Записки о журавле (Crane Notes) (гет)

Это было довольно странно.

Ранняя весна двенадцатого года правления была засушливой и ветреной, но с наступлением второго месяца внезапно зарядили дожди. Такая погода совсем не способствовала заживлению телесных ран.

Дэн Ин старался лишний раз не двигаться, проводя почти все дни в Зале верховной гармонии. Подготовка материалов для его реконструкции заняла целых четыре года. Первоначальные чертежи курировал сам Чжан Чжаньчунь. Поскольку основная конструкция была деревянной, в случае удара молнии или пожара огонь распространялся почти мгновенно. Перед началом работ Дэн Ин вместе с мастерами неоднократно переделывал планы. Теперь стопка чертежей в фетровом шатре достигла роста в полчеловека.

Из-за непрекращающегося ливня документы могли пострадать, а работы с тяжелым брусом пришлось приостановить. Мастера, оставшись без дела, в основном сидели в шатре, укрываясь от дождя и переговариваясь. Ножки столов и стульев уже начали покрываться плесенью, но это лишь сильнее выявляло аромат старого дерева. Кто-то заварил крепкий чай, поддерживая его горячим на маленькой жаровне. После глотка обжигающего напитка сырость в теле уже не казалась такой изнуряющей.

Дэн Ин стоял среди людей с чашкой в руках, беседуя с ремесленниками. Большинство из них принадлежали к гильдии Сяншань Чжан Чжаньчуня; многие знали Дэн Ина больше десяти лет. Это были люди, жившие своим ремеслом и далекие от дворцовых интриг, поэтому они говорили свободнее. Однако, не обладая широким кругозором, они порой не могли подобрать слова, чтобы выразить свои мысли Дэн Ину, и вели себя в его присутствии осторожно.

Дэн Ин понимал: эти люди беспокоятся о его душевном покое больше, чем он сам. Но он также знал, что путь к этому покою — долгая дорога и для него, и для них. Поэтому, помимо обсуждения стройки, он иногда рассказывал им о своей повседневной жизни во внутреннем дворе.

— Несколько дней назад я думал подождать до праздника Пробуждения насекомых, чтобы заварить чай, который прислал мастер Сун. Но раз уж нас сегодня заперло здесь дождем, самое время его достать.

Ремесленник, приславший чай, просиял и затараторил:

— Я так рад, что он вам по душе! В этом году урожай хороший, но моя жена приболела в начале года, мы не успели всё собрать. Я сорвался домой на пару дней, позвал деревенских на подмогу, в итоге половину спасли. Как жене станет лучше, я велю ей прислать вам еще, господин.

Он назвал Дэн Ина «господином», но не успел договорить, как кто-то дернул его за рукав. По шатру пронесся вихрь суровых взглядов, и бедняга осекся. Поняв, что ляпнул лишнее, он опустил голову, не смея взглянуть на Дэн Ина.

Дэн Ин непринужденно подхватил беседу:

— А я уж боялся, что как только ты приедешь сюда на работу, совсем позабудешь о своих домашних полях.

Видя, что Дэн Ин не обиделся, мужчина почувствовал еще большее раскаяние. Он пробормотал, не поднимая глаз:

— Да как же... хоть поля и маленькие, это наследие предков, мы не смеем их бросать...

Атмосфера стала тяжелой, пологи шатра скрипели под порывами ветра. Снаружи бушевал ливень; запахи дерева и сырой земли несли весеннюю прохладу. Здоровье Дэн Ина никогда не было крепким, особенно ноги — они ныли от холода по утрам и вечерам. Долго стоять ему было тяжело. И всё же он предпочитал оставаться среди мастеров.

На этом десятилетиями настаивал Чжан Чжаньчунь. Он когда-то говорил Дэн Ину:

«Строить дворцовые города — всё равно что вести войска в бой. Здесь нет места сложным человеческим интригам. У всех одна цель. Если ты сможешь успокоить их сердца, они полностью отдадутся работе. Величие зданий стоит на стойкости человеческого духа. Но чтобы достичь этого, мало просто продвигаться по службе. Нужно иметь решимость "на всю жизнь остаться книжником, никогда не гася в себе литературное сердце". Только с такой решимостью ты сможешь нести ответственность. Только тогда дворцы, которые ты построишь, будут чем-то большим, чем просто грудой драгоценного дерева и белых костей».

Когда Чжан Чжаньчунь говорил это, Дэн Ин был еще совсем молод. Он не удержался от вопроса:

— Но как сохранить это «литературное сердце»?

Наставник ответил:

— Где бы ты ни оказался, никогда не забывай, что ты вышел из десяти лет каторжного учения в книжных залах. Хотя тебе претят люди и дела чиновничьего мира, и ты выбрал иной путь, нежели Ян Лунь и остальные, помни: твоим истинным учителем всегда будет великий секретарь Бай Хуань. Как и Ян Лунь, ты живешь в этом мире и должен соответствовать своему званию ученого.

Только повзрослев, Дэн Ин начал понимать глубинный смысл этих слов. Поколения преемственности «учитель-ученик» и дружба ученых мужей постоянно дебатировали о стремлении «совершенствовать себя, управлять государством и приносить мир Поднебесной». Эти стремления были хребтом образованных людей, делая их опорой династии.

В своих ранних работах по эпохе Мин Ян Вань тоже давала трактовку этому «литературному сердцу». С точки зрения диалектики она критиковала его педантизм, но позже, исследуя личность Дэн Ина, она пришла к выводу, что именно это понятие было опорой его поведения и... фундаментальной причиной его трагического конца. Он просто отказывался мыслить как евнух, настаивая на поступках, не подобающих его нынешнему статусу.

Как бы это сказать?.. Когда Ян Вань увлекалась, в её голове рождались драматические образы.

«Кожа евнуха, кости ученого» — это звучало так же запретно и притягательно, как «тело куртизанки, сердце Гуаньинь*». С долей воображения об этом можно было бы написать десятки тысяч слов сетевой литературы. Она любила такие «надломленные» вещи — по сравнению с сухим перечислением исторических фактов, это лучше подсвечивало «человечность» внутри гуманитарных наук.

К сожалению, у неё не было шанса обсудить это с самим Дэн Ином. Дэн Ин впитал глубокие, тихие течения своей эпохи через свой характер. Его чувство приличия и долга полностью отличалось от того, что знала Ян Вань. Точно так же Чжан Ло невзлюбил Ян Вань именно потому, что её чувство собственного достоинства выходило за рамки того времени, что внушало ему крайнюю тревогу.

Но те, кто был рядом с Дэн Ином, никогда не чувствовали в нем наигранности.

— За те месяцы в тюрьме я очень скучал по этому чаю. Если удастся достать новый урожай — будет замечательно, хотя не знаю, не обременит ли это твою семью.

Дэн Ин сам заговорил о том, что с ним произошло. Услышав это, мастер сразу понял: Дэн Ин хочет, чтобы он перестал чувствовать неловкость. Мужчина торопливо встал и сложил руки в приветствии:

— Какое там обременение! Просто язык у меня без костей, не умею говорить складно. Отныне я буду просто работать под вашим началом и приносить вам гостинцы.

Все рассмеялись. Дэн Ин тоже с улыбкой покачал головой. От тепла чая у него защекотало в носу; он поднял руку и осторожно потер переносицу. Поскольку сегодня он не был на дежурстве во Внутреннем кабинете, на нем была простая синяя одежда, рукава которой были закатаны, обнажая два-три почти заживших шрама.

— Ваши раны еще не затянулись? — Когда обстановка разрядилась, люди осмелели.

Дэн Ин взглянул на руку и кивнул:

— Почти зажили. — Он отвернулся, поправляя бамбуковую штору, отсекавшую стену дождя. — Я... не особо задумывался об этом. Хоть я больше и не служу в Министерстве работ, мы по-прежнему делаем общее дело. Если хотите, можете впредь называть меня просто по имени.

— Как мы смеем! — наперебой заговорили мастера.

Тот самый мужчина обратился к толпе:

— Думаю, нам стоит называть его «Учителем», как мы делали это за стенами дворца.

Дэн Ин улыбнулся и согласился, не возражая.

Внезапно над шатром прогремел гром. Все столпились у входа. В небе тускло сверкали синие молнии, тучи опускались всё ниже, и дождь даже не думал прекращаться. Дэн Ин смотрел на глазурованную черепицу, лишь наполовину уложенную под ливнем. Он стоял, заложив руки за спину, и молчал.

— Учитель.

— Да.

— В этом году дожди необычайно сильные.

Дэн Ин кивнул:

— Верно. В начале года не было снега, так что сильных весенних ливней было не избежать. По дороге сюда я видел, что половина заготовленного наньму (драгоценного кедра) подпорчена сыростью.

— Да уж... — Мастера выглядели обеспокоенными. — Нужно доложить в министерство. Южные крепления уже готовы, но материалов с кирпичного завода мы так и не видели. Если так пойдет и дальше, пазы на главной балке придется переделывать.

В этот момент вернулся Сюй Ци — он был на собрании в Министерстве работ. Он вошел промокший до нитки, взъерошенный и с очень скверным выражением лица. Мастера расступились и поклонились. Сюй Ци мазнул по ним взглядом, налил себе чаю и махнул рукой:

— Продолжайте отдыхать.

Дэн Ин поставил чашку и подошел к нему с поклоном.

— Господин, мы как раз обсуждали поставки с кирпичного завода...

Сюй Ци перебил его:

— Не спеши, деньги всё равно выделят через день-другой. — Он отхлебнул чаю, нашел его слишком грубым и, будучи уже на взводе, просто поставил чашку, используя это как повод сорваться: — И чай такой, и люди такие — всё оставляет кислый привкус, который и не выплюнешь.

Дэн Ин тихо стоял рядом. Сюй Ци распалялся всё больше и начал ругаться:

— Те, кому рубят головы, едят казенное зерно, и те, кто рубит головы, тоже едят казенное зерно. Дэн Ин!

Дэн Ин всё еще думал о поставках черепицы и не сразу среагировал.

— Всё еще не привык, что тебя зовут по имени? — Сюй Ци перешел на издевку.

— Нет. — Дэн Ин снова сложил руки. — Прошу вас, продолжайте, господин.

Сюй Ци спросил:

— Как ты улаживал дела с Кабинетом министров, когда был в Министерстве работ?

Дэн Ин ответил ровно:

— В вопросы новогодних расчетов и бюджетов между Кабинетом и Шестью министерствами нам лучше особо не вмешиваться.

— Что ты имеешь в виду?

— После казни моего отца имения в Шаньдуне всё еще описывают. Ведомство императорского двора и остальные пять министерств ждут финальных отчетов. Соляное управление и морская торговля в эти два года приносят мало, поэтому, как бы ни рассчитывали бюджет на этот год, нужно ждать отчета инспектора провинции Шаньдун. Только когда мы подадим реальные сметы на восстановление Трех великих залов, мы сможем понять предел возможностей Министерства финансов и истинные намерения внутреннего двора. Говорить что-то сейчас — бессмысленно.

Речь была долгой, и закончив, он не удержался и пару раз кашлянул, опустив голову. Сюй Ци не ожидал, что Дэн Ин сам заговорит об описи имущества собственной семьи. Несколько удивленный, он спросил:

— Неужели ты раньше ничего не знал о том, как твоя семья Дэн хозяйничала в Шаньдуне?

— Да. — Дэн Ин ответил спокойно. — Я не был там десять лет.

Не был десять лет.

Было ли это пренебрежением к родной крови или желанием остаться чистым от коррупции? Сюй Ци внезапно почувствовал потребность как-то по-новому оценить человека перед ним.

— Ты...

Он только начал говорить, как слуги у Ворот верховной гармонии прокричали время закрытия. Сюй Ци пришлось замолчать. Он быстро сверил список материалов с мастерами и ушел. Видя, что дождь не утихает, Дэн Ин отпустил ремесленников отдыхать.

Он в одиночестве шел с зонтом через площадь перед Воротами верховной гармонии, возвращаясь в свои покои. В тот день, пятого числа второго месяца, проходило собрание секретарей Кабинета и Шести ведомств. Огни в дежурной комнате Южных ведомств горели до поздна. Сегодня обсуждали не только бюджет — затронули вопросы поведения нескольких столичных чиновников. Заместитель великого секретаря Чжан Цун был недоволен тем, что ведомства ополчились на его ученика, и спор затянулся дольше положенного.

Когда Дэн Ин подошел к дверям, великий секретарь Бай Хуань как раз выходил из зала заседаний. Ливень был слишком плотным, а у Дэн Ина не было фонаря, поэтому Бай Хуань не сразу узнал его.

В год, когда Дэн Ин сдавал императорский экзамен, Бай Хуань был главным экзаменатором. Среди всех успешных кандидатов того года Бай Хуань больше всего выделил двоих: Дэн Ина и Ян Луня. Ян Луня он продвигал сам, но Дэн Ин приглянулся Чжан Чжаньчуню на второй год службы в академии Ханьлинь. Чжан Чжаньчунь потом не раз говорил великому секретарю, что хоть Дэн Ин и не идет по пути обычного чиновника, он не хочет разрывать его связь с Бай Хуанем. Этот юноша не был рожден для того, чтобы всю жизнь возиться с землей и камнем; после завершения строительства залов его должны были вернуть к «высокой» службе.

Но всё случилось иначе. Чжан Чжаньчуня разбил паралич. А затем клан Дэн, много лет державший власть, рухнул под интригами Чжан Цуна. На закате своих дней Бай Хуань увидел, как рассеиваются тучи. Но его любимого ученика — того, в кого он верил больше всего — вернуть было уже невозможно.

___________________________

От переводчика: Гуаньинь (полное имя — Гуаньшиинь, кит. 觀音) — это бодхисаттва сострадания в китайском буддизме, одно из самых почитаемых божеств в Восточной Азии. «Тело куртизанки, сердце Гуаньинь» — это устойчивая метафора в китайской культуре. Она означает, что человек может обладать низким социальным статусом, несоответствующим моральным нормам ремеслом или соблазнительной внешностью (тело куртизанки), но при этом сохранять чистое, сострадательное и святое сердце, подобное сердцу бодхисаттвы.