Театральный роман (джен)

Тайная мечта Гарри Поттера всё-таки осуществилась: театральная труппа Хогвартса взялась за русскую классику. Рекрутированые студенты в очередной раз стянулись в плотный «ведьмин круг» из стульев. В тесной студии пахло пыльным бархатом, чернилами и застарелым страхом перед режиссерским гением Грейнджер. Воздух казался наэлектризованным, словно перед грозой, а тени от свечей плясали по стенам, превращая силуэты учеников в причудливых горбунов.

— На себя я беру главную женскую роль, — отчеканила Гермиона.

Она расхаживала по комнате с видом генерала, осматривающего полк перед безнадежной атакой. Её лицо горело лихорадочной мукой творца, вместо красок сознательно использующего гуталин.

— Я буду Софьей. Вот ваши экземпляры с пометками.

Она коротко, почти агрессивно взмахнула палочкой. Стопка пергаментов в углу ожила, и тяжелые сценарии с шелестом, напоминающим хлопанье крыльев летучих мышей, влетели точно в руки актеров. На обложках, выведенные жирными, почти траурными чернилами, кричали названия ролей.

— Фамусов... — Драко Малфой уставился на свой экземпляр так, словно тот был пропитан ядом мантикоры. Он брезгливо приподнял белесые брови; на его лице отразилась мучительная внутренняя борьба между гордостью и инстинктом самосохранения. — Это... Хм. Его ведь не бьют? В смысле, физически?

— Я же просила заранее прочесть пьесу! — Гермиона резко остановилась, каблуки её туфель сухо щелкнули по каменному полу. В её глазах полыхнул недобрый огонь истинного фанатика. — Что тут сложного, Малфой? Фамусов — отец главной героини. Я — твоя дочь!

В комнате на мгновение повисла мертвая, звенящая тишина — такая бывает в склепе за секунду до восстания мертвецов.

Рон, сидевший на краю колченогого стула, медленно, словно в замедленной съемке, распахнул глаза. Его челюсть отвисла, а лицо приобрело оттенок несвежей овсянки. Издав короткое, надломленное «А-а-а», он просто завалился набок и с глухим стуком рухнул на пол.

Тишина лопнула. Остальная труппа взорвалась буйным, почти истерическим восторгом. Этот абсурд был настолько идеален в своем уродстве, что вызывал у окружающих приступ дикой эйфории.

— Браво! — Джинни согнулась пополам, неистово хлопая в ладоши; её лицо покраснело от сдерживаемого хохота. — Кто-нибудь, срочно напишите Люциусу Малфою! У него только что объявилась внучка, и, кажется, она собирается отобрать у него поместье за плохую успеваемость!

Драко побледнел еще сильнее, судорожно сжимая сценарий, будто это был единственный спасательный плот в океане безумия.

— А что такого? — Гарри небрежно пожал плечами, хотя в его глазах читалась глубокая, вековая усталость человека, повидавшего слишком много странного. — Я уже был дочерью Драко, ничего особенного.

Он на мгновение задумался, и на его лице отразилось страдание, понятное лишь тем, кто стоял на высоких каблуках дольше пяти минут.

— Туфли только очень неудобные. Как девчонки в них ходят? Это же противоестественно с точки зрения анатомии.

Сьюзен Боунс, не сводя глаз с Малфоя, медленно кивнула, будто подбивая итоги в бухгалтерской книге. Её голос звучал рассудительно и почти академично, что только добавляло сцене остроты.

— С другой стороны, эта роль Малфою действительно подходит, — глубокомысленно изрекла она с пугающим спокойствием, приложив палец к подбородку. Она окинула Драко оценивающим взглядом, словно препаратор — редкое насекомое. — Посудите сами: лицемер, зануда и ханжа. Чуть что не нравится — затыкает уши и делает вид, что не слышит. Как с него писали!

Рон, всё еще не в силах подняться, издал глухой, полный отчаяния вой. Звук был коротким и оборвался сочным стуком — Уизли в порыве чувств вновь приложился головой о каменный пол.

Гермиона, чья щека начала мелко и ритмично подергиваться, сделала к нему три стремительных шага. Не меняя выражения лица, она коротким движением палочки обрушила на Рона поток ледяной воды. Тот захлебнулся на выдохе и судорожно сел, отплевываясь.

— Возьмите себя в руки! — рявкнула она так, что пыль на старых театральных масках, висящих на стенах, в страхе осела. — У нас впереди русская классика! Ты же, кажется, этого хотел, Гарри?

В её голосе прорезались торжествующие, почти злорадные нотки. Она с вызовом расправила плечи, наслаждаясь моментом абсолютной власти над этой катастрофой.

Гарри уныло вздохнул. Он смотрел на свой сценарий так, будто это был смертный приговор, написанный на суахили.

— Я хотел не этого, — едва слышно пробормотал он; в его голосе прозвучала тоска по временам, когда в его жизни еще не случилось Хогвартса. — Я хотел зажить спокойно. Чацкий... это кто? Знакомая фамилия.

— Это главный герой, — отчеканила Гермиона, и каждое её слово падало, как тяжелый камень. — Умный, непонятый обществом, пылкий. И он романтически заинтересован в Софье.

Гарри поднял на неё скорбный, почти сочувствующий взгляд. В этом взгляде было всё: и принятие судьбы, и тихий ужас.

— О вкусах не спорят, — выдал он наконец, пожав плечами.

Гермиона на мгновение окаменела. Она открыла рот, жадно хватая воздух и буквально задыхаясь от возмущения. Её лицо приобрело опасный пунцовый оттенок, а палочка в руке подозрительно заискрила.

Рон окончательно пришел в себя и вновь утвердился на стуле. Вид у него был потрёпанный, мантия намокла, но в глазах зажегся огонёк неожиданного, почти пугающего здравомыслия — своего, особенного, лишенного стыда и норм морали. Он откинул с лица мокрые волосы и выдал порцию литературной критики:

— Окстись, Гермиона! — воскликнул он, взмахнув руками. — Какой из Гарри Чацкий? Он даже при извержении вулкана просто сядет на камушек и будет меланхолично любоваться потоками лавы, пока подошвы не задымятся.

— Неправда, — не согласился Гарри. Он на мгновение отвлёкся от созерцания пылинки, парящей в луче света, и в его голосе прорезалась практичность выживальщика. — Я ещё пожарю зефирки. Глупо пропадать такому источнику тепла.

Рон с торжествующим видом ткнул пальцем в друга, едва не задев очки:

— Вот видишь? Возьми кого-нибудь менее... медитативного. Себя не предлагаю, я слишком занят выживанием в этом дурдоме.

Гермиона медленно обернулась к нему. На её губах заиграла улыбка, от которой у любого здравомыслящего эльфа-домовика подкосились бы колени. Это была улыбка хищника, загнавшего жертву в тупик с томиком классики в руках.

— Ты будешь Молчалиным, — злорадно возвестила она, растягивая каждое слово, словно пробуя его на вкус. — И будешь паинькой: говорить тихо, скромно и строго по команде. Твой девиз на ближайшие две недели: «Умеренность и аккуратность»!

Труппа, до этого момента тихо хихикавшая в кулаки, дружно замолкла и уставилась на Уизли. Контраст был чудовищным. Рон замер с открытым ртом; на его веснушчатом лице, словно через проявляющее зелье, крупными буквами проступил истинный, природный девиз: «Наглость и негодяйство».

— У Рона слишком нахальная физиономия для роли Молчалина, — заключила Джинни, бесцеремонно взяв брата за подбородок и поворачивая его голову туда-сюда, как сомнительный товар на ярмарке. — Посмотрите сами: на его лице крупным шрифтом напечатано — врёт как дышит, и притом получает от процесса искреннее удовольствие. Твоя Софья на его фоне будет выглядеть полной дурой, которую обманул первокурсник.

Джинни прищурилась и подозрительно посмотрела на Гермиону, чьи глаза недобро блестели.

— Скажи честно, ты просто хочешь в финале легально наорать на него в присутствии всей школы и половины Министерства?

Гермиона лишь выше задрала подбородок, но кончики её ушей предательски покраснели. В тесной комнате стало совсем душно от назревающего скандала и предвкушения театрального краха.

Сьюзен тем временем с кислым выражением лица перелистывала страницы, и звук шуршащего пергамента в тишине напоминал скрежет зубовный. Она брезгливо прищурилась, изучая свои реплики.

— Значит, я Лиза, — протянула она, и в её голосе послышались нотки надвигающейся судебной расправы. — Я ведь не ошибаюсь: меня по сюжету постоянно кто-то домогается? Сначала Малфой, а потом вообще Уизли?

Драко, до этого напоминавший манекен из магазина мадам Малкин, наконец вышел из ступора. Но лишь для того, чтобы познать новую, доселе неведомую градацию ужаса. Воспоминания о прошлой постановке, где он играл отца Сьюзен и претерпел столько страданий, что у него до сих пор иногда ныли ребра, вспыхнули с новой силой. Перспектива же «домогательств» к Сьюзен Боунс грозила ему не просто синяками, а полным и окончательным пресечением фамилии Малфоев.

— А можно этой Лизой будет кто-нибудь другой? — спросил он, и в его голосе прорезалась непривычная просительная хрипотца. Он затравленно огляделся в поисках спасения. — Гринграсс, например. Она... она неопасна.

Гермиона даже на миг не задумалась. Она заложила руки за спину и принялась мерить комнату шагами.

— Нет, — отрезала она, и в этом «нет» послышался звон захлопнувшейся тюремной решетки. — У Лизы важная сюжетная роль, требующая определенного темперамента. И если я выпущу на сцену Гринграсс... Нет.

Она остановилась прямо перед Малфоем, глядя на него сверху вниз с пугающей решимостью.

— Сьюзен остается Лизой. Тебе придется адаптироваться, Драко. Искусство требует жертв, и если этой жертвой станет твоё либидо или пара ребер — так тому и быть.

А Гарри внезапно для всех обрел пугающее сцепление с реальностью. Мутный взгляд прояснился, плечи расправились, а в воздухе вокруг него явственно запахло озоном — как перед заправским стихийным бедствием.

— Прошу прощения, — сухо уточнил он, медленно поправляя очки средним пальцем. Голос его звучал опасно ровно. — Я правильно понял, что Сьюзен... моей девушки Сьюзен... на сцене должен кто-то домогаться? И эти «кто-то» — Уизли и Малфой?

В тесной комнате резко похолодало. Малфой, до этого боровшийся за будущее своего рода, теперь, кажется, всерьез обеспокоился сохранностью собственного скелета.

— Ты глянь! — изумленно воскликнул Рон, подавшись вперед. — Нервная система еще не до конца выгорела: он ревнует! Живой, чертяка!

Гермиона лишь поджала губы. В её глазах не отразилось ни капли сочувствия — только холодный расчет постановщика, кроящего чужие судьбы ради эффектной мизансцены.

— Это даже неплохо, Гарри, — веско бросила она, полностью игнорируя его негодование. Она сделала пометку в сценарии с таким хрустом пера, будто подписывала приговор. — Только ты ревнуешь не в ту сторону. По сюжету Рон отбил у тебя меня.

В помещении воцарилась такая тишина, что было слышно, как в Большом зале на другом конце замка падает вилка. Лица Рона и Гарри моментально приобрели идентичное выражение — смесь глубочайшего оскорбления и экзистенциального ужаса. Их взгляды, встретившись, без слов прокричали одну и ту же мысль: «Больно надо!»

— Продолжим, — Гермиона вновь зашагала по комнате; стук её каблуков звучал как удары молотка, заколачивающего гвозди в крышку гроба их спокойствия. — Полковник Скалозуб... Невилл?

Невилл, который всё это время пытался слиться с вешалкой для костюмов, вздрогнул всем телом. В прошлый раз ему чудом удалось избежать роли почившего отца Гамлета, но сейчас фортуна явно отвернулась от него. Его лицо приобрело оттенок перезревшего мандрагорового корня.

— А можно я буду Скалозубом? — внезапно предложила Сьюзен. В её глазах зажегся нехороший, хищный огонек, а кулаки непроизвольно сжались. Она обернулась к подруге: — Джинни, ты кто теперь? Если какой-нибудь офицер, можно устроить дуэль. В прошлый раз из-за Рона нам не удалось помахать палками на публику. Гермиона, вставь в пьесу драку!

Драко нервно вздрогнул. Видение Сьюзен Боунс в мундире полковника, размахивающей палочкой в паре футов от его лица, заставило его сердце пропустить удар.

— Не волнуйся, — едко бросила ему Сьюзен, заметив его бледность. Она окинула его таким взглядом, будто выбирала место для будущего удара. — Фамусова Скалозуб не бьет при любом раскладе...

Она сделала эффектную паузу и добавила с искренней досадой:

— ...К сожалению.

Гермиона скептически прищурилась, оглядывая Невилла. Под этим взглядом Лонгботтом, казалось, стал еще меньше, тщетно пытаясь спрятать широкие плечи за невидимой колонной.

— М-м, нет, — наконец вынесла вердикт Грейнджер, разочарованно качнув головой. — Всё-таки ты не Скалозуб, Невилл, прости… Ты слишком… мягкий для солдафона.

Невилл выдохнул с таким оглушительным облегчением, будто с его груди сняли пятитонный валун. Он даже прикрыл глаза, наслаждаясь моментом спасения.

— Будешь… Платоном Михайловичем. Старым другом Чацкого, — Гермиона вновь занесла перо над списком. — А ты, Паркинсон, — Грейнджер резко перевела ледяной взгляд на Панси, которая до этого момента пыталась изображать предмет мебели, — будешь его женой, Натальей Дмитриевной.

Панси одарила Гермиону взором, в котором концентрированная ненависть смешивалась с желанием немедленно применить какое-нибудь запрещенное проклятие. Её тонкие губы превратились в узкую бледную полоску.

— Сплетницей, наседкой и дурой, — с готовностью подсказала Сьюзен, расплываясь в хищной улыбке. — Не подумай, Паркинсон, что это я о тебе лично… Я-то знаю, что тебе куда больше подошла бы роль престарелой родственницы Фамусова. Она в пьесе всех словесным ядом поливала — очень органично бы вписалась.

Панси перевела тяжелый взгляд на Боунс. В её душе бушевал шторм: она глубоко скорбила о том, что в этот раз план побега в больничное крыло с треском провалился. Мадам Помфри, обычно сострадательная, выставила её за дверь с категоричностью палача — целительница не смогла простить Паркинсон изведение всего запаса слабительного на одного лишь Малфоя.

В комнате стало физически тесно от накопившейся взаимной неприязни. Гермиона обвела труппу взглядом, полным искренней печали по утраченному совершенству мироздания.

— Какие же вы олухи, — скорбно выдохнула она, прижимая ладонь ко лбу. В её голосе звучало истинное, библейское отчаяние пророка, чей народ предпочитает молиться золотому тельцу. — Вас невозможно впихнуть ни в какие рамки. Даже в рамки первозданного хаоса вы вносите дополнительный беспорядок.

Она остановилась посреди комнаты и принялась мерно раскачиваться на каблуках, заложив руки за спину. Взгляд её стал отсутствующим и пугающим.

— Финниган! — внезапно выплюнула Грейнджер, фиксируя жертву. — Ты будешь...

— Мы же с Дином в музыкальном оформлении! — в ужасе воскликнул Шеймус, вжимаясь в стену рядом с грудой старых париков.

Лицо Гермионы на мгновение исказилось такой яростью, что даже тени на стенах испуганно сжались.

— После «Секретных материалов»?! — прошипела она. — Никогда! Теперь музыку обеспечат Колин и Дэннис. У них на двоих больше чувства ответственности, чем у всей нашей труппы вместе взятой.

Она ткнула пальцем в сторону Дина Томаса, чье лицо тут же приобрело страдальческое выражение.

— Поздравляю, Дин, теперь ты — арапка. Радуйся, как говорит Рон. А ты, Финниган... — она зловеще улыбнулась, — ты будешь князем Тугоуховским. Со всеми полагающимися атрибутами: женой и шестью дочерьми.

Рон, до этого пребывавший в меланхолии, внезапно издал короткий смешок, перешедший в радостное ржание. Представить Финнигана, окруженного толпой девиц на выданье, было выше его сил.

— А кто будет его супругой? — с живым интересом спросила Джинни, поправляя выбившуюся рыжую прядь. — Смотрю, я чья-то внучка... Графиня-внучка? Это значит, есть графиня-бабушка?

— И ты тоже не удосужилась прочесть пьесу? — Гермиона выдохнула этот вопрос с такой бесконечной усталостью, будто на её плечах лежал весь груз министерских архивов.

— Я пролистала начало и конец, этого вполне хватило, чтобы понять масштаб грядущего бедствия. Всё равно мы всё провалим, — философски пожала плечами Джинни, обводя взглядом их разношерстную компанию. — Третий раз уже, Гермиона. Это не случайность, а закономерность мироздания. Смирись.

Она сделала паузу, выразительно переводя взгляд на брата.

— Посмотри на Рона: у него глаза светятся, он уже что-то задумал.

Гермиона медленно закрыла глаза. Кончики её пальцев, сжимавших сценарий, побелели. Она сделала глубокий, вибрирующий вдох, пытаясь отогнать видение того, как она превращает всю труппу в стайку пушистых леммингов.

— Ребята, — произнесла она подчеркнуто мягким голосом, в котором, однако, явственно слышался звон натянутой до предела струны. — Я понимаю, что вам... хочется порезвиться. Но подумайте: нам осталось до выпуска считанные недели. Это наш последний шанс оставить о себе память как о серьезных людях, а не как о балаганных шутах.

— Мне вообще-то еще год учиться, — не преминула вставить Джинни, скрестив руки на груди. Она с любопытством наблюдала за тем, как на шее Гермионы начинает пульсировать синяя жилка. — И не только мне.

— ...Давайте приложим усилия и сделаем всё... не позорно, — Гермиона даже не моргнула, на мгновение просто вычеркнув существование Джинни из своего сознания.

Рон посмотрел на Грейнджер с сочувствием прожженного циника, знающего о жизни то, чего не пишут в учебниках.

— Гермиона, радость моя, помимо твоих творческих замыслов у нас еще экзамены, помнишь? — спросил он с убийственным спокойствием. — Ты просто прикинь расклад: если мы не будем репетировать, мы провалим премьеру. Если будем — один хрен провалим, но при этом еще и из школы вылетим, потому что вместо подготовки учили стихи про кареты. Может, ну его? Опять выдадим перформанс? Публика уже привыкла, что у нас на сцене всегда что-то истерит и прыгает.

Гермиона застыла. В комнате, казалось, даже тени перестали шевелиться. В её голове сам собой возник детальный образ преисподней, где ей предлагали мучительный выбор между долгой жаркой на сковородке и медленной варкой в котле.

Она посмотрела на Рона, потом на Гарри, который всё еще скорбел о судьбе Сьюзен, и её взгляд стал опасно сосредоточенным.

— Я серьезно, — проскрежетала Гермиона, и этот звук напомнил скрежет ржавой пилы по металлу. — Я прошу вас, ребята, соберитесь! Сделайте хотя бы вид, что вы актеры, а не сбежавшие из сумасшедшего дома клоуны!

В комнате, заваленной реквизитом, повисла тяжелая пауза. Сьюзен задумчиво накрутила на палец прядь волос, глядя в потолок с видом философа на досуге.

— Ну, вообще-то, «Горе от ума» — это комедия, — рассудительно заметила она. — Но, конечно, батут в ней неуместен.

— Да, второй раз уже скучно, — энергично закивал Рон, не чувствуя приближающейся катастрофы. — Зрители это уже видели, никакого эффекта новизны. Слушай, а может, поставить водяную горку? Прямо со сцены в первый ряд?

Гермиона не стала тратить слова. В её глазах вспыхнуло нечто такое, что обычно предшествует объявлению войны. Она молча, резким, почти механическим движением выхватила палочку и швырнула в него серию заклятий.

Силенцио попало точно в цель: рот Рона открылся, но вместо очередной гениальной идеи вырвался лишь тихий свист. Жалящее пролетело мимо, выбив щепку из старой декорации, а вот от Ступефая Уизли увернуться не успел. Он замер в нелепой позе с поднятым пальцем, остекленевшим взглядом уставившись в пустоту.

— Как тихо и спокойно, — с искренним наслаждением вздохнула Джинни, подходя к брату и легонько постукивая пальцем по его застывшему плечу. — Он такой милый, когда молчит и не шевелится. Жаль, что это случается только в результате магического насилия.

— Хм, — Сьюзен обошла оцепеневшего Рона по кругу, оценивая его как садовую статую. — А ведь это новое прочтение Молчалина. Гермиона?.. Я же говорила, ты гениальный режиссер. Давай он будет играть именно в таком виде. Тебе спокойней, и по канону подходит: идеальная «умеренность и аккуратность».

Гермиона смотрела на плод своих трудов, тяжело дыша. Её рука с палочкой всё еще мелко дрожала.

— Не искушай меня, — прошептала она, и в её голосе боролись остатки педагогической этики и жажда тотального контроля. — Не надо... Это… это незаконно.

Лаванда Браун, впервые рискнувшая заглянуть в это логово высокого искусства, пребывала в состоянии культурного шока. До этого она видела плоды творчества кружка только из зрительного зала — там это казалось странным, но хотя бы законченным безумием. Столкнувшись с процессом воочию, она поняла, что труппа больше напоминает секту, практикующую магический абсурд. Кроме того, Лаванда, втайне надеявшаяся на главную романтическую роль и шлейф из поклонников, с ужасом изучала свой пергамент.

— Бабушка?! — воскликнула она, и её голос сорвался на высокий, почти ультразвуковой регистр. — Я — бабушка?!

Гермиона кивнула, с видимым усилием отрывая взор от неподвижного Рона, который всё так же застыл на стуле нелепым памятником самому себе.

— Да, — подтвердила Грейнджер с лицом каменного сфинкса, не знающего жалости. — Ты — бабушка Джинни. Графиня Хрюмина.

Лаванда в ужасе перевела взгляд на беспощадную Гермиону. Во взоре Грейнджер не было ни капли милосердия.

— А м-можно мы с ней хотя бы поменяемся? — робко, почти шепотом попросила Браун, с надеждой глядя на Джинни. — Ну, она же... она Уизли, она привыкла к странному!

— Нет, — отрезала Гермиона, и этот звук прозвучал как удар гильотины. — Джинни для бабушки слишком мелкая. Это должен быть кто-то более... статный. Как ты. Ты будешь возвышаться над сценой, как монумент ушедшей эпохе.

— Графиня-бабушка, — с плохо скрываемым удовольствием протянула Сьюзен, смакуя каждое слово. — Глухая, картавая старушенция. Прекрасная характерная роль, Лаванда! Я тебе даже немного завидую. Весь вечер можно кричать невпопад и делать вид, что не узнаешь Малфоя. Это же мечта!

Лаванда, чьи глаза уже подозрительно заблестели, явно была на грани истерики. Образ «статной старухи» никак не вписывался в её планы на этот семестр.

— Кроме того, — безжалостно продолжила Гермиона, игнорируя чужое горе. — Графиня-внучка в пьесе всё время говорит по-французски. А у Джинни невестка — француженка, ей легче имитировать акцент. Реплики она будет произносить по-английски — иначе наши зрители окончательно потеряют нить повествования, — но с очаровательным грассированием.

— Вроде как пародия на Флёр? — Джинни фыркнула, и её рыжие брови взлетели вверх. — Ну, спасибо, Гермиона!

— Хлёстова... — Гермиона задумчиво прикусила губу, обводя присутствующих дам взглядом хирурга, выбирающего инструмент. — Хлёстовой будешь ты, Луна.

Луна, сидевшая на стопке пыльных декораций, просияла. Её взгляд, как обычно, был устремлен куда-то сквозь стены замка — в области, населенные невидимыми сущностями. Она безмятежно улыбнулась, словно ей предложили не роль грубой старухи-крепостницы, а охапку свежих нарциссов.

— Прекрасно, — одобрила Сьюзен, и в её голосе послышалось предвкушение катастрофы. — Лавгуд обладает замечательным свойством говорить жуткие гадости с совершенно незамутненной добротой. Я ей до сих пор не забыла историю с агрегатной водой.

— Я не виновата, — мягко отозвалась Луна, не меняя выражения лица. — Я просто искренне удивилась твоему костюму. Никогда не видела оленей вблизи.

Послышалось натужное кряхтение. Рон, всё еще застывший в нелепой позе, начал мелко подергиваться. Его пальцы судорожно скребли воздух, а лицо постепенно приобретало багровый оттенок — верный признак того, что магические оковы трещат под напором желания немедленно вставить свое веское слово.

— Под Ступефаем не получится, — констатировала Сьюзен, критически наблюдая за тем, как к Рону возвращается подвижность. — Он слишком быстро приходит в себя, когда слышит новый повод для глумления. У него природный иммунитет.

Гермиона проигнорировала Рона, продолжая вслух озвучивать решения:

— Репетилов — Забини, и не спорь... — Она бросила на Блейза такой взгляд, что тот, собиравшийся было возразить что-то о достоинстве, лишь молча и элегантно поправил манжеты.

— Стихийный подхалим, пустомеля и «лучший друг», — уже привычно и с некоторым садистским удовольствием уточнила Сьюзен. В тесной комнате, где из-за обилия студентов стало совсем мало кислорода, её голос звучал как приговор. — Неплохо. Предлагаю на Загорецкого взять Крэбба с Гойлом.

Рон окончательно пришёл в себя. Заклятье осыпалось с него невидимой чешуей, и он встрепенулся, точно проснувшийся пес, учуявший запах приключений. Его глаза опасно блеснули. Он открыл рот, но не издал не звука, тогда Джинни — то ли из милосердия, то ли желая подлить масла в огонь — небрежно взмахнула палочкой.

— Отличная идея, Боунс! — воскликнул он освобожденный, подаваясь вперед. — С Розенкранцем и Гильденстерном они же в прошлый раз как-то справились? А тут — одна роль на двоих! Можно их склеить заклинанием и сказать, что Загорецкий — сиамский близнец!

Рон явно вошёл в стадию генерации безумных идей. Он начал энергично размахивать руками, обрисовывая масштаб замысла; его лицо озарилось фанатичным огнем первооткрывателя-модерниста.

— Представляете: одна голова врет, вторая подтверждает, а ходят они на четырех ногах под одним сюртуком! Это же будет фурор, Гермиона! Абсурд в чистом виде!

Гермиона прикрыла лицо руками. В помещении воцарился привычный хаос: Панси тихо рычала на Лонгботтома, Лаванда всхлипывала, представляя себя в чепце, а Гарри продолжал с подозрением коситься на Малфоя.

— Загорецким будет... Макмиллан! — наконец сорвалась на крик Гермиона, отнимая ладони от лица. Её голос сочно отрикошетил от каменных стен, заставив Эрни подпрыгнуть на месте. — Эрни, ты там живой?! Если нет, я тебя реанимирую лично! Сволочи!

Она обвела труппу взглядом, в котором читалось желание применить парочку Непростительных прямо здесь и сейчас. Воздух в комнате, казалось, загустел от её ярости.

— Остальные — тупая массовка! Безмозглая!! Никаких Крэббов и Гойлов! Никаких перформансов! — Она взмахнула палочкой так резко, что та со свистом рассекла воздух. — Только классика и текст! Если вы, коллаборационисты, мошенники и святотатцы, вздумаете превратить мою последнюю школьную постановку в балаган, я превращу вас в собачий корм и скормлю Клыку!

В помещении воцарилась гробовая тишина. Даже тени, кажется, перестали дрожать, боясь привлечь внимание неиствующей Грейнджер. Лаванда зажала рот ладонью, а Малфой на всякий случай прикрылся сценарием, как щитом.

И только Рон, чья нервная система за годы дружбы с Гермионой приобрела плотность драконьей чешуи, невозмутимо почесал нос. Он посмотрел на тяжело дышащую подругу с видом эксперта-оценщика.

— Очень экспрессивно, — констатировал он, одобрительно качнув головой. — Но если ты так будешь орать на сцене, никто в зале не поверит, что Чацкий мог в тебя влюбиться. Разве что из чувства самосохранения. Зато, — Рон поднял палец вверх, — причина глухоты Тугоуховского и графини-бабушки раскроется моментально. И строго по Станиславскому.