока я вела её по коридору, в моей голове крутилась одна и та же фраза из досье: «Объект: женщина, 20 лет. Цель: необратимое погружение в персональную симуляцию к объекту одержимости. Причина: отвергнута в реальном мире, ищет утешения в цифровом. Статус: доброволец».

Добровольцы — самый лёгкий материал. Ломаются быстро, сопротивляются редко. С ними почти не бывает проблем, в отличие от случайных игроков, которых система ловит сама.

Я усадила её в кресло напротив своего компьютера. VR-шлем лежал наготове, но пока она об этом не знала.

 

— Итак, — начала я, откидываясь на спинку стула. — Давай продолжим беседу раз в прошлый раз нам не удалось её даже начать. Почему вы хотите сбежать в ту игру? Окончательно и навсегда, я правильно понимаю?

 

Она наконец оторвалась от телефона. На её лице мелькнула вспышка гнева — защитная реакция, знакомая мне до боли. Я видела её сотни раз.

 

— Что? — она посмотрела на меня как на дуру. — Разве вы не понимаете, что такое любовь?!

— Любовь?

 

Я позволила себе усмешку — в меру тёплую, в меру понимающую. Нельзя спугнуть раньше времени. Но внутри уже поднималась знакомая горечь.

 

— Дай угадаю, — сказала я, скрестив пальцы. — Вы любите какого-нибудь истеричку? Абьюзера? Психа? Того, кто в реальном мире даже не посмотрел бы в вашу сторону, а в игре его прописали ровно настолько харизматичным, чтобы у вас подкосились колени и вы ссали кипятком? Это Дотторе, верно?

 

Она вздрогнула, и я усмехнулась — попала в точку. Я гений блять! Гений!

 

— Не смейте! — её голос сорвался на фальцет. — Вы ничего не знаете! Вы просто… Вы просто не понимаете!

— Напомните мне, как вас зовут? — Попросила я.

— Лиза, — прорычала Лиза. — Меня зовут Лиза!

— Послушай, Лиза, — сказала я. — Да, я не понимаю, потому что я смотрю на это с другой стороны. Хочешь знать, как всё устроено на самом деле? Не в рекламных описаниях, не в розовых фантазиях, а в реальности. В той реальности, куда ты так рвёшься.

 

Я подалась вперёд, и что-то в моём лице заставило её замолчать.

 

— То, что ты называешь «любовью», — это наживка. Красивая картинка, которую тебе подсунули, чтобы ты добровольно залезла в мясорубку. Там нет никакого Дотторе, который будет держать тебя за руку и шептать нежности. Там строка кода, обученная имитировать его поведение. А за строкой кода — голод. Система, которая питается твоим страхом, твоим отчаянием, твоей психической энергией. Ты станешь не возлюбленной, а кормом, а потом рабом системы, 24 на 7 пахая без продыху ради того, чтобы кто-то смог найти пару артов с твоим любименьким Дотториком.

 

Я видела, как лицо Лизы меняется: непонимание, страх, злость. Она не хотела слышать.

 

— Вы врёте! — крикнула она. — Вы просто завидуете! Потому что вы никого не любили! Вы завидуете, что я смогу быть с ним, а вы — нет! Вы бессовестная блядь и предатель рода людского!

 

Она вскочила с места. Я медленно поднялась следом.

 

— Ты не первая, кто мне это говорит, — тихо произнесла я. — И не последняя. Но поверь: я говорю это не из зависти. Я говорю это, потому что я — одна из тех, кто отправляет вас туда. Я Поставщик. Я знаю, что происходит с душами после погружения. Я видела клетки под текстурами. И я говорю тебе: оно того не стоит.

— Заткнись! — Глаза девушки наполнились слезами. — Я лучше сдохну там, чем проживу здесь ещё один день! Я согласна на всё! Мне плевать, что вы там видели! Это мой выбор!

— Выбор, о котором ты будешь жалеть вечно. В прямом смысле слова «вечно».

 

Она замахнулась. Звонкая пощёчина обожгла мою левую щёку. Голова дёрнулась в сторону, и на мгновение перед глазами всё поплыло. Я не стала уворачиваться.

Я медленно выпрямилась и посмотрела на неё.

Я перестала улыбаться.

С лица сошла вся притворная теплота. Мышцы расслабились, и на их место легло то самое выражение, которое я так долго скрывала. Хищный оскал сам собой проступил на моём лице. Гостья отшатнулась, побледнев до цвета сырой извёстки.

 

— Ну что ж, — произнесла я, и мой голос стал ниже, глубже, с лёгким металлическим эхом. — Я пыталась. Но ты сделала свой выбор.

 

Я протянула руку к столу и взяла VR-шлем. Его чёрная матовая поверхность отливала красным в свете монитора. Контакты тихо зажужжали, активируясь.

 

— Садись в кресло. Или я помогу тебе сесть.

 

Лиза попыталась сделать шаг назад, но ноги подкосились. То ли от страха, то ли от гипнотического воздействия — я не проверяла. Она рухнула обратно в кресло, дрожа всем телом.

 

— Пожалуйста… — прошептала она. — Я передумала…

— Слишком поздно, — ответила я, надевая шлем на её голову и фиксируя ремешок. — Пятнадцать минут на раздумья истекли. Ты ударила не человека. Ты ударила Поставщика №566. А у нас, у поставщиков, есть протокол. Если ресурс сам просится в переработку — мы его не удерживаем. Мы его отправляем.

— Нет! Я не хочу! Вы же говорили, что это ужасно! Что это ловушка! — Она забилась в истерике, пытаясь сорвать шлем, но её пальцы уже не слушались. Система калибровала нейронные связи, блокируя двигательные функции одну за другой.

— Я говорила, — кивнула я, склоняясь к самому её уху. — А ты не слушала. Ты сказала: «Я согласна на всё». Система зафиксировала твоё согласие. И я, как законный оператор, имею право его исполнить. Добро пожаловать в ад, дорогая. Желаю тебе не сдохнуть слишком быстро. Хотя с Дотторе… боюсь, он сломает тебя раньше, чем ты успеешь понять, что никакой любви там нет. Впрочем, какая теперь разница?

 

Мой оскал сменился печалью. Я понимаю, почему такие, как она, тянутся к таким, как Дотторе, но я ничего не смогу с этим сделать. Всё, что я смогу сделать позже, это понять, простить и забрать то, что мне нужно, чтобы она обрела покой.

 

Я повернула рычажок на шлеме. Её крик оборвался, не успев превратиться в полноценный вопль. Тело обмякло. На мониторе забегали строки кода.

 

На экране вспыхнула надпись:

 

*Welcome to hell. I hope you don't die quickly…*

 

Я стянула шлем с её неподвижного тела, бросила его на стол и потёрла горящую щёку. След от пощёчины всё ещё саднил. Интересно, сколько она продержится? День? Час? Или он вскроет её сознание в первые же минуты, как вскрывал всех предыдущих «возлюбленных»?

Из динамиков монитора донёсся голос Старика — без помех, кристально чистый, как звук бьющегося стекла:

 

— Поставщик №566, доклад.

 

Я выпрямилась, снова вернув лицу спокойное, почти нейтральное выражение. Только где-то в глубине груди всё ещё ворочалось что-то тошнотворное.

 

— Отправка завершена. Испытуемый доставлен в кластер. Контроль над базой данных MiHoYo — мой. Условия контракта выполнены.

— Хорошо. А теперь приступай к работе.

 

Я взглянула на обмякшее тело в кресле. Дышит. Сердце бьётся. Физическая оболочка будет жить ещё долго — пока её разум будет гореть в цифровом аду, который она сама выбрала.

 

— Принято, — сказала я.

 

Экран мигнул, загружая сознание той дурочки в игру. Я осталась сидеть в своей комнате, разглядывая след от пощёчины в отражении чёрного шлема, и думала о том, что когда-нибудь и меня вызовут на ковёр к Старику за «излишнее сочувствие».

Когда-нибудь. Но не сегодня, но тело потом надо будет отдать на сохранение Старику, а то куда я в своей небольшой квартирке смогу спрятать тело?! Я же не одна, в конце концов, здесь живу!

— Все три луны в одном месте, пора провести последний эксперимент…

 

Вот что случается с теми, кто противостоит самой Царице… Даже в тронном зале она продолжала плести интриги…

Доктор парил высоко над землёй, подобный божеству. Благодаря своему необъяснимому интеллекту он сумел вырвать у Колумбины оба Лунных Костных Очага, на мгновение заморозив время и застав врасплох Паймон, Путешественника и Лауму. Лишённые возможности действовать, они едва не уложили Колумбину на смертное ложе; её аура, потерянная ещё в день ухода из Фатуи, окончательно померкла. Доктор пресытился опытами над детьми, но богиня Луны? Это — прекрасный материал для новых исследований. Однако его злодеяние не успело стать триумфом: коса Арлекино и кулак Пулонии отшвырнули его от Колумбины. О, отлично, Предвестники здесь…

 

— Ребята… — задыхаясь и кашляя внутри технологичной тюрьмы, в которую её заточил Дотторе, Колумбина чувствовала, как силы утекают с каждой секундой.

— Доктор! Остановитесь немедленно! Вы понимаете, какие чудовищные последствия это будет иметь — и для вас, и для всех нас?! — выкрикнула Сандроне с ледяной ненавистью, приземляясь рядом с Пулонией.

— Дотторе, освободи Колумбину сейчас же. Лунные Костные Очаги не должны контролироваться никем другим. Это слишком опасно даже для тебя… — Арлекино направила на него косу, сотканную Багровой Луной, и начала трансформацию. Из её спины выросли паучьи лапы, а её упругая грудь предстаёт перед миром в форме... Заблуждения?

 

Не знаю, как называется этот стиль дизайна Арлекины. Я же не виновата, что мне выдаёт настолько кривой перевод!

Обменявшись лишь одним взглядом с Сандроне, две женщины бросились на чёртова козла Дотторе. Арлекино метнула косы, и сила Багровой Луны устремилась к Доктору, но он отразил атаку Радужной Луной, почти не уступавшей в мощи. В тот же миг Пулония обрушила на него град ударов. Сандроне, чья аура источала почти такую же лекс-люторовскую ненависть, координировала Пулонию, выстраивая хитроумные стратегии вместе с Арлекино. Но сам козёл не был лёгкой добычей. Доктор выкачивал из Колумбины всё больше энергии; Вечная Луна и Радужная Луна обрушили на противниц лунные лучи и разрушительные атаки. В воздухе разверзлись его ящики с инструментами, мгновенно перестроившиеся в арсенал: дроны, щупальца-манипуляторы, излучатели — всё это открыло шквальный огонь.

Однако Арлекино и Сандроне не собирались сдаваться. Им нужно было выстоять и спасти свою подругу, Колумбину, из лап этого хищного ублюдка.

Пока три Предвестницы Фатуи вели бой, Лаума медленно собирала остатки сил, переключаясь между человеческой формой и формой кентавра, чтобы пробиться к Колумбине. Та уже не могла остановить кашель и задыхалась от потери энергии…

 

— Колумбина, пожалуйста… Держись… — шептала Лаума, отчаянно молясь о лучшем исходе. Её рога мерцали всё слабее, вторя предсмертному состоянию богини Луны.

— Отлично, ещё и третья сторона… — вздохнул Дотторе, прищёлкнув языком. — Впрочем, это неважно. Первозданная сила Тейвата никогда не принадлежала небесному трону… Она моя. И всё же я сознаю, что не совсем непобедим в этой битве. Если хочешь присоединиться — давай, конечно…

 

Люмин в гневе и отвращении сжала меч до боли в пальцах. С криком ярости она ринулась на Дотторе, намереваясь снести голову с его плеч, чтобы больше никогда не видеть этой раздражающей ухмылки. Но внезапно адская боль пронзила её голову, и она рухнула на землю.

Арлекино, Сандроне и остальные замерли, в ужасе глядя на Люмин. Её лицо исказилось в агонии, она кричала так громко, что голос, казалось, вот-вот охрипнет. Перед глазами всё плыло, тело покрылось горячей испариной, кости ломило невыносимо — словно их ломали изнутри. В конце концов Люмин побледнела как снег, движения прекратились, а сердце остановилось.

Дотторе застыл в недоумении. Как он убил её? Если бы он хотел, он бы сделал это, но такого намерения не было. Может, это и вовсе не его рук дело?

 

— Что ты с ней сделал?! — выкрикнула Арлекино, но ответа не получила.

 

Внезапно Люмин издала крик — и встала. Слегка пошатываясь, она пыталась удержаться на ногах. Мгновением раньше её глаза сияли золотом, но теперь они сменили цвет на изумрудный. Она принялась разглядывать свои руки, ноги, волосы — так, будто это было не её тело. На лице появилась коварная улыбка.

Все в шоке уставились на Путешественницу.

 

— С тобой всё в порядке? — встревоженно спросила Лаума.

 

Люмин медленно повернула голову в её сторону.

 

— Да, я никогда не чувствовала себя настолько хорошо! — ответила она, и голос прозвучал одновременно и как её собственный, и как чей-то чужой.

 

Она осторожно зашагала к Дотторе.

 

— Дотторушка… — ласково протянула Люмин. — Дотторе, я согласна присоединиться к тебе.

 

Доктор на миг опешил, но его губы уже растягивались в самодовольной усмешке. Однако именно это секундное замешательство стало роковым. Пока внимание Дотторе было отвлечено новой Люмин, Лаума в отчаянном рывке достигла технологичной тюрьмы и разорвала силовые оковы. Измученная, но свободная Колумбина с хриплым воплем вырвалась наружу. Её оставшаяся энергия вспыхнула ослепительной вспышкой — первозданная лунная ярость обрушилась на Доктора, сбивая его с высоты. Арлекино и Сандроне немедленно воспользовались моментом: коса Багровой Луны рассадила плечо, Пулония впечатала его тело в каменный пол, а ожившие дроны из арсенала были смяты лунными лучами.

Дотторе, почти поверженный, лежал навзничь, истекая тёмной кровью, его самоуверенность рассыпалась в прах. Колумбина, шатаясь, шагнула к нему, чтобы нанести последний удар. Союзники окружали его — бежать было некуда.

И тогда Люмин — точнее, та, что заняла её тело, — бросилась вперёд. В ней вскипело то самое чувство, ради которого она когда-то подписалась на добровольное погружение: слепая, всепоглощающая, болезненная любовь к этому чудовищу. Слияние её души с искрой Путешественницы вызвало резонанс: изумрудные глаза полыхнули, а вокруг задрожал воздух. В последний момент, когда остриё косы Арлекино уже устремилось к шее Доктора, Люмин вскинула руку. Пространство перед ней лопнуло, развернувшись мерцающим порталом — древним звёздным путём, которым некогда ходили она и её брат.

 

— Только попробуйте! — закричала она двумя голосами сразу, и звёздная дымка поглотила её вместе с Дотторе.

 

Портал схлопнулся с оглушительным хлопком, оставив Предвестниц и Лауму стоять среди руин. Тело Доктора и Путешественницы исчезли, рана на реальности затянулась. Лишь лёгкий запах озона и эхо того двойного крика напоминало: это была не просто Люмин. И теперь она сама станет либо щитом, либо погибелью для того, кого сочла своей единственной любовью.

Вышли они из портала в полумрак лаборатории. Люмин — а точнее, та, что поселилась в её теле, — рухнула на колени, всё ещё прижимая к себе истекающего тёмной кровью Доктора. Звёздный переход отнял последние силы, голова кружилась, но изумрудные глаза сияли лихорадочным восторгом: она спасла его. Своего Дотторе.

Лаборатория встретила запахом антисептиков, озона и чего-то гнилостно-сладкого — вечный аромат рабочих залов Предвестника. Тусклые кристаллы освещения дрожали, выхватывая из мрака горы инструментов, стопки записных табличек и силуэты резервуаров с мутными жидкостями. Дотторе, привалившись спиной к холодной стене, зашёлся хриплым кашлем. Сквозь разодранный сюртук виднелась рваная рана от косы Арлекино, но его губы уже кривились в знакомой усмешке, от которой у новой хозяйки тела подкашивались колени.

 

— Какая неожиданная… трогательная забота, — сказал Дотторе. — Только вчера ты пыталась снести мне голову с плеч, а сегодня тащишь в свою уютную норку.

 

Она вздрогнула, но не от испуга — от близости. Его дыхание, тяжёлое и горячее, коснулось её виска. Лиза внутри этого тела замерла от счастья, почти забыв, что маска наполовину скрывает его лицо. Какая разница? Это он. Её Дотторе. Живой, настоящий.

 

— Я… Я не знаю, что случилось, — прошептала она, опуская взгляд. — Но когда ты был в опасности, я будто проснулась. Я не могла позволить им убить тебя.

— Не могла позволить? — Доктор чуть склонил голову к плечу, разглядывая её с новым, почти коллекционным интересом. Он протянул руку и осторожно, едва касаясь, заправил выбившуюся прядь золотистых волос ей за ухо. Жест вышел до омерзения нежным, почти настоящим. — Значит, моя милая Путешественница решила сменить сторону? После всего, что было? Или, быть может, в тебе проснулось что-то, о чём ты сама не подозреваешь?

 

Люмин, теперь это имя казалось чужим, но она не смела поправить, залилась краской. Его прикосновение обожгло кожу, словно электрический импульс. Она не понимала, что он манипулирует ею столь же естественно, как дышит. А если бы и понимала, не поверила бы. Слишком сладко.

 

— Я просто… Я хочу быть с тобой, Дотторе, — выдохнула она, решившись поднять на него глаза. В изумрудной глубине горело обожание, абсолютно инородное для той, кто раньше сжимала меч с криком ярости. — Я всегда этого хотела. Просто не знала как.

 

Доктор тихо рассмеялся. Смех вышел бархатным, но с лёгкой примесью стали, словно кто-то водил лезвием по хрусталю. Он чуть подался вперёд, превозмогая боль, и кончиками пальцев очертил линию её скулы, спускаясь к подбородку.

 

— Какое очаровательное признание, — промурлыкал он. — И очень… своевременное. Признаться, я всегда считал тебя досадной помехой, милый мой враг. Но в этой новой версии ты определённо мне нравишься больше. — Он приподнял её лицо, заставляя не отводить взгляд. — Ответь мне, моя дорогая, откуда вдруг такая перемена? Что щёлкнуло в этой маленькой упрямой голове?

 

Лиза затрепетала. Ей хотелось закричать:

 

— Я не она, я Лиза, я прошла через ад ради тебя!

 

Но в груди что-то сдавило, сработала защита системы, и слова застряли где-то на полпути. Вместо этого она проговорила срывающимся шёпотом:

 

— Я увидела смерть… Свою смерть. И поняла, что за миг до неё думаю только о тебе. Что я не могу представить вечность без тебя. Ты прав, щёлкнуло.

— Надо же, — Дотторе наклонился ещё ближе, так что их лица разделяли сантиметры. За стеклом маски его глаза — пронзительные, алые, холодные — изучали её, как редкий образец. — Вечность без меня? Звучит так, будто ты готова заключить со мной совсем иной союз. Подумать только, Путешественница, покорившая стихии, павшая передо мной на колени не в мольбе о пощаде, а в любви. Какая ирония.

 

Он произнёс «любовь» так, как будто пробовал новое химическое соединение на язык. И всё же интонация вышла настолько интимной, что у Лизы подогнулись колени — в прямом смысле. Она осела на пол, но Дотторе подхватил её, несмотря на рану. Его ладонь легла ей на талию, притягивая ближе, а вторая рука скользнула по плечу.

 

— Осторожнее, моя дорогая, — шепнул он ей на ухо. — Ты же не хочешь повредить своё новое тело ещё до того, как мы с ним как следует познакомимся? — В его голосе проскользнула озорная, почти мальчишеская нотка. — Я ведь учёный, мне необходимо исследовать каждую деталь… особенно те, о которых ты сама не догадываешься.

 

Это был флирт — искусный, точно сплетённая паутина. И Лиза с радостью в неё шагнула.

 

— Исследуй, — выдохнула она, и её пальцы робко коснулись его груди, сюртука, пропитанного кровью. — Я вся твоя.

 

Дотторе усмехнулся. Какая удобная, какая послушная игрушка вдруг упала в его руки. Он понимал: это не та Люмин, которую он знал. Сознание подменено, переплавлено, перезаписано — пока неясно, чьим именно вмешательством, но результат налицо. Превосходный результат. Тело Путешественницы, способное ходить по мирам, и разум, преданный ему до самоуничтожения. О лучшем экспериментальном материале нельзя было и мечтать.

Но он не торопился раскрывать догадку. Наоборот, сцену следовало сыграть до конца.

 

— Я ценю такую преданность, — произнёс он, прикасаясь губами к её виску в лёгком, как дуновение, поцелуе. — Но ты знаешь, я не из тех, кто просто принимает дары. За каждый подарок я плачу… или требую плату. Скажи, моя милая, что ты хочешь взамен за своё чудесное спасение? — Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза, и добавил с ласковой вкрадчивостью: — Может быть, желание, которое ты боялась произнести даже шёпотом?

 

Лиза замерла. В горле пересохло. Желание? Да единственное её желание уже исполнялось — стоять рядом с ним, вдыхать его запах, видеть, как он улыбается ей одной. Но Дотторе ждал ответа.

 

— Я хочу… остаться с тобой навсегда, — пролепетала она. — Помогать тебе всем, чем потребуется. Я хочу стать частью твоих исследований.

 

Доктор удовлетворённо кивнул, пряча в усмешке холодный блеск.

 

— Прекрасно. Значит, договор заключён. — Он взял её руку и поднёс к своей маске, имитируя поцелуй сквозь разделявшее их стекло. — С этой минуты ты — моя ассистентка. И моя личная… загадка. Обещаю, я буду разгадывать тебя с максимальной нежностью. По крайней мере, поначалу.

 

Она засмеялась лёгким, счастливым смехом, который казался чужим в мрачных стенах лаборатории. А он уже просчитывал, как использовать силу её порталов для повторного захвата Лунных Очагов, или, может, даже чего-то получше. И как поставить блок на её сознание, если настоящая Люмин вдруг решит проснуться.

Но пока он играл роль пылкого любовника, позволяя девочке кутаться в иллюзию романтики. В конце концов, самые сломленные души дают самый стабильный результат. И Старик с Авророй прекрасно это знали.

А Лиза, чья душа дрожала от эйфории, не замечала, что кокетливые слова Доктора всего лишь лезвия, ласково обёрнутые бархатом. И что «навсегда» в устах такого создания, как Дотторе, длится ровно до тех пор, пока подопытный объект не превратится в бесполезную оболочку.

Но это будет потом. А сегодня он снова коснулся её щеки и сказал:

 

— Отдохни, моя дорогая. Завтра я покажу тебе, что значит работать вместе. А пока…

 

Он щёлкнул пальцами здоровой руки, и из ниши выдвинулась кушетка, застеленная относительно чистым пледом.

 

— Позволь мне залечить раны. Не хочу, чтобы ты видела меня слабым. В конце концов, я должен произвести на новую союзницу самое благоприятное впечатление.

 

В его голосе промелькнула та самая самовлюблённая нотка, которую Лиза так любила в игре. Она улыбнулась и кивнула, устраиваясь на кушетке, всё ещё храня в памяти тепло его губ.

А Дотторе, хромая, направился к столу с препаратами, мысленно внося в рабочий план новый пункт.

Ночь в лаборатории обещала быть интересной.

Утро, если в подземной лаборатории вообще можно было отличить утро от ночи, началось с аромата свежезаваренного чая и лёгкого, почти невесомого прикосновения к плечу. Лиза распахнула глаза и увидела Доктора. Он стоял над кушеткой, уже переодетый в свежий сюртук, и держал в руке миниатюрную чашку из тонкого фарфора, до смешного изящную в его затянутых в перчатку пальцах. Рана, полученная вчера, казалась лишь смутным воспоминанием: кто знает, какие препараты он ввёл себе за ночь, но двигался Доктор с прежней кошачьей плавностью.

 

— Я велел, чтобы тебя не тревожили до полудня. Ты бы продрыхла до вечера, но чай стынет.

 

Она села, принимая чашку. Пальцы дрогнули — то ли от утренней прохлады, то ли от его близости. Да от его близости, конечно же! Чай пах мятой и чем-то сладким, карамельным. Настоящий, не иллюзия. Не сон. Она правда здесь, с ним.

 

— Ты… ты заботился обо мне? — спросила она, и голос прозвучал так наивно, что Дотторе едва сдержал довольную улыбку.

— Разумеется, — он опустился на край кушетки, и матрас чуть прогнулся под его весом. — Ты теперь мой самый ценный союзник. Было бы непростительной глупостью не позаботиться о твоём комфорте. К тому же…

 

Он взял паузу. Кончики его пальцев пробежались по её предплечью, едва касаясь, оставляя за собой дорожку мурашек. Лиза забыла, как дышать.

 

— Ты ведь не просто союзник, верно? Ты сама говорила, что хочешь быть чем-то бо́льшим.

 

Лиза замерла, стиснув чашку обеими руками. Сердце забилось где-то в горле, гулко и часто, как сумасшедшее. Вот оно. Он запомнил её слова. Он воспринял их всерьёз. Не посмеялся, не отмахнулся — запомнил.

 

— Да, — выдохнула она, боясь, что голос сорвётся. — Чем-то гораздо бо́льшим.

— Тогда позволь мне кое-что уточнить, — Дотторе наклонился ближе, и его маска — вечная маска, скрывающая пол-лица, — теперь сияла в полумраке загадочными бликами. — Ты ведь уже не та Люмин, что носилась по Тейвату с мечом наперевес. Что-то изменилось в тебе в тот самый миг, когда ты упала замертво, а потом воскресла. Я чую перемену, и она… интригует.

 

Лиза почувствовала, как к горлу подкатывает правда о системе, о Поставщице, о том, что она вовсе не Люмин, а просто дура Лиза из реального мира, которая продала душу за любовь. Но что-то внутри сжалось до спазма: признание могло разрушить всё. Он смотрит на неё и видит Путешественницу. А если узнает, что внутри обычная девушка, которая даже в своём мире никому не была нужна? Что тогда? Отвращение? Насмешка?

 

— Я не она, — подумала Лиза. — Я для него бракованный материал.

 

Нет, нет, лучше молчать.

 

— Ты прав, я изменилась, — выдохнула она, ненавидя себя за трусость. — Но разве это важно, если я здесь, с тобой? Если я готова на всё ради тебя?

 

Доктор усмехнулся. Мягко, почти ласково, но за стёклами маски полыхнул хищный интерес — она не заметила, конечно. Она вообще мало что замечала, когда он так смотрел.

 

— Идеальный ответ, — произнёс он, принимая чашку из её ослабевших рук и отставляя в сторону. — Ты даже не представляешь, как приятно слышать такие речи от той, кто когда-то мечтала отсечь мне голову. Это называется «ирония судьбы»? Или «магия преображения»? Как по мне — гораздо романтичнее любой сказки.

 

Он взял её за руку крепко, но не грубо и помог подняться с кушетки. Движение вышло настолько галантным, что Лиза невольно улыбнулась, чувствуя себя героиней дурацкого любовного романа. И плевать. Пусть дурацкого. Лишь бы он держал её за руку.

 

— Идём, — сказал он, не выпуская её ладони. — Я хочу показать тебе кое-что особенное. Раз уж ты теперь часть моей работы, ты должна знать, над чем я тружусь.

 

Он повёл её вглубь лаборатории, мимо резервуаров с образцами, от которых пахло формалином и ещё чем-то тревожным, мимо голографических схем, на которых пульсировали три луны — Багровая, Радужная и Вечная. Лиза украдкой косилась на их сцепленные руки и чувствовала, как глупое, совершенно иррациональное счастье распирает грудь. Его пальцы были прохладными даже сквозь перчатку, но она готова была поклясться, что чувствует тепло. Чувствует. И пусть кто-нибудь попробует доказать обратное.

 

— Знаешь, — заговорил Дотторе, замедляя шаг у огромного витражного окна, за которым бурлила какая-то сиреневая жидкость, — большинство людей меня боятся. Они называют меня чудовищем, безумцем, исчадием академического ада. И они правы, безусловно. Но… — Он повернулся к ней и заглянул прямо в глаза, и в его взгляде мелькнуло что-то почти человеческое. Почти. — Ты не боишься. Ты пришла ко мне, когда я был на грани гибели. И смотришь на меня так, будто я — твой личный идеал. Это подкупает.

 

Его свободная рука легла ей на талию. Жест вышел неспешным, дающим время отстраниться, — но Лиза и не думала отстраняться. Она замерла, боясь спугнуть момент, боясь даже вдохнуть лишний раз. Его ладонь была там, где всего неделю назад она и мечтать не смела её представить. Талия. У неё. И у него. Вместе.

 

— Ты и есть мой идеал, — прошептала она, и это была чистая правда. Ни капли лжи. Ни грамма.

— Очаровательно, — Дотторе склонил голову, и его дыхание шевельнуло волоски у её виска. — Тогда скажи, моя дорогая, что ты знаешь о порталах? О тех вратах, которыми воспользовалась вчера. Это ведь твоя сила?

 

Вопрос был задан так вкрадчиво, так нежно, что походил на любовный шёпот, а не на допрос. Лиза, опьянённая его близостью, даже не заметила, как легко выложила всё, что у неё было.

 

— Да, наверное… Я просто захотела спасти тебя, представила место, где мы будем в безопасности, и портал открылся. Я… Я не до конца понимаю, как это работает. Но для тебя я готова научиться. Я научусь чему угодно. Серьёзно. Чему угодно.

 

Доктор кивнул, поглаживая большим пальцем тыльную сторону её ладони. Жест был почти рассеянным, но Лиза ощутила его как самую интимную ласку в своей жизни.

 

— Чудесно. Мы займёмся этим вместе. Ты и я. Представь, какие горизонты откроются, если мы сумеем управлять этой силой осознанно. — Он чуть приподнял её подбородок двумя пальцами, заставляя смотреть в глаза. — Ты подарила мне не только спасение. Ты подарила мне новую перспективу.

 

Их взгляды встретились. Изумрудный с алым. Лиза тонула в этих алых радужках, как дура, не замечая холодного, расчётливого пламени на дне. Она видела только отражение собственного обожания. И этого было достаточно.

 

— Ты даже не представляешь, — продолжил Дотторе тише, почти интимно, — как давно я искал того, кто не смотрит на меня с ужасом или отвращением. Коллеги презирают, враги ненавидят, союзники терпят из выгоды. А ты… ты сияешь, как маленькое солнце, стоит мне приблизиться. Это опьяняет, знаешь ли. Даже меня.

 

Его большой палец скользнул по её скуле, вытирая несуществующую слезинку. Лиза поняла, что действительно сияет: щёки горели, дыхание сбилось, на лице расцвела идиотская счастливая улыбка. И ей было плевать, как она выглядит со стороны.

 

— Я люблю тебя, — вырвалось у неё. Просто, без пафоса, как констатация факта. Как «небо голубое» или «вода мокрая». Само собой разумеющееся.

 

Дотторе замер на долю секунды — и рассмеялся. Но не холодным, скрежещущим смехом, а тихим, горловым, почти ласковым. Почти.

 

— Любишь? — переспросил он, смакуя слово, будто пробовал его на вкус. — Какое сильное заявление. Ты уверена, что оно не разобьёт тебе сердце?

— Пусть разбивает, — ответила Лиза с вызовом, хотя внутри всё дрожало. — Я всё равно твоя.

 

Он наклонился и сквозь маску легко прижался губами к её виску. Поцелуй-призрак, почти целомудренный, но Лиза ощутила его как разряд тока — от макушки до пяток.

 

— Запомни этот миг, — прошептал он ей на ухо. — Я обещаю: пока ты будешь мне полезна, я буду рядом. И даже больше… я буду твоим.

 

Слово «полезна» утонуло в волне эйфории, даже не достигнув сознания. Лиза порывисто обняла его, спрятав лицо на его груди, вдохнула запах сюртука: антисептик, озон, что-то металлическое, и прошептала что-то бессвязное. Кажется, «спасибо». Или «люблю». Или просто всхлипнула. Неважно. Важно, что он обнял в ответ.

А Дотторе мягко гладил её по волосам и смотрел поверх золотистой макушки на голограммы лун. Знала бы она, что его мысли были далеки от романтики. Но она не знала. И не хотела знать.

 

— У меня есть к тебе одна просьба, моя дорогая, — сказал Дотторе, всё ещё перебирая её волосы. — Сущий пустяк. Не могла бы ты попробовать открыть портал в то место, которое я укажу? Всего лишь тренировка. И, возможно, небольшой сюрприз для тебя.

 

Лиза подняла на него сияющие глаза. Сюрприз? Опять? После всего, что он уже для неё сделал?

 

— Всё, что захочешь, — выдохнула она. И это было чистой правдой. Абсолютно всё. Хоть в пропасть, хоть в жерло вулкана, хоть на тот свет. С ним — куда угодно.

— Вот и умница, — Дотторе улыбнулся, и улыбка вышла почти искренней. Почти. — Тогда начнём. Добро пожаловать в новую жизнь, моя бесценная Люмин.

 

И она, окрылённая, даже не заметила, что впервые в жизни ей нравится, когда её называют чужим именем. Чужим — но из его уст оно звучало как песня.

Он отпустил её руку и кивнул в сторону площадки со светящимися рунами — тренировочный полигон, судя по всему. Лиза послушно шагнула в круг, чувствуя его взгляд спиной. Изучающий, оценивающий — но она принимала его за восхищённый. Конечно. А каким ещё он мог быть?

Портал открылся с лёгкостью, удивившей её саму. Воздух дрогнул, разошёлся мерцающей воронкой, и оттуда пахнуло морозом, хвоей и чем-то ещё — чем-то диким и прекрасным. Лиза обернулась, ожидая похвалы, как собачонка, ждущая лакомства. И он не разочаровал.

 

— Превосходно. Даже лучше, чем я ожидал. — Он подошёл ближе и взял её за руку снова, на этот раз переплетая пальцы. По-настоящему. Как пара. — А теперь — обещанный сюрприз. Идём.

— Серьёзно? Для меня? — пробормотала Лиза, чувствуя, как сердце пускается в пляс.

 

Ей хотелось подождать, растянуть это приятное предвкушение, но любопытство пересилило. Как всегда.

 

— А какой сюрприз?

 

Дотторе улыбнулся одними губами, но в алых глазах плясали тёплые искры — или то была лишь иллюзия, рождённая её обожанием. Какая разница? Для неё они были настоящими.

 

— Если я скажу, это уже не будет сюрпризом, моя милая Люмин? — Он чуть склонил голову к плечу, и в этом жесте промелькнуло что-то мальчишеское, почти озорное. Человеческое. Живое. — Но обещаю, ты запомнишь этот вечер. Такие, как ты, заслуживают особенного. А я не привык размениваться на мелочи.

 

Он протянул ей руку — ладонью вверх, в приглашающем жесте. И Лиза вложила свою ладонь в его, чувствуя, как пальцы смыкаются вокруг — надёжно, крепко, по-хозяйски.

 

— Доверься мне.

 

Она доверилась. А что ей ещё оставалось?

Он повёл её сквозь анфиладу лабораторных помещений, и Лиза послушно шла за ним, стискивая его пальцы в своей вспотевшей ладони. В голове не укладывалось: он, тот самый Дотторе, безумный гений, Предвестник Фатуи, человек, который пугал её до дрожи, когда она играла в игру, хочет сделать ей сюрприз. Ей. Не Люмин. Ей, Лизе, которая сидела в своей квартире и рыдала над скриншотами в телефоне. Но он-то думает, что она Люмин. Пусть думает. Пока.

Они остановились у глухой стены, которую Дотторе коснулся ладонью. Камень дрогнул, рассыпавшись пикселями, и открыл проход в небольшую оранжерею. Или в то, что когда-то могло быть оранжереей, но теперь служило личной смотровой площадкой: прозрачный купол, а за ним ничего. Лишь серый туман, подсвеченный аварийными кристаллами.

 

— Сейчас, — сказал Дотторе, отпуская её руку (она тут же пожалела об этом) и подходя к пульту у стены. — Я покажу тебе кое-что, что редко видят даже мои коллеги по Фатуи. Это… моя маленькая слабость.

 

Он нажал несколько сенсоров, и купол ожил. Серый туман расступился, уступая место ослепительной белизне. Лиза ахнула. По-настоящему, вслух, как дура.

Перед ней раскинулся бескрайний снежный пейзаж. Острые скалы, одетые в ледяные кружева. Заснеженные ели, сгибающиеся под тяжестью белых шапок. Замёрзшее озеро, чья гладь напоминала гигантское зеркало, и в нём отражались звёзды. Где-то вдалеке курились паром горячие источники, а над всем этим великолепием плыли три луны: Багровая, Радужная и Вечная. Их свет смешивался, окрашивая снег в нежные пастельные тона. Это была Снежная, та самая Снежная, которую она видела только в тизере, когда мечтала, что когда-нибудь туда попадёт. Ну вот, попала.

 

— Здесь невероятно красиво… — выдохнула она, прижимая ладони к прозрачной поверхности купола, как ребёнок к витрине кондитерской.

— Согласен, — голос Дотторе раздался прямо у её уха. Он подошёл бесшумно, как хищник, и теперь стоял за спиной, почти касаясь грудью её лопаток. — Но самое красивое зрелище сегодня — не пейзаж.

 

Лиза замерла, чувствуя, как его дыхание холодит кожу на затылке. Сердце пропустило удар. Или два.

 

— Ты, — закончил он, и в этом единственном слове прозвучало столько интимности, что у неё подкосились ноги. Буквально. Пришлось опереться о купол.

— Дотторе…

— Подожди, — он взял её за плечи и мягко развернул к себе лицом. — Я ещё не закончил. Ты подарила мне свою преданность, моя дорогая Люмин. И я хочу подарить тебе кое-что взамен. Не просто слова. Слова — они ничего не стоят. Нечто материальное. Символ.

 

Его рука скользнула в складки сюртука и извлекла предмет, от которого в полумраке оранжереи отразился лунный свет. Металлический ошейник. Тонкий, изящный, из матово-чёрного металла с едва заметными рунами по ободу. Он выглядел почти как украшение — мрачное, готическое, странно притягательное. Лиза растерянно моргнула.

 

— Ошейник? — прошептала она, и голос дрогнул.

— Именно, — Дотторе шагнул ближе, и его голос упал до бархатного шёпота, того самого, от которого у неё всегда слабели колени. — В Снежной есть древний обычай: когда кто-то спасает жизнь другому, спаситель получает право на вечную связь. Ошейник — символ того, что ты теперь под моей защитой. Что ты — моя. И никто, даже сама Царица, не посмеет тебя тронуть.

 

Он поднял ошейник так, чтобы она могла рассмотреть его при свете лун. Руны мерцали, переливались, гипнотизировали.

 

— Разумеется, я не настаиваю, — продолжил он, и в голосе проскользнула едва уловимая нотка уязвимости. Фальшивая, конечно, но Лиза не разбиралась в фальши. — Если ты не готова… если считаешь, что это слишком… я пойму. Но знай: для меня это не просто ритуал. Это… личное.

 

Лиза смотрела на ошейник, и в голове дрались два голоса. Один тихий, слабый, почти задушенный эйфорией:

 

— Это странно. Ошейники надевают на рабов, на животных, на подопытных.

 

Второй, громогласный, ликующий, тот, что заглушал всё:

 

— Он хочет, чтобы я была его навсегда. Он сам это предложил. Сам!

— И потом, — услужливо подсказало воображение, — это же так романтично. Мрачный гений дарит своей возлюбленной ошейник в свете трёх лун. Если бы такое было в игре, все бы визжали от восторга. А это происходит со мной. В реальности. Моей реальности.

 

Она выбросила первый голос в мусорку. Оставила только второй.

 

— Я согласна, — выдохнула она, не давая себе времени передумать.

 

Дотторе улыбнулся — шире, чем обычно. Почти ласково. Почти по-настоящему.

 

— Умница.

 

Он обошёл её, и Лиза почувствовала, как холодный металл касается шеи. Застёжка щёлкнула тихо, но окончательно. Ошейник сел идеально: плотно, но не душил. Только теперь она ощутила, какой он тяжёлый. И как пульсирует в нём что-то живое, словно сердцебиение самого металла.

 

— Идеально, — прошептал Дотторе ей на ухо, поправляя ошейник кончиками пальцев. — Теперь ты под моей защитой. Куда бы ты ни пошла — я буду знать. Что бы тебе ни угрожало — я приду. Ты — часть моей коллекции, моя дорогая. Самая ценная её часть.

 

Он поцеловал её в висок — сквозь стекло маски, как обычно, — и Лиза прикрыла глаза, тая от счастья. Она не видела, как руны на ошейнике вспыхнули тусклым алым и погасли, записывая её биометрию. Не знала, что теперь он в любой момент может отследить её, парализовать, причинить боль одним движением мысли. Не понимала, что стала не возлюбленной, а образцом с дистанционным управлением.

Она просто стояла в куполе, залитая светом трёх лун, и чувствовала себя самой счастливой девушкой во всех мирах.

 

— Теперь ты официально моя, — сказал Дотторе, разворачивая её к себе и заглядывая в глаза. — И я обещаю: пока ты носишь этот ошейник, никто не причинит тебе вреда. Никто, кроме меня. А я… Я буду нежен. По крайней мере, до тех пор, пока ты сама не попросишь об обратном.

 

Он провёл пальцами по её щеке, стирая слезинку, о существовании которой Лиза даже не подозревала. Когда она успела заплакать? От счастья, наверное.

 

— А теперь идём, — сказал он, снова беря её за руку. — Я покажу тебе Снежную вблизи. Ты ведь хотела увидеть снег?

 

Лиза кивнула, не в силах говорить. Ошейник холодил шею, но она уже привыкла к его тяжести. Приятное ощущение. Ощущение принадлежности. Ощущение дома.

Доктор активировал панель, и часть купола разошлась, впуская морозный воздух, запах хвои и колючие искры снега. Они вышли на заснеженный уступ, и Лиза, забыв обо всём, засмеялась, ловя ладонями снежинки. Как ребёнок. Как идиотка. Как самая счастливая идиотка на свете.

Доктор стоял в двух шагах позади, наблюдая за ней с тем же выражением лица, с каким разглядывал особо удачные образцы. «Объект добровольно принял контрольный артефакт. Привязка абсолютная. Можно приступать к фазе полевых испытаний. А пока — пусть играет. Искренняя радость подопытного положительно сказывается на результатах».

Он подошёл ближе, поправляя ей выбившуюся прядь волос. Жест был полон такой нежности, что Лиза растаяла окончательно, до последней косточки.

 

— Я люблю тебя, — прошептала она, и слова унеслись в морозную ночь вместе с облачком пара.

— Я знаю, — ответил Дотторе и добавил, помолчав: — И это твоё лучшее качество.

 

Бляяяять! Вы бы ещё засосались! Короче, с меня хватит! У меня передоз.

Пойду что ли яиц сварю.

Счастье длилось ровно три дня.

Три дня Лиза купалась в его внимании. Дотторе был сама нежность — настолько, насколько это вообще возможно для Предвестника Фатуи. Он показывал ей лабораторию, объяснял принципы работы каких-то приборов (она не понимала и половины, но кивала, заворожённая звуком его голоса), кормил её с ложечки каким-то терпким согревающим бульоном, когда она замёрзла после прогулки по Снежной. Он даже позволил ей задремать, положив голову ему на колени, пока он просматривал какие-то записи — и она, засыпая, чувствовала, как его пальцы рассеянно перебирают её волосы.

Лиза была на седьмом небе. Ошейник на шее стал привычным, почти родным. «Мой Дотторе. Мой гений. Моя любовь».

На четвёртый день всё изменилось.

Она проснулась от холода Не от привычной прохлады лаборатории, а от ледяного, пробирающего до костей сквозняка Кушетка, на которой она спала, стояла теперь в каком-то сыром каменном мешке, больше напоминавшем карцер Плед исчез Тусклая лампочка под потолком мигала с нервирующим жужжанием.

 

— Дотторе? — позвала она, садясь и кутаясь в тонкую рубашку. Голос дрогнул, отразившись от голых стен.

 

Ответа не было.

Она просидела так, кажется, несколько часов. Ошейник холодил кожу сильнее обычного. Лиза успела продрогнуть до костей, испугаться, начать придумывать оправдания — может, он занят? Может, случилось что-то важное? Может, она сама в чём-то провинилась?

Когда дверь наконец открылась, она вскочила, готовая броситься к нему, но замерла на полпути.

Дотторе стоял в дверном проёме. Его поза была небрежной, но в алых глазах горел холодный, оценивающий огонь. Ни следа вчерашней ласки. Ни намёка на тепло. Только раздражение, смешанное с презрением.

 

— Проснулась? — Его голос резанул, как скальпель. Без привычного бархата, без «моя дорогая». — Прекрасно. Может, теперь объяснишь, почему вчера ты едва не провалила простейший тест с портальной калибровкой? Я просил тебя открыть проход в соседнее крыло. Ты же вывернула координаты наизнанку и чуть не обрушила весь восточный сектор. Ты хоть представляешь, сколько времени заняло восстановление?

 

Лиза отшатнулась, будто от пощёчины.

 

— Я… я не знала… Прости, я…

— «Не знала», — передразнил он, растягивая слова с издевательской интонацией. — Ты — Путешественница. Ты пересекла миры. А теперь не можешь справиться с порталом на двести метров? Либо ты бесполезна, либо ты саботируешь мою работу. Что из этого правда?

— Я бы никогда не стала саботировать! — выкрикнула Лиза, и слёзы брызнули из глаз. — Я старалась! Я правда старалась!

— Старалась, — Дотторе шагнул ближе, и она невольно попятилась. — Этого недостаточно. Мне не нужны старания. Мне нужен результат.

 

Он схватил её за подбородок, заставляя поднять заплаканное лицо. Хватка была жёсткой, почти до боли.

 

— Ты говорила, что готова на всё ради меня. Я начинаю сомневаться в твоей искренности, моя дорогая Люмин.

 

Вроде бы обычное обращение к любимому человеку, но эта «моя дорогая» прозвучала как пощёчина. Как издевательство над теми словами, которые ещё вчера значили для неё так много.

 

— Я искренна! — всхлипнула она. — Я люблю тебя!

— Любовь, — Дотторе отпустил её подбородок, вытер пальцы о её же рубашку, будто испачкался. — Знаешь, в чём проблема любви? Она нестабильна. Она не даёт измеримых результатов. Твоя любовь, Люмин, не спасла восточное крыло. Твоя любовь не открыла портал. Твоя любовь — это просто слова.

 

Он развернулся и направился к выходу.

 

— Сегодня ты отрабатываешь вчерашнюю ошибку. Никакой еды, пока не откроешь десять стабильных порталов подряд. Приступай.

 

Дверь захлопнулась. Лиза осталась одна в холодном каменном мешке, дрожащая, голодная, с разбитым сердцем.

Десять порталов дались ей с трудом. Руки тряслись, голова кружилась от голода, а мысли путались.

 

— Я подвела его, — подумала Лиза. — Я действительно бесполезна. Он прав, слова ничего не значат. Нужно стараться лучше.

 

После седьмого портала перед глазами поплыло. После девятого она рухнула на колени, чувствуя, как ошейник сдавливает горло. Но десятый она открыла. Дрожащий, нестабильный, но открыла.

Дверь отворилась. Дотторе вошёл, молча проверил показания на каком-то приборе и удовлетворённо кивнул.

 

— Сойдёт.

 

Лиза не успела ничего ответить, ведь он вдруг оказался рядом, опустился на колено перед ней, всё ещё стоящей на четвереньках, и бережно поднял её лицо. Его перчатки были прохладными, но прикосновение было почти нежным.

 

— Ты вся дрожишь, — сказал он, и голос снова стал тем самым, обволакивающим, бархатным. — И плакала. Глупая моя девочка.

 

Он стянул перчатку и стёр слезу с её щеки обнажённой ладонью. Жест был настолько интимным, что у Лизы перехватило дыхание.

 

— Я думал, ты сломаешься на пятом, — признался он, и в его голосе прорезалось что-то похожее на восхищение. — А ты справилась. Ты невероятная. Я был слишком строг, прости меня. — Он поцеловал её в лоб, на этот раз без стекла маски — тёплыми, сухими губами. — Я просто не привык доверять. Не привык, что кто-то действительно готов ради меня на всё. Это… пугает. Даже меня.

 

Лиза разрыдалась с новой силой — но теперь это были слёзы облегчения. Он не злится. Он понял. Он даже извинился.

 

— Я всё сделаю, — пролепетала она, хватая его за рукав. — Всё, что попросишь. Только не прогоняй.

— Не прогоню, — прошептал он, прижимая её к груди. — Ты — моё чудо. Моя самая ценная находка. Просто иногда тебе нужно напоминать, что ты способна на большее. Я делаю это ради тебя. Чтобы ты раскрыла свой потенциал.

— Я понимаю, — всхлипнула Лиза, утыкаясь лицом в его сюртук. — Я правда понимаю. Ты хочешь как лучше.

— Именно.

 

Он позволил ей посидеть так ещё немного, гладя по голове и шепча что-то утешительное, а потом помог подняться, лично проводил в другое помещение — маленькую комнату с кроватью, столом и даже вазой с засушенными лунными цветами.

 

— Это твоя, — сказал Дотторе, обводя комнату рукой. — Больше никаких карцеров. Ты заслужила нормальные условия.

 

И Лиза, счастливая, забыла и холод, и голод, и унижение. Он дал ей комнату. Он сказал, что она — чудо. Всё было не зря.

На следующий день он заставил её тестировать амулет-ошейник.

 

— Просто стой смирно, — бросил он, колдуя над каким-то прибором. — Я проверю, как артефакт реагирует на твою энергетику.

 

Лиза послушно замерла. Через секунду ошейник полыхнул болью. Не сильной, но достаточно ощутимой, чтобы она вскрикнула и схватилась за горло.

 

— Отлично, — пробормотал Дотторе, делая пометки в блокноте. — Теперь на два деления выше.

— Подожди, я не…

 

Новая вспышка сильнее. Лизу пронзило током от шеи до пят, мышцы свело судорогой, и она упала бы, если бы не вцепилась в край стола.

 

— Дотторе, пожалуйста…

— Ещё выше.

 

Третья вспышка была агонией. Лиза закричала. Её тело выгнулось дугой, перед глазами заплясали чёрные точки, а где-то на периферии сознания мелькнула мысль:

 

— Это конец. Он убьёт меня.

 

Но он остановился. Выключил прибор. Подошёл к распростёртой на полу девушке и опустился рядом. Лиза дышала часто и рвано, по щекам текли слёзы, на губах остался привкус крови — кажется, она прикусила язык.

 

— Ш-ш-ш, — Дотторе приподнял её голову, укладывая на свои колени. — Всё закончилось. Ты справилась. Три уровня — это отличный показатель. Большинство теряют сознание на втором.

— Было… так больно… — прохрипела Лиза, судорожно хватаясь за его руку.

— Я знаю, — он погладил её по щеке, стирая слёзы. — Я знаю, моя милая. Но это было необходимо. Теперь я знаю твой болевой порог и могу настроить защиту так, чтобы в случае реальной опасности ошейник не убил тебя, а только обездвижил. Ты понимаешь? Я делаю это, чтобы защитить тебя.

 

Он говорил так мягко, так убедительно, что Лиза почти поверила. Почти приняла боль как заботу.

 

— Ты… заботишься обо мне?

— А о ком ещё? — Дотторе улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё всегда подкашивались колени. — Ты моя, Люмин. Я обязан тебя беречь. Даже если для этого приходится причинять тебе кратковременный дискомфорт. Взгляни на это с научной точки зрения: мы провели важный тест, и ты показала себя достойно.

 

Он наклонился и поцеловал её в уголок рта — легко, почти невесомо.

 

— Я горжусь тобой.

— Он гордится мной, — подумала Лиза и, превозмогая боль, улыбнулась сквозь слёзы. — Он берёг меня. Это было нужно.

 

К вечеру он принёс ей ужин — сам, на подносе, с крошечной бутылочкой какого-то сладкого ликёра. Сидел рядом, пока она ела, гладил по волосам и рассказывал о своих исследованиях. Лиза, разомлевшая от сытости и тепла, почти забыла об утренней боли. Она снова чувствовала себя любимой.

Через два дня он швырнул в неё отчёт о неудачном эксперименте.

 

— Ты перепутала образцы! — орал он, пока Лиза вжималась в стену. — Два месяца работы — псу под хвост из-за твоей глупости! Ты вообще способна думать или только хлопать ресницами?!

— Я не… Ты сам сказал, что третий и четвёртый…

— Не смей перекладывать вину на меня! — Его кулак врезался в стену рядом с её головой, и Лиза взвизгнула. — Ты — ассистентка! Ты должна проверять! Ты должна быть внимательна! А ты только и можешь, что ныть о любви и путаться под ногами!

 

Он отшвырнул отчёт и вышел, хлопнув дверью так, что со стены осыпалась штукатурка.

Лиза сползла на пол и разрыдалась. Ошейник, казалось, сжимался сам по себе.

Или это страх душил её? Но не суть, я уже задолбалась в отчётах процесс ломки описывать.

 

— Он прав, — подумала Лиза, сжимая волосы так, как будто она собирается их вырвать с кровью. — Я никчёмна. Я подвела его снова.

 

Она проплакала несколько часов. Потом умылась ледяной водой. Потом нашла разбросанные листы отчёта и попыталась разобраться, где ошиблась. Ей нужно было искупить вину.

Ближе к полуночи дверь приоткрылась. Дотторе стоял на пороге — уже без гнева, с усталым, почти виноватым выражением лица.

 

— Я снова сорвался, — сказал он тихо. — Прости.

 

Лиза молча смотрела на него красными от слёз глазами.

 

— Я не должен был кричать. — Он подошёл ближе, опустился перед ней на корточки и взял её холодные руки в свои. — Просто… этот проект очень важен для меня. И когда что-то идёт не так, я теряю контроль. Это не оправдание. Я знаю. Но я пытаюсь быть лучше. Ради тебя.

— Ради меня? — прошептала Лиза.

— Ради тебя, — подтвердил он, глядя ей в глаза. — Ты — единственная, кто видел меня слабым. Кто не убежал, когда я показал свою тёмную сторону. Ты даже не представляешь, как это для меня много.

 

Он достал откуда-то маленькую бархатную коробочку и открыл её. Внутри лежали серьги — крошечные серебряные полумесяцы с капельками изумрудов. Под цвет её новых глаз.

 

— Я хотел подарить их тебе ещё вчера, — сказал он почти смущённо. — Но сорвался, и момент был испорчен. Прости меня, Люмин. Пожалуйста.

 

Лиза смотрела на серьги, и слёзы снова застилали глаза. Как он может быть таким жестоким утром и таким нежным вечером? Как умеет разбивать сердце и собирать его обратно одними и теми же руками?

 

— Я… Я не знаю, что сказать…

— Скажи, что прощаешь, — прошептал он, заправляя прядь волос ей за ухо и осторожно продевая серьгу в мочку. — Скажи, что останешься со мной, несмотря ни на что. Скажи, что я не потеряю тебя.

— Ты не потеряешь, — выдохнула Лиза, обнимая его за шею. — Я здесь. Я с тобой. Я всё прощаю.

 

Он обнял её в ответ — крепко, почти отчаянно, — и прошептал в макушку:

 

— Ты — моё спасение, Люмин. Единственное. Не покидай меня никогда.

 

И она, рыдая от облегчения и счастья, пообещала остаться навсегда.

А через день он снова запер её в карцере за «неправильно поданный чай».

Цикл замкнулся. И будет замыкаться снова и снова столько, сколько позволит её искалеченная душа. А Дотторе будет наблюдать, записывать, анализировать, время от времени подкручивая настройки ошейника.

В конце концов, наука требует жертв. И лучше, если эти жертвы приносят себя добровольно.

Всё началось с запаха кофе.

Лиза проснулась не от окрика и не от грохота двери, а от горьковато-сладкого аромата, который плыл по комнате, смешиваясь с привычным холодом лаборатории. Она открыла глаза и увидела Дотторе. Он сидел на краю её кровати, не стоял над душой, не расхаживал нетерпеливо, а именно сидел, закинув ногу на ногу, и держал в руке маленькую дымящуюся чашку. В другой руке вторая такая же.

 

— Доброе утро, — сказал он, и голос прозвучал почти по-домашнему. — Я подумал, тебе нужно взбодриться после вчерашнего.

 

Вчерашнее она помнила смутно: порталы, снова порталы, кровь из носа, его руки, поднимающие её с пола. «Ты справилась. Моя храбрая девочка». И вот теперь он сидит на её кровати и протягивает ей кофе, как будто ничего не было. Как будто он не запирал её в карцере позавчера. Как будто не кричал на неё неделю назад.

Лиза села, принимая чашку. Их пальцы соприкоснулись, и она вздрогнула от тепла фарфора, от его близости, оттого, что он смотрел на неё не как на подопытную, а как на… кого-то важного. Или ей просто хотелось так думать.

 

— Спасибо, — прошептала она, делая глоток. Кофе был обжигающим, чуть сладким, с привкусом чего-то незнакомого — может, специй, может, ликёра.

— Ты сегодня красивая, — сказал Дотторе, и его взгляд скользнул по её лицу — лениво, изучающе, но с какой-то новой, незнакомой теплотой. — У тебя румянец. И волосы растрепались. Тебе идёт.

 

Лиза залилась краской до корней волос. Он никогда не говорил ей таких вещей. Никогда. «Красивая». Слово звенело в ушах, как маленький колокольчик.

 

— Я… я даже не причесалась…

— Вот именно, — Дотторе улыбнулся и, поставив свою чашку на пол, протянул руку и заправил выбившуюся прядь ей за ухо. Его пальцы задержались на её щеке — дольше, чем нужно. — Естественная красота — самая редкая. Не порти её причёсками.

 

Лиза забыла, как дышать. Его лицо было так близко, ближе, чем обычно. Она видела каждую чёрточку его маски, чувствовала запах его кожи. Видела его губы, которые целовали её в висок, в лоб, в макушку, но никогда, никогда не касались её губ. И сегодня, сейчас, когда он сидел так близко и смотрел так тепло, ей вдруг отчаянно захотелось это исправить.

Она подалась вперёд совсем чуть-чуть, самую малость. Её губы приоткрылись, сердце заколотилось где-то в горле. Она почти коснулась его губ, почти почувствовала их тепло даже сквозь дрожащий воздух между ними.

Дотторе отстранился.

Не резко. Не грубо. Просто плавно, как вода, ускользнул на миллиметр назад, ровно настолько, чтобы поцелуй не случился. Его пальцы всё ещё лежали на её щеке, его улыбка всё ещё была тёплой, но расстояние между их губами вдруг стало непреодолимым.

 

— Какая ты нетерпеливая, — прошептал он, и в голосе промелькнула усмешка — не злая, скорее озорная. — Кофе остынет.

 

Лиза замерла, чувствуя, как краска стыда заливает шею. Он заметил. Он всё заметил. И отстранился. Не захотел.

 

— Прости… — пролепетала она, отводя глаза. — Я не…

— Не извиняйся, — Дотторе убрал руку с её щеки и взял свою чашку, как ни в чём не бывало. — Ты просто очень… искренняя. Это мило.

 

Слово «мило» что-то царапнуло внутри неё. Не «желанна», не «прекрасна», не «я тоже хочу», а «мило». Как котёнок, который пытается поймать солнечный зайчик.

Она допила кофе молча, стараясь не смотреть на него. Но мысли уже крутились как белка в колесе.

 

— Почему он не дал? — думала она. — Почему отстранился? Что я сделала не так? Может, он не хочет меня целовать? Может, я ему противна? Но он же сам сказал, что я красивая. Сам заправил прядь за ухо. Сам сидит на моей кровати. Что я делаю не так?

 

День прошёл почти идеально. Но «почти», ясен пень, не считается.

Дотторе был нежен, насколько вообще мог быть нежен человек вроде него. Он показывал ей чертежи, объяснял принципы работы какого-то устройства для копирования порталов, даже дал подержать прототип — маленький чёрный диск, который слабо пульсировал в ладони. Лиза слушала, кивала, задавала вопросы и каждые несколько минут ловила себя на том, что смотрит не на чертежи, а на его губы.

Она попробовала снова ближе к полудню. Они стояли у стеллажа с образцами, и Дотторе объяснял разницу между двумя типами рунных заклинаний. Лиза почти не слушала. Она следила за движением его губ, как они складываются в слова, как растягиваются в усмешке, как поблёскивают в полумраке. И когда он замолчал, сверяясь с какой-то таблицей, она снова подалась вперёд.

На этот раз она почти успела. Почти коснулась уголка его рта, такого близкого, такого невозможного.

Дотторе повернул голову ровно в тот момент, когда её губы должны были встретиться с его. Не раньше, не позже. И её поцелуй пришёлся в щёку, в холодное стекло маски, которая, как всегда, закрывала пол-лица.

 

— О, — сказал он, и его бровь приподнялась в притворном удивлении. — Ты что-то хотела?

 

Лиза отдёрнулась, пылая как маков цвет.

 

— Нет! Я просто… Ничего. Извини.

— Ты сегодня слишком много извиняешься, — заметил Дотторе, и в его голосе прорезалась та самая бархатная интонация, от которой у неё всегда слабели колени. — Это нервное?

— Нет… да… я не знаю… — Она готова была провалиться сквозь пол. Он игрался с ней. Она чувствовала это, но ничего не могла поделать. Игрался, как кот с мышью.

— Бедная моя девочка, — он взял её за подбородок и приподнял лицо, заставляя смотреть в глаза. — Ты чего-то хочешь, но не говоришь. Это не по-научному. Эксперимент требует формулировки гипотезы.

— Я… — Лиза сглотнула. Его пальцы на подбородке были прохладными, а взгляд — горячим. — Я хочу…

— Да?

— Я хочу тебя поцеловать, — выпалила она и зажмурилась, как перед казнью.

 

Повисла пауза. Долгая. Мучительная.

 

— Хочешь поцеловать, — повторил Дотторе задумчиво, и она услышала в его голосе улыбку. — Это очень… трогательно. Но видишь ли, моя дорогая, поцелуй — это не просто жест. Это обмен. Ты отдаёшь что-то и получаешь что-то взамен. А ты уверена, что готова к такому обмену?

 

Лиза открыла глаза. Он смотрел на неё — изучающе, почти ласково, но за этой лаской, как всегда, пряталось что-то тёмное.

 

— Я готова, — прошептала она. — Я всё готова отдать.

— Всё? — он чуть наклонил голову к плечу. — Какое опрометчивое заявление. Впрочем, я ценю твой энтузиазм.

 

Он отпустил её подбородок и отступил на шаг.

 

— Но не сегодня.

— Почему? — вырвалось у Лизы раньше, чем она успела прикусить язык.

— Потому что я так хочу, — ответил Дотторе, и улыбка его стала шире. — Разве этого недостаточно?

 

Она не нашлась, что ответить. Конечно, этого было достаточно. Его желание — закон. Его «нет» — стена, о которую разбивались все её попытки. Она опустила голову и кивнула.

 

— Умница, — он потрепал её по волосам, как собачонку. — А теперь идём. У нас ещё много работы.

 

К вечеру настроение Лизы упало до нуля. Она делала всё, что он говорил: открывала порталы, записывала показатели, сортировала образцы, но в голове крутилось одно и то же.

 

— Почему? — мысленно спрашивала она себя снова и снова. — Что я делаю не так? Может, я недостаточно красивая? Может, дело в теле Люмин? Может, он не хочет целовать Путешественницу, потому что она была его врагом? А если бы он знал, что внутри — я, Лиза, он бы захотел? Или наоборот, тогда бы он вообще ко мне не прикоснулся?

 

Она так погрузилась в эти мысли, что перепутала два образца. Просто поставила не ту колбу в штатив. Ошибка была крошечной, но Дотторе заметил мгновенно.

 

— Это что? — его голос резанул тишину, как скальпель.

 

Лиза вздрогнула и уставилась на колбу в своей руке. До неё медленно доходило.

 

— Я… я перепутала…

— Перепутала, — повторил он, подходя ближе. — Ты перепутала образцы. Те, которые я собирал три дня. Которые нельзя было трогать без перчаток, а ты, — он схватил её за запястье и поднял руку с колбой, — трогаешь их голыми пальцами?

— Я надела перчатки… — пролепетала Лиза.

— Не те! — рявкнул он, выхватывая колбу и отшвыривая её в сторону — стекло разбилось вдребезги, по полу растеклась мутная жидкость. — Это были защищённые образцы, Люмин! Защищённые! А ты испортила их своими потными руками, потому что опять витала в облаках! О чём ты думала? О своих глупых поцелуйчиках?!

 

Лиза отшатнулась. Слово «поцелуйчики» ударило её больнее, чем если бы он дал ей пощёчину. Так унизительно. Так пренебрежительно.

 

— Я… я просто…

— «Просто», — передразнил он, кривя губы. — Ты «просто» уничтожила три дня моей работы. «Просто» испортила образцы, которые невозможно восстановить. «Просто» доказала, что ты ни на что не способна, кроме как хлопать ресницами и мечтать о том, чего не заслужила.

 

Её глаза наполнились слезами.

 

— Я же старалась… я правда старалась…

— Старалась, — он схватил её за плечи и встряхнул. — Мне не нужны старания. Мне нужен результат. А результат твоих стараний — битое стекло и загубленный эксперимент. Это твоя «любовь», Люмин? Это она?

— Пожалуйста… — всхлипнула Лиза, хватаясь за его рукав. — Не кричи на меня… я исправлю… я всё исправлю…

— Исправишь, — процедил он, отпуская её плечи. — Конечно, исправишь. Но сначала подумаешь над своим поведением.

 

Он схватил её за ошейник — не больно, но крепко, — и потащил в уже знакомый карцер. Лиза не сопротивлялась. Она только плакала и повторяла: «Прости, прости, прости».

Дверь захлопнулась. Темнота. Холод. Сырые камни под щекой. Она сползла по стене и свернулась калачиком на полу. Ошейник, казалось, сжимался всё туже, хотя на самом деле ничего не менялось. Просто страх душил.

 

— Он назвал их «поцелуйчиками», — думала она, захлёбываясь слезами. — Он смеётся надо мной. Я дура. Я правда дура. Вместо того чтобы работать, я думаю о том, как поцеловать его, и всё порчу. Он никогда меня не поцелует. Я не заслужила. Я никчёмная.

 

Прошло несколько часов. Или ей показалось? В карцере время всегда текло странно: то растягивалось в вечность, то сжималось в одну бесконечную секунду. Когда дверь наконец открылась, она даже не подняла головы.

 

— Вставай, — сказал Дотторе. Голос был спокойным. Не ласковым, но и не злым.

 

Лиза медленно, опираясь на стену, поднялась на ноги. Её колотило от холода и слёз. Она не смотрела на него — просто ждала нового удара.

 

— Иди сюда, — сказал он.

 

Она подошла покорно, как побитая собака. Он взял её за подбородок и приподнял лицо. Его взгляд был изучающим, но уже без ярости.

 

— Ты замёрзла, — констатировал он. — И плакала. Опять.

— Прости, — прошептала Лиза. — Я знаю, что всё испортила…

— Испортила, — согласился он, но тут же добавил: — Но не всё. Образцы можно собрать заново. На это уйдёт время, но это возможно. А вот твоё усердие я ценю. Ты правда старалась, я вижу.

 

Она подняла на него заплаканные глаза. Он больше не злился. Он смотрел на неё почти с сочувствием.

 

— Я просто… я так хочу быть для тебя хорошей, — выдохнула она. — Но у меня не получается.

— Получается, — Дотторе провёл пальцами по её щеке, стирая слёзы. — Просто не сразу. Ты учишься. Я учу тебя. Это процесс.

 

Он снял свой плащ, тяжёлый, тёплый, пахнущий озоном и чем-то пряным, и накинул ей на плечи. Лиза замерла, боясь пошевелиться.

 

— Ты… Ты отдал мне свой плащ… — дрожащим голосом пробормотала она.

— Ты замёрзла, а я нет, — пожал он плечами. — Это рационально.

 

Она закуталась в плащ, чувствуя, как тепло разливается по телу, и в груди снова вспыхнула надежда.

 

— Он заботится, — подумала она. — Он дал мне свой плащ. Он больше не злится.

— Идём, — сказал он, беря её за руку. — Я покажу тебе кое-что.

 

Он привёл её не в лабораторию, а в оранжерею со смотровым куполом. Три луны всё так же сияли над снежным пейзажем, окрашивая снег в нежные пастельные тона. Дотторе подвёл её к самому стеклу и встал за спиной, положив руки ей на плечи.

 

— Посмотри, — прошептал он ей на ухо. — Красиво, правда?

— Очень, — выдохнула Лиза, прижимаясь спиной к его груди.

 

— Я привёл тебя сюда, чтобы ты поняла кое-что, — продолжил он. — Всё, что я делаю, — даже то, что кажется тебе жестоким, — я делаю ради нас. Ради того, чтобы мы могли стоять вот так и смотреть на луны, зная, что никто не посмеет нам помешать. Но для этого ты должна быть сильной. Не просто «стараться», а быть. Понимаешь?

 

— Понимаю, — прошептала Лиза, чувствуя, как его дыхание холодит её висок.

— Я хочу, чтобы ты стала моим главным достижением, — прошептал он, и его губы почти коснулись её уха. — Не просто ассистенткой. Не просто проектом. А чем-то большим.

 

Она повернулась к нему лицом медленно, боясь спугнуть момент. Его руки всё ещё лежали на её плечах. Его лицо было так близко, ближе, чем когда-либо. Она видела каждую ресницу, каждую тень под его глазами. Видела его губы, те самые, которые столько раз целовали её в лоб и в висок, но никогда, никогда не касались её губ.

 

— Дотторе… — прошептала она, подаваясь вперёд. — Пожалуйста…

 

Он не отстранился. На этот раз не отстранился. Он смотрел на неё, и в его глазах плясали тёплые искры, может, иллюзия, может, нет. Её губы были в сантиметре от его. В миллиметре. Она чувствовала его дыхание, тёплое, чуть отдающее кофе. Ещё мгновение, и…

Он прижал палец к её губам. Мягко. Почти нежно. Но твёрдо.

 

— Нет, — сказал он. — Пока нет.

 

ХЕХЕХЕХЕХЕХЕХЕХЕХЕХЕХЕХЕ! Я хоть ей и сочувствую, но я до сих пор зла на неё за рукоприкладство.

Лиза замерла глядя на него во все глаза Её сердце, только что бившееся где-то в горле, рухнуло в пятки.

 

— Но почему?.. — её голос дрогнул.

— Потому что я ещё не решил, заслужила ли ты это, — ответил Дотторе, и его улыбка стала мягкой, почти грустной. — Поцелуй — это награда, моя дорогая. А награду нужно заслужить.

— Но я… я работаю… я открываю порталы… я терплю боль… — слова лились потоком, отчаянные, бессвязные. — Что ещё я должна сделать?

— Стать лучше, — он убрал палец с её губ и провёл тыльной стороной ладони по её щеке. — Не для меня. Для себя. Ты должна понять, что сила, которая в тебе есть, она не моя. Она твоя. И когда ты научишься владеть ею сама, а не по моей указке, тогда я, возможно, позволю тебе себя поцеловать.

 

Он говорил так красиво, так правильно. Лиза глотала эти слова, как сладкий яд, и верила. Верила, что он желает ей добра. Что он хочет, чтобы она стала лучше. Что поцелуй — не отказ, а отсрочка. Аванс. Обещание.

 

— Я научусь, — прошептала она, глядя ему в глаза. — Я стану лучше. Обещаю.

— Я знаю, — он наклонился и поцеловал её в лоб — долгим, почти благоговейным поцелуем. — Моя храбрая девочка.

 

Лиза прикрыла глаза, чувствуя, как слёзы снова текут по щекам, но теперь это были слёзы облегчения. Он не отверг её. Он просто хочет, чтобы она стала достойной. И она станет. Чего бы это ни стоило.

 

— Он не отверг меня, — думала она, засыпая в своей комнате, куда он её проводил, уложил на кровать, поправил одеяло и оставил на тумбочке чашку горячего бульона. — Он просто ждёт, когда я стану лучше. Я докажу!

 

На следующий день он запер её в карцере за то, что она посмела попросить его о поцелуе «в неподобающий момент».

 

— Ты думаешь, что имеешь право просить? — бросил он, захлопывая дверь. — Ты имеешь право только слушаться. Когда я сочту нужным, тогда и получишь. Не раньше.

 

И Лиза, скорчившись на холодном полу в темноте, рыдала и ненавидела себя.

 

— Я опять всё испортила, — стучало у неё в голове. — Я слишком тороплюсь. Он прав — я должна ждать. Я должна быть терпеливой. Он сам решит, когда. Я не должна просить.

 

Через день он внезапно прижал её к стене в лаборатории, нежно, но крепко склонился к самому лицу и прошептал:

 

— Ты сегодня хорошо поработала. Может, хочешь попробовать ещё раз?

 

Лиза, дрожа от надежды, подалась вперёд и он отстранился со смехом.

 

— Рано. Но ты на верном пути.

 

А вот тут уже не смешно.

И Лиза улыбалась сквозь слёзы, думая:

 

— Он проверяет меня. Он испытывает мою выдержку. Я должна быть сильной. Я справлюсь.

 

Через неделю он снова мучил её ошейником, на этот раз четыре уровня боли, потому что «ты должна привыкать к высоким нагрузкам». А когда она перестала кричать и просто лежала на полу не в силах пошевелиться, он поднял её, прижал к себе и сказал:

 

— Ты невероятна. Ты даже не представляешь, как я тобой горжусь.

— Поцелуй меня, — прошептала Лиза, едва шевеля губами. — Пожалуйста…

— Завтра, — прошептал он в ответ, целуя её в висок. — Может быть, завтра.

 

Завтра не наступило ни через день, ни через неделю. Но Лиза продолжала ждать. Потому что «завтра» звучало как обещание. Потому что каждая его ласка, каждое «моя девочка», каждый поцелуй в лоб кормили её надежду, как угли не дают потухнуть умирающему огню в костре. Так и она. Потихоньку, с треском, но горела.

 

— Когда-нибудь он меня поцелует, — думала она каждую ночь, засыпая с этой мыслью. — По-настоящему. И тогда всё будет не зря.

 

Я вытерла слёзы со своих заплаканных глаз и развалилась в кресле, глядя в потолок.

Зачем я вообще живу? Эхххх... Не время для суицидальных мыслей, впереди ещё много работы.

Лиза даже не подозревала, что у неё гемофобия, пока не увидела, как Дотторе вскрывает хиличурла.

Он привёл её в операционный зал — небольшое помещение с холодным белым светом, пропитанное запахом антисептиков и ещё чем-то металлическим, от чего у Лизы сразу засосало под ложечкой. В центре стоял стол, на нём пристёгнутый ремнями хиличурл. Существо дёргалось, издавало гортанные звуки и вращало единственным глазом. Дотторе, облачённый в хирургический фартук поверх сюртука, невозмутимо раскладывал инструменты. Его движения были точными и почти ласковыми, так опытная хозяйка раскладывает ножи перед нарезкой праздничного пирога.

 

— Сегодня у нас небольшой урок анатомии, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты должна понимать, с какими биологическими структурами работают порталы. Теория без практики мертва, моя дорогая.

 

Лиза сглотнула и прижалась спиной к стене.

 

— А обязательно на живом?

— Абсолютно, — Дотторе взял скальпель, и лезвие блеснуло под лампами. — Мёртвые не дышат, а мне нужно, чтобы ты увидела, как работают органы в реальном времени. Не бойся, это просто хиличурл. Низшая форма жизни. Даже не кричит громко.

 

Она хотела сказать, что дело не в крике, но Дотторе уже сделал первый разрез. Кожа разошлась, и наружу хлынула кровь, густая, тёмно-красная, почти чёрная в резком свете операционных ламп. Она запузырилась на краях раны, потекла по серой шкуре, закапала на металлический стол.

 

У Лизы перед глазами всё поплыло.

Звук капель стал оглушительным. Стены операционной покачнулись, пол ушёл из-под ног. Она почувствовала, как желудок сжимается в ледяной комок, и всё исчезло: свет, звук, запах. Только красный. Красный, красный, красный.

Она очнулась на полу. Над ней склонился Дотторе, но не с тревогой, а с любопытством. В одной руке он всё ещё держал скальпель, с которого капала кровь. Лиза снова чуть не провалилась в темноту, но он заметил это и, усмехнувшись, положил скальпель на поднос.

 

— О, — сказал он. — Вот оно что.

— Что, что случилось? — прошептала Лиза, пытаясь приподняться. Голова кружилась, во рту стоял металлический привкус.

— Ты потеряла сознание при виде крови, — сообщил Дотторе тоном лектора, описывающего погодный феномен. — Классическая гемофобия. Интересно. У тебя раньше такое бывало?

 

Лиза замерла. Она вспомнила, как в детстве упала в обморок, когда разбила коленку и увидела, как течёт кровь. Вспомнила, как её тошнило на уроках биологии при виде картинок с кровеносной системой. Вспомнила, как отводила глаза от любого экрана, где показывали кровь. Всегда. С самого детства. И почему-то сейчас, в теле Люмин, этот страх никуда не делся.

 

— Да, — призналась она. — Всегда.

— Потрясающе, — выдохнул Дотторе, и его глаза загорелись тем самым огнём, который Лиза привыкла ассоциировать с его научным интересом. — Ты уникальный образец, Люмин. Межмировая путешественница с портальной способностью, перепрограммированным сознанием и гемофобией в комплекте. Если бы я верил в судьбу, я бы сказал, что ты создана для моих исследований.

 

Он помог ей подняться и усадил на стул подальше от стола, где всё ещё подёргивался хиличурл. Лиза старалась не смотреть в ту сторону, но запах крови уже заполнил комнату, и её снова мутило.

 

— Придётся это исправить, — сказал Дотторе задумчиво.

— Исправить? — Лиза с надеждой подняла глаза. — Ты можешь вылечить гемофобию?

— Разумеется, — он усмехнулся. — Я могу вылечить что угодно. Вопрос в методе. Нейрохирургическое вмешательство дало бы стопроцентный результат: пара надрезов, корректировка миндалевидного тела, может быть, лёгкая лоботомия на всякий случай.

 

Лиза побледнела.

 

— Лоботомия?! — ужаснулась Лиза.

— Я пошутил, — Дотторе улыбнулся, но как-то слишком плотоядно, — насчёт лоботомии. Но хирургия в целом вариант. Проблема в том, что ты слишком ценный образец. Твой мозг уникален. Портальная способность завязана на нейронные связи, которые я ещё не изучил до конца. Если я начну копаться в твоей голове скальпелем, я могу повредить то, что делает тебя тобой. А второй такой, как ты, хрен найдёшь. Придётся искать альтернативу.

 

Он произнёс это так буднично, что Лиза не сразу поняла: он только что сказал, что её мозг для него ценнее её чувств. Ценнее её страха. Ценнее её самой. Но потом подумала:

 

— Он назвал меня уникальной. Он сказал, что второй такой не найти. Он правда мной дорожит.

 

Она ухватилась за эту мысль как утопающий за соломинку

 

— Что же ты будешь делать?

— Я попробую скорректировать твоё восприятие, — ответил Дотторе, вытирая руки полотенцем. — Не трогая мозг. Только сенсорные настройки. Грубо говоря, я заставлю твои глаза видеть кровь другим цветом. Синим, например. Тогда твой страх исчезнет, потому что триггер пропадёт, а нейронные связи останутся нетронутыми.

— Это это возможно?

— Для меня — да. — Он бросил полотенце на стол и подошёл к шкафу с приборами. — У меня есть прототип устройства для коррекции цветовосприятия. Изначально я разрабатывал его, чтобы видеть магические сигнатуры в ультрафиолете. Но если немного перенастроить... Дай-ка мне ошейник.

 

Лиза вздрогнула и инстинктивно прижала руку к горлу.

 

— Зачем ошейник?

— Потому что через него проще всего передавать сенсорные команды в твою нервную систему, — объяснил Дотторе, не оборачиваясь. — Он уже синхронизирован с твоей биометрией. Я просто добавлю новый модуль. Это не больно. Почти.

— Почти? — прошептала Лиза.

Он повернулся и посмотрел на неё. В алых глазах блеснула мягкая, почти нежная усмешка.

— Ты же хочешь избавиться от страха? Хочешь быть полезной? Хочешь стоять рядом со мной и не падать в обморок при виде любой царапины?

— Да, хочу.

— Тогда доверься мне. — Он протянул руку и погладил её по щеке. — Я же говорил, я не причиню тебе вреда. Ты моё главное сокровище. Я просто хочу сделать тебя лучше.

 

Лиза закрыла глаза и кивнула. Через минуту она уже сидела на стуле, а Дотторе колдовал над её ошейником, подсоединив к нему какой-то маленький чёрный диск с мерцающими рунами.

 

— Сейчас будет небольшой импульс, — предупредил он. — Не дёргайся.

 

Вспышка. Мягкая, тёплая, почти приятная. Лиза моргнула и огляделась. Всё выглядело так же: белые стены, металлические столы, Дотторе в своём фартуке. Только теперь его волосы, те самые, которые она привыкла видеть тёмно-голубыми, стали ярко-красными.

 

— Ой, — сказала она.

— Что «ой»? — Дотторе нахмурился.

— Твои волосы, — Лиза смотрела замерев. — Они красные.

 

Дотторе нахмурился сильнее.

 

— Мои волосы голубые. И они всегда были голубыми. Что за бред ты несёшь?

— Нет, правда, — Лиза перевела взгляд на его лицо, и тут её сердце пропустило удар. Его глаза — те самые алые глаза, в которых она тонула каждую минуту своей новой жизни — стали ярко-голубыми. Как небо. Как лазурь. Как

— У тебя глаза голубые, — выдохнула она.

 

Дотторе замер. Его лицо на мгновение утратило обычное выражение превосходства и стало почти растерянным.

 

— Что?

— Твои глаза, они же были красные. Всегда были красные. А теперь голубые. И волосы красные. Я ничего не понимаю.

 

Она посмотрела на свои руки и закричала. Её собственная кожа, бледная и гладкая, отливала неестественной прохладной синевой, как у покойницы. Ногти были кроваво-красными.

 

— Что со мной? — закричала она, вскакивая. — Почему я синяя? Почему ты красный? Что ты со мной сделал?

— Тихо! — рявкнул Дотторе, хватая её за плечи и усаживая обратно. — Тихо, я сказал! Я не делал ничего, что могло бы... — Он осёкся. — Чёрт!

— Что, чёрт? — Лиза дрожала всем телом. Её тошнило. Кровь везде — его волосы как кровь, её ногти как кровь, и только его глаза, эти проклятые голубые глаза, были спокойны и холодны как лёд.

— Похоже, настройка пошла не по плану, — сказал Дотторе, отпуская её и хватаясь за какой-то прибор. — Я перенаправил сигнал так, чтобы кровь воспринималась как синий цвет. Но, видимо, произошла инверсия всего спектра. Красное и синее поменялись местами.

— Что это значит? — Лиза готова была разрыдаться.

— Это значит, что теперь ты видишь всё красное как синее, а всё синее как красное, — объяснил он, сверяясь с показателями. — Кровь для тебя синяя, поздравляю, твоя гемофобия побеждена. Но мои волосы, которые на самом деле голубые, теперь для тебя красные. Как и всё, что имеет синий оттенок.

— Но, но твои глаза, — пролепетала Лиза, хватаясь за голову.

— А глаза у меня красные, — Дотторе усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Значит, ты видишь их голубыми. Инверсия. Весьма иронично.

 

Лиза посмотрела на него, на его красные волосы, яркие, как свежая кровь, как та самая кровь на столе, как та самая кровь из её детства, — и мир снова поплыл. Последнее, что она увидела перед обмороком, было его лицо: красные пряди, голубые глаза и знакомая раздражённо-заинтересованная ухмылка.

Она очнулась в своей комнате. Дотторе сидел рядом на стуле, скрестив руки на груди. Его волосы по-прежнему были красными, алыми, кровавыми, ужасными. Лиза зажмурилась.

 

— Не смотри на меня, — прошептала она. — Я опять упаду.

— Это не решение, — холодно сказал Дотторе. — Ты не можешь провести остаток жизни с закрытыми глазами. Ты нужна мне зрячей и функциональной.

— Но твои волосы, они как кровь, я не могу.

— Они голубые, — рявкнул он, и в его голосе прорезалось раздражение. — Они всегда были голубыми, Люмин. Это твой больной мозг перевернул всё с ног на голову.

— Я знаю, — закричала Лиза, не открывая глаз. — Я знаю, что они голубые. Но я вижу красное. Я вижу кровь. Везде, где должно быть синее, я вижу кровь. Ты не понимаешь.

 

Она всхлипнула и зарылась лицом в подушку. Ей хотелось умереть. Единственный человек, на которого она могла смотреть бесконечно, теперь стал источником её самого большого страха. Его лицо, его прекрасное лицо теперь вызывало у неё животный, неконтролируемый ужас.

 

— Я не могу, — прошептала она. — Я больше не могу на тебя смотреть.

 

Повисла тишина. Долгая, тяжёлая. Лиза ждала, что он разозлится, накричит, снова запрёт её в карцере. Но вместо этого она почувствовала, как его ладонь легла на её макушку. Тёплая, осторожная.

 

— Значит, будем учиться заново, — сказал он тихо.

 

Лиза открыла глаза на секунду, всего на секунду, и снова увидела красные волосы, красные пряди, обрамляющие его лицо, как струи крови. Она зажмурилась, борясь с тошнотой.

 

— Как? Как я могу научиться? Это же сильнее меня.

— Страх — это всего лишь реакция организма, — сказал Дотторе, и его голос снова стал бархатным и успокаивающим. — Реакцию можно переписать. Мы начнём с малого. Ты будешь смотреть на меня по минуте в день. Потом по две. Потом по пять. Постепенно твой мозг привыкнет и перестанет воспринимать красный как угрозу. Ты же сильная девочка. Ты же справилась с порталами, с ошейником, с карцером. Неужели ты не справишься с цветом?

 

Лиза всхлипнула, но уже тише. Его рука всё ещё гладила её по голове, и этот жест, такой простой и такой редкий, был якорем, за который она цеплялась.

 

— Ты... ты не злишься? — спросила она. — На то, что я испортила твой эксперимент?

— Ты ничего не испортила, — ответил Дотторе. — Эксперимент дал неожиданный результат, но это не твоя вина. Я сам недооценил степень инверсии. В следующий раз буду точнее.

— В следующий раз? — Лиза приоткрыла один глаз и тут же снова зажмурилась. Красный. Везде красный.

— Конечно, — он усмехнулся. — Ты думала, я оставлю всё как есть? Я найду способ исправить это. Но до тех пор мы будем работать с тем, что имеем. А имеем мы тебя — мою бесценную, мою уникальную Люмин, которая теперь видит мир иначе. Может, это даже к лучшему.

— К лучшему?

— Ну сама подумай, — он склонился ближе, и Лиза услышала его дыхание у своего уха. — Теперь, когда ты видишь красное как синее, ты можешь спокойно смотреть на кровь. Ты больше не упадёшь в обморок при виде раны. Это же прогресс. А то, что мои волосы кажутся тебе красными, это всего лишь цвет, Люмин. Ты привыкнешь. Я тебе помогу.

 

Он поцеловал её в висок, и она вздрогнула от неожиданности, от страха, от счастья. Его губы, как всегда, были тёплыми. Она не видела их, но чувствовала. И этого было достаточно.

 

— Я хочу видеть тебя нормально, — прошептала она. — Твои настоящие глаза. Твои настоящие волосы. Я хочу.

— Знаю, — перебил он. — И получишь. Со временем. А пока работай. Привыкай. Ты нужна мне, Люмин. Сильная. Способная. Не падающая в обморок при виде моего лица.

 

Она открыла глаза, медленно превозмогая страх. Красные волосы. Голубые глаза. Чужое перевёрнутое лицо, которое она любила до боли.

 

— Хорошая девочка, — прошептал Дотторе, заметив, что она не отводит взгляда. — Уже пять секунд. Продолжай.

 

Она продержалась десять. На одиннадцатой упала в обморок снова.

Дальше потянулись дни мучительные, унизительные, бесконечные. Дотторе заставлял Лизу смотреть на себя по несколько минут в день. Иногда просто стоял напротив и требовал не закрывать глаза. Иногда подходил ближе, почти вплотную, и шептал что-то: нежности, угрозы, научные термины. Она уже не различала. Она видела только красные волосы, красные пряди, обрамляющие его лицо, как потоки свежей крови, и каждый раз её желудок сжимался, а колени подкашивались.

 

— Я не могу, — кричала она, срываясь в истерику после очередной тренировки. — Не могу, не могу, не могу. Ты выглядишь как труп. Как будто тебя окунули в кровь с головой. Я не могу на это смотреть.

 

Он ударил её ладонью по щеке не сильно, но достаточно, чтобы голова дёрнулась в сторону и в ушах зазвенело.

 

— — Соберись, — процедил он. — Ты ведёшь себя как ребёнок. Как избалованная истеричная девчонка, которая не может справиться с собственными глазами. Это просто цвет. Просто пигмент. Ты видела вещи и похуже.

— Я не могу, — рыдала Лиза, хватаясь за горящую щёку.

— Можешь, — он схватил её за подбородок и заставил смотреть. — Ты всё можешь. Ты моя. И ты будешь смотреть на меня столько, сколько я скажу.

 

Она смотрела. Плакала, дрожала, но смотрела. И однажды, через неделю, через десять дней, через вечность она вдруг поняла, что не падает. Что смотрит на его красные волосы и видит просто цвет. Не кровь. Просто красный. Она замерла, не веря себе.

 

— Я я не падаю, — прошептала она. — Я смотрю на тебя и не падаю.

 

Дотторе, сидевший напротив с какими-то бумагами, поднял глаза. Его губы, те самые губы, которые она так и не поцеловала, тронула улыбка.

 

— Вот видишь — сказал он — А говорила не могу

 

Лиза засмеялась истерично, на грани слёз, но это был смех победы. Она справилась. Она привыкла. Она могла смотреть на него снова. Пусть он выглядел иначе, пусть его волосы были красными, а глаза голубыми, но это был он. Её Дотторе. Её любовь.

 

— Я же говорил, что ты невероятная, — он отложил бумаги, встал и подошёл к ней. — Иди сюда.

 

Она бросилась к нему, уткнулась лицом в его грудь, туда, где не видно волос, и разрыдалась. На этот раз от облегчения.

 

— Ты справилась, — прошептал он, гладя её по голове. — Моя храбрая, упрямая девочка. Я знал, что ты сможешь.

— Я с тобой, — прошептала она. — Я снова могу быть с тобой. Я так боялась, что больше никогда.

— Глупости, — перебил он. — Ты всегда будешь со мной. Даже если бы ты ослепла, я бы всё равно тебя не отпустил. Ты слишком ценный образец.

 

Слово «образец» резануло слух, но Лиза уже привыкла не замечать такие вещи. Она прижималась к нему, вдыхала запах озона и антисептика и чувствовала себя почти счастливой.

А через два дня Дотторе пришёл в лабораторию в новой тёмно-синей рубашке.

 

— Как тебе? — спросил он, повернувшись к ней.

 

Лиза подняла глаза и рухнула без сознания.

Синяя рубашка стала для неё красной. Как будто он с ног до головы был залит свежей кровью. И сколько бы она ни тренировалась смотреть на его волосы, к виду полностью кровавого человека она оказалась не готова.

Очнулась она на полу с гудящей головой и знакомым чувством стыда.

 

— Проклятье, — выругался Дотторе где-то над ней. — Придётся сжечь этот сюртук.

— Не надо, — слабо прошептала Лиза. — Я я привыкну. Честно. Просто дай мне время.

 

Он посмотрел на неё сверху вниз, красные волосы, голубые глаза, перевёрнутое лицо, которое она любила, и вдруг рассмеялся. Тихо, гортанно, почти ласково.

 

— Ты невозможна, — сказал он. — Абсолютно невозможна.

— Но ты же не бросишь меня? — спросила она жалко, лёжа на холодном полу.

— Нет, — он присел рядом и помог ей сесть. — Я не брошу тебя. Ты мой самый интересный эксперимент. И мой самый любимый.

— Любимый, — прошептала Лиза, цепляясь за слово, как за спасательный круг.

— Я же говорил, ты моё главное сокровище. — Он провёл пальцами по её щеке. — А сокровища не бросают. Их берегут.

 

Она улыбнулась сквозь слёзы и снова посмотрела на его красные волосы, на его кровавый сюртук, на его голубые глаза — единственное, что осталось от прежнего Дотторе, — и подумала.

 

— Он назвал меня любимым экспериментом Он сказал что я его сокровище Он не бросит меня Никогда не бросит Остальное просто цвет Просто дурацкий цвет

 

А Дотторе, помогая ей подняться, мысленно ставил новую пометку в воображаемом журнале: «Инверсия цветовосприятия усугубила эмоциональную зависимость. Объект теперь ассоциирует меня с источником как страха, так и утешения. Полный контроль практически достигнут. Рекомендуется сохранить текущую конфигурацию».

Утро началось с крика.

Лиза проснулась оттого, что Дотторе орал на кого-то в лаборатории. Она сползла с кровати, накинула халат и побежала на звук. Сердце колотилось. Она ещё не знала, что случилось, но уже чувствовала себя виноватой.

В операционной было светло и холодно. Дотторе стоял над столом, где лежал связанный хиличурл, и размахивал скальпелем перед носом какого-то лаборанта, мелкого парня в мятом фартуке.

 

— Ты перепутал образцы! — орал Дотторе. — Ты кретин! Ты хоть понимаешь, что эти ткани шли на регенеративный анализ? Три недели работы псу под хвост из-за твоей тупости!

— Простите, господин доктор, — лепетал лаборант. — Я не специально.

— Не специально? — Дотторе швырнул скальпель на поднос, и тот зазвенел. — Вон с глаз моих, долой, чтоб я тебя до конца месяца не видел!

 

Лаборант пулей вылетел из операционной. Лиза стояла у двери, не зная, куда себя деть. Дотторе обернулся и увидел её. Его лицо было злым, но когда он заметил, что её красные волосы взъерошены, а голубые глаза мечут молнии, что-то в нём смягчилось.

 

— А ты, — сказал он, — иди сюда, будешь ассистировать. Раз уж мои сотрудники поголовно идиоты, хоть на тебя можно положиться.

 

Лиза кивнула и подошла к столу. Она старалась не смотреть на хиличурла — тот дёргался и хрипел, — но запах формалина и страха уже заполнил комнату.

 

— Надень перчатки, — велел Дотторе, — и фартук. Сегодня будем работать с сосудистой системой.

 

Она быстро натянула перчатки и встала рядом. Он взял скальпель и сделал первый разрез. Синяя кровь хлынула наружу. Для Лизы она была синей, как чернила, как гуашь, как небо. Спасибо инверсии цветов, хоть на это можно было не отвлекаться.

 

— Зажим, — сказал он.

 

Она протянула зажим.

 

— Не тот, — процедил он, — прямой, а не изогнутый. Ты что, не видишь разницы?

— Прости, — прошептала она и быстро поменяла инструмент.

— Не извиняйся, — рявкнул он, — просто будь внимательнее.

 

Она прикусила губу и замолчала.

Следующие полчаса прошли в напряжённой тишине. Дотторе работал быстро и точно. Он вскрывал сосуды, пережимал их зажимами и что-то бормотал себе под нос. Лиза подавала инструменты и старалась не мешать. Несколько раз она чуть не перепутала пинцет с крючком, но вовремя спохватывалась.

 

— Достаточно, — сказал он наконец, бросая окровавленные перчатки в таз. — На сегодня с анатомией закончили. Ты справилась.

 

Лиза выдохнула с облегчением.

 

— Спасибо, я старалась.

— Я заметил, — он снял фартук и повесил на крюк. — Ты вообще в последнее время делаешь успехи. Может, из тебя и выйдет толк.

 

Она засияла. Он редко хвалил её просто так, обычно после похвалы следовала какая-нибудь подлянка, но она всё равно радовалась.

 

— Я хочу быть полезной, — сказала она, — для тебя.

— Ты уже полезна, — он подошёл ближе и взял её за подбородок. — Ты моя лучшая ассистентка и моя самая преданная.

 

Лиза замерла. Его лицо было так близко. Красные волосы обрамляли его, как языки пламени. Голубые глаза смотрели пристально и почти нежно. Она подалась вперёд совсем чуть-чуть, надеясь, что на этот раз он не отстранится.

Он отстранился.

 

— Рано, — сказал он с улыбкой, — ты ещё не заслужила.

— Но я же стараюсь, — прошептала Лиза.

— Стараешься, — согласился он, — но старание и результат — разные вещи. Продолжай работать, и однажды я позволю тебе это сделать. А пока иди сортируй образцы.

 

Она опустила голову и пошла к стеллажам. На душе было горько. Он опять её оттолкнул, но она не злилась. Она злилась на себя.

 

— Я недостаточно хороша, — думала она, — он прав. Я должна больше работать, тогда он увидит, что я достойна.

 

Она сортировала образцы до обеда. Работа была скучной, но она старалась делать всё идеально. Каждую банку подписывала аккуратно, каждую ставила ровно в ряд. Она боялась ошибиться, потому что знала: за ошибку последует наказание.

В полдень пришёл Дотторе. Он молча проверил стеллажи, пересчитал банки и кивнул.

 

— Приемлемо, — сказал он, — можешь идти обедать.

— А ты?

— А у меня ещё дела, — он уже развернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился, — кстати, вечером я приготовлю ужин. Приходи в мою комнату часов в восемь.

 

Лиза удивлённо моргнула.

 

— Ты приготовишь ужин?

— А что тебя удивляет? — он усмехнулся. — Я иногда делаю приятные вещи для своих ценных сотрудников.

— Я просто ценный сотрудник, — вырвалось у неё.

 

Он обернулся и посмотрел на неё долгим взглядом.

 

— Ты не просто сотрудница, — сказал он тихо, — ты моя Люмин.

 

И ушёл.

Лиза осталась стоять у стеллажа, прижимая руки к груди. Сердце колотилось как сумасшедшее. Он назвал её своей. Не просто ценной, не просто полезной — своей.

 

— Он правда мной дорожит, — подумала она, — просто не показывает этого постоянно, но иногда прорывается. Я должна ценить эти моменты.

 

После обеда всё пошло наперекосяк.

Дотторе велел ей подготовить новый раствор для клеточных культур. Она всё сделала по инструкции, но когда принесла колбу, он даже не стал её проверять, просто выбил из её рук. Колба разбилась о стену, жидкость растеклась по полу.

 

— Это что? — заорал он. — Ты что принесла?

— Раствор, — пролепетала Лиза, — как ты просил.

— Как я просил? — он схватил её за плечо и подтащил к столу. — Смотри.

 

На столе стояла точно такая же колба, но с мутной зеленоватой жидкостью.

 

— Видишь, — процедил он, — это то, что ты приготовила вчера. Оно испортилось за ночь, потому что ты опять накосячила с пропорциями. А теперь ты принесла мне новый раствор, и я даже не знаю, работает он или нет, потому что ты не способна два раза подряд сделать одну и ту же простейшую вещь.

— Я всё сделала по инструкции, — прошептала Лиза, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

— Инструкции, — он отпустил её и отошёл к окну, — твои инструкции писал я, а ты их читаешь через жопу. Ты вообще читать умеешь или только хлопать ресницами и мечтать о поцелуйчиках?

 

Снова это слово, снова удар ниже пояса. Лиза стояла и не знала, что сказать. Она действительно старалась. Она всё сделала правильно, но результат опять оказался плохим.

 

— Я переделаю, — прошептала она.

— Не надо, — бросил он, — иди в карцер, посиди там, подумай над своим отношением к работе.

— Но я же не виновата.

— В карцер, — рявкнул он, — живо, или мне тебя отвести за ошейник.

 

Она поплелась в знакомый каменный мешок. Дверь захлопнулась. Темнота. Холод. Она села на пол и обняла колени.

 

— Я опять всё испортила, — думала она, — я никчёмна. Он прав. Я не заслуживаю его. Я не заслуживаю ничего.

 

Она просидела так несколько часов. За это время она успела прокрутить в голове все свои ошибки, все его слова, все моменты, когда он был добр и когда был зол. Карцер всегда действовал на неё одинаково. Она проваливалась в яму самоуничижения и не могла выбраться.

Когда дверь открылась, она даже не подняла головы.

 

— Выходи, — сказал Дотторе.

 

Голос был усталым. Она медленно встала и вышла в коридор. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на неё.

 

— Я проверил, — сказал он, — оказалось, что портится не твой раствор, а один из исходных компонентов. Он просрочен, а я не заметил.

 

Лиза подняла на него заплаканные глаза.

 

— Значит, я не виновата.

— Не виновата, — подтвердил он, — я опять накричал на тебя зря.

 

Он протянул руку и вытер её слёзы большим пальцем.

 

— Прости меня, — сказал он, — я чудовище, я знаю, но ты так терпелива со мной. Ты моя святая.

— Я не святая, — прошептала Лиза, — я просто люблю тебя.

— Это и делает тебя святой, — он обнял её и прижал к себе, — потому что любить такое, как я, это подвиг.

 

Она уткнулась лицом в его грудь и заплакала, но это были слёзы облегчения. Он не считает её никчёмной. Он извинился. Он обнял её. Всё снова хорошо.

 

— Идём, — сказал он, — ужин стынет.

 

Он привёл её в свою комнату. На столе стояли две тарелки с дымящимся рагу и две кружки с чаем. Всё было как в прошлый раз — уютно, тепло, почти по-домашнему.

 

— Садись, — сказал он, — ты сегодня настрадалась, тебе нужно поесть.

 

Она села и начала есть. Еда была вкусной. Она не знала, где Дотторе научился готовить, но это было неважно. Важно было, что он приготовил это для неё.

 

— Знаешь, — сказал он задумчиво, глядя в свою кружку, — иногда я думаю, что не достоин тебя.

 

Лиза поперхнулась чаем.

 

— Ты что такое говоришь?

— Я серьёзен, — он поднял на неё глаза, и она увидела в них что-то похожее на уязвимость, — ты добрая, ты преданная, ты терпишь все мои выходки, а я, я срываюсь на тебе, я кричу, я запираю тебя в карцере, я мучаю тебя ошейником. Любой нормальный человек давно бы сбежал, а ты остаёшься.

— Я не хочу сбегать, — сказала Лиза, — я хочу быть с тобой.

— Но почему, — он наклонился ближе, — почему ты так держишься за меня? Что ты видишь во мне кроме чудовища?

 

Она посмотрела на его красные волосы, на его голубые глаза, на его усталое лицо и сказала правду:

 

— Я вижу гения, который хочет изменить мир, который не боится идти против всех, который одинок так же, как я, и я вижу человека, который иногда бывает добрым, даже если он сам этого не замечает.

 

Дотторе долго смотрел на неё, потом усмехнулся.

 

— Ты слишком хороша для этого мира, — сказал он, — и слишком хороша для меня.

 

Он встал, обошёл стол и наклонился к ней. Лиза замерла. Её сердце забилось где-то в горле. Он был так близко, его губы были в сантиметре от её. Она закрыла глаза.

Он поцеловал её в лоб.

 

— Спокойной ночи, моя дорогая, — прошептал он, — иди спать. Завтра у нас много работы.

 

Лиза открыла глаза и кивнула. Она не была разочарована, почти.

 

— Спокойной ночи, — сказала она и пошла к себе.

 

Она легла на кровать и уставилась в потолок.

 

— Он опять не поцеловал, — думала она, — но он сказал, что я слишком хороша для него. Он обнял меня. Он приготовил мне ужин. Он извинился. Это больше, чем я заслуживаю. Я должна быть терпеливой. Однажды он поцелует меня по-настоящему.

 

Она закрыла глаза и провалилась в сон.

А в лаборатории горел свет.

Дотторе сидел за столом и просматривал бумаги. Цифры не сходились уже второй месяц. Банк задерживал переводы. Панталоне кормил обещаниями, но деньги не приходили. Проект по портальной репликации трещал по швам. Ещё немного, и придётся замораживать половину экспериментов.

 

— Проклятье, — думал он, — если этот банкир не прекратит играть в благодетеля, я вытрясу из него финансирование лично.

Дверь открылась.

Без стука вошёл Панталоне (с хуя ли он это сделал, не знаю, не ведаю, возможно, на взводе, но ебальник у него нечитаемый). Девятый Предвестник выглядел, как всегда, безупречно. Дорогой костюм, на губах вежливая улыбка, но глаза были холодными и цепкими, как у акулы, которая чует кровь.

 

— Доктор, — произнёс он, — рад, что Вы не спите. Нам нужно обсудить некоторые финансовые вопросы.

 

Дотторе откинулся на спинку стула.

 

— Финансовые вопросы, — повторил он, — я уже месяц жду обещанного транша, Панталоне. Мои реактивы на исходе, а хиличурлы не ловятся сами собой.

— Я понимаю ваше нетерпение, — Панталоне сел в кресло напротив, положил трость на колени и достал из внутреннего кармана кожаный блокнот, — однако банк не может бесконечно финансировать проекты, которые не приносят измеримой отдачи.

— Измеримой отдачи, — Дотторе усмехнулся, — Вы говорите как банкир.

— Я и есть банкир, — улыбка Панталоне стала чуть шире, — это мой банк, доктор, и я вижу, что портальная репликация съела уже треть годового бюджета всего исследовательского крыла Фатуи, а прототипа до сих пор нет.

— Прототип почти готов, — Дотторе хлопнул ладонью по столу, — ещё два месяца, и я продемонстрирую его совету.

— Два месяца, — Панталоне открыл блокнот и пробежал глазами по записям, — два месяца назад вы говорили то же самое, доктор, и два месяца до этого тоже, боюсь, моё терпение не безгранично.

 

Дотторе встал и отошёл к окну. Он смотрел в темноту за стеклом и молчал. Его мысли кипели. Он ненавидел этот разговор, ненавидел Панталоне с его вечной улыбкой, ненавидел то, что вынужден оправдываться за свою работу.

 

— Я не могу ускорить прогресс по щелчку пальцев, — сказал он глухо, — наука требует времени.

— Наука требует денег, — поправил Панталоне, — а деньги требуют отдачи. Я не говорю, что закрываю финансирование, я говорю, что сокращаю его на тридцать процентов, начиная со следующего месяца.

 

Дотторе резко обернулся.

 

— Тридцать процентов, Вы понимаете, что это означает? Я не смогу содержать даже текущую команду, не говоря уже о новых образцах.

— Понимаю, — Панталоне захлопнул блокнот и убрал его в карман, — но это моё окончательное решение. Как владелец контрольного пакета я имею право единолично пересматривать распределение средств.

— Вы душите науку, — процедил Дотторе.

— Я оптимизирую расходы, — ответил Панталоне, — это разные вещи. Если через месяц вы предоставите работающий прототип, я верну финансирование в полном объёме и даже добавлю сверху, но пока — тридцать процентов.

 

Дотторе отвернулся к окну и замолчал. Его кулаки сжались так, что побелели костяшки. Он представлял, как вышвырнет Панталоне из лаборатории, как откажется от его денег и найдёт другого спонсора, но он знал, что другого спонсора нет. Панталоне был единственным, кто согласился вложиться в его исследования без оглядки на мораль и этику.

 

— Вы ставите мне ультиматум, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я ставлю вам дедлайн, — поправил Панталоне, — это тоже разные вещи.