Перед Маской / Before the Mask (джен)

Верминаард не мог поверить, пока они втроём забирали лошадей и скакали на запад сквозь рассеивающийся туман, что он и Аглака спасли ту самую девушку.

Он оглянулся на Джудит дважды. Она сидела позади Аглаки на кобыле. Тёмные волосы, тёмная кожа, горящие сине-лавандовые глаза, которые Аглака ему обещал.

И чёрная татуировка — драконья голова, — которую он видел на её правой ноге в тот день на мосту.

И всё же она была совсем не той девушкой, какую он ожидал. Он снова спрашивал себя: где светлые волосы, бледные глаза, кроткий и благодарный нрав? Она должна была быть при смерти — беззащитной.

Но Джудит была хороша собой, высока и приветлива, с острым умом и уверенностью, которые провели их втроём даже сквозь самый густой туман. Она вела их по обрывкам памяти — вспоминала обугленные деревья и нагромождения камней, которые видела лишь раз или два, и по этим скудным ориентирам направляла их в сторону Неракского леса и Тропы Джелек.

Сначала Верминаард сомневался в ней, но когда туман спал, он оглянулся. Удаляясь вдали, виднелась Нерака — послеобеденное солнце ярко освещало правую сторону Тёмной Башни Такхизис.

Сотни маленьких огней горели на зубчатых стенах и башнях, быстро распространяясь по окрестным лагерям.

— Пожар охватил город! — крикнул он своим спутникам, и Аглака развернул кобылу. Стоя в стременах, Джудит смотрела поверх головы Аглаки вдаль, её глаза-самоцветы были яркими и зоркими.

— Огры, — сказала она, и голос её был спокойным и странно мелодичным. — Как я и предполагала. Наше заклинание освободило и их. Лучше держаться выбранного пути. Вон там, далеко впереди и правее, должен быть Неракский лес.

Верминаард проследил за её жестом и увидел серо-зелёную массу на далёком горизонте. Девушка оказалась права. Они и впрямь двигались на север.

Он снова бросил взгляд на её ногу. Да, та самая нога, точно.

Последнюю милю, а то и больше, ещё до того как туман окончательно рассеялся, Джудит и Аглака тихо разговаривали. Верминаард с седла Орлога улавливал обрывки их беседы. Джудит беззаботно щебетала о далёких соламнийских краях, а Аглака сыпал вопросами, его голос то и дело опасно поднимался выше шёпота, срываясь от волнения в холодном, разреженном воздухе.

— Вокруг Великой Библиотеки Палантаса, — объясняла Джудит, пока Аглака вел кобылу через нагромождение упавших камней, — высажено больше сотни видов роз. Иные цветут не переставая.

— А есть там голубые маргаритки? Целебные? — жадно спросил Аглака. — А нард и чёрный ирис?

Верминаард пробормотал что-то злое и невнятное.

Джудит обернулась и посмотрела на громоздкую фигуру на чёрном жеребце. Лицо её окаменело в холодной хмурости, она крепче сжала края мантии, защищаясь от прохладного горного ветра. Этот Верминаард красив, подумала она. Эти синие глаза, эти плечи, руки, толстые, как драсиловые стволы. Хотя на правой руке глубокая рана — наверное, он получил её в тоннеле. Я потом осмотрю, если позволит. Но в нём есть что-то бурное и мрачное. Это заставляет…

Верминаард глухо рыкнул сквозь стиснутые зубы:

— Может, если вы двое прекратите болтовню о библиотеках и розах на достаточно долгое время, чтобы высмотреть возвышенность, то окажетесь полезны на долгом пути домой.

Джудит отвернулась. Удивительно синие глаза — да, но голос резкий и придирчивый.

— Легко, Верминаард, — бодро ответил Аглака. — После такой утомительной езды, да ещё с кобылой, несущей двойную ношу, мудро искать привал так рано.

Они ехали ещё около часа в угрюмом молчании, и лишь пронзительный крик хищных птиц аккомпанировал им. А потом, когда солнце начало садиться и небо потемнело, в кромешных сумерках Неракского леса раздался глухой, далёкий крик совы. И новый гул — глубокий и ещё более далёкий — поднялся на равнинах позади. В сгущающейся тьме они добрались до возвышенности и оглянулись на юг: дюжина факелов рассыпалась по широким равнинам, неутомимо и неуклонно двигаясь на север.

— Кавалерия, — определил Верминаард.

Джудит покачала головой.

— Огры. Твоя идея с возвышенностью выглядит всё лучше и лучше. По камням ехать — меньше наследим, чем на траве.

— Как думаешь… — начал Аглака.

— Нет. Они, скорее всего, не за нами, — объяснила Джудит. — А если и были, то уже отвлеклись на другие звуки и запахи. Огры как известно — глупы, и я видела их в Нераке достаточно, чтобы знать: эта их репутация — заслуженная. Это охота, несомненно, но случайная и неорганизованная. Мы в безопасности, если не окажемся у них на пути. Кроме того, — она подвела итог, доставая из-за пояса мешочек, — твою руку нужно лечить, Верминаард.

Всадники свернули на высокую, каменистую тропу, которая вела к мрачным обсидиановым скалам, окаймлявшим западную границу Неракских равнин. Они проехали ещё милю в угасающем свете, пока Аглака не натянул поводья у входа в маленькое ущелье — впадину в скалах не шире тридцати футов, окаймлённую кустарником, щебнем и единственной узкой тропой, что петляла вверх по склону.

— Смотрите! — воскликнул Аглака, указывая на место в тени скалы. — Там, чуть в стороне от дороги. Это готовый лагерь — заброшенное ложе из тростника и погасший костёр, которому не больше двух дней.

Он наклонился вперёд и вгляделся в землю.

— И какой-то знак из камней. Не знаю, зачем он здесь, но такой же свежий, как и костёр — если судить по следам вокруг.

Джудит тоже принялась изучать их, прослеживая взглядом за указывающим пальцем Аглаки.

— Камни? А. Это пара охранных знаков — ничего больше. Логр и Ир. Вода и тисовый лук, путь и защита. Здесь это обычное дело. Путники и разбойники ставят их одинаково, хотя не припомню, чтобы эти два когда-либо ставили вместе.

— Я видел два знака рядом на краю сада в Нидусе, — заметил Аглака. — Каун и Каун. Язва и язва. Лорда Даэгрефна до крапивницы пробрало, когда он прошёл между ними. Я решил, что это старый садовник постарался.

— Но эти руны указывают на серьёзное дело, — сказала Джудит.

Аглака кивнул, не сводя глаз с пышной зелени вокруг охранных знаков. Розы и окопник, розмарин и золототысячник — красный символ любви среди трав исцеления, памяти и изгнания меланхолии.

— Это и впрямь благословенное место, — прошептал он.

Верминаард, не проявив интереса к растительности, вытянул шею к камням, разглядывая руны с восхищением.

— То, что недавно было хорошим лагерем, вероятно, всё ещё хорошее место для ночёвки, — осторожно заметила Джудит, вглядываясь в горизонт в поисках признаков разбойников или погони.

— Не всегда так, девушка, — раздражённо сказал Верминаард. — Как, по-твоему, почему это место покинули?

— Никаких драматических причин, — спокойно заявила Джудит, глядя на рослого парня. — Кто‑то просто двинулся дальше. Ты планируешь остаться здесь на две ночи? Или завтра мы куда‑то направляемся?

Аглака спрятал улыбку и соскользнул с кобылы. Подойдя к лагерю, он присел перед погасшим костром и одобрительно присвистнул.

— Кто‑то знает все тонкости лагерного дела, — заметил он, подняв на обоих спутников широко раскрытые глаза. — Дров — горсть, а костёр горел всю ночь!

— Откуда ты знаешь? — угрюмо спросил Верминаард, спешиваясь с усталого жеребца.

— Не ходили за добавкой, — серьёзно ответил Аглака, указывая на следы вокруг костра. — Значит, этого хватило.

— Мы не можем разводить огонь, ты же знаешь, — сказала Джудит. — Огры его увидят.

— Доверься мне, — сказал Аглака. — Я могу разжечь такой костёр, что даже орёл не заметит.

Верминаард сверкнул взглядом на юного соламнийца. Красуется перед девушкой, очаровывает её своей бойкой западной манерой.

Он угрюмо отступил в сторону. Придёт время, когда сила будет иметь значение. Тогда эти лавандовые глаза обратятся к нему, и история сложится иначе.

В самом лагере было что‑то особенное: запах цветов, этерны и какого‑то странного, экзотического благовония, будто в нём таилась глубокая, скрытая мудрость. Верминаард беспокойно переминался с ноги на ногу, стоя на страже, а Аглака разжигал костёр с тихим, почти сокровенным почтением. Лишь Джудит казалась невозмутимой: она весело заваривала травяной чай из ягод и листьев, собранных неподалёку.

— Бодрящий напиток, — заявила она, — после долгого пути.

И всё это время, даже когда она промывала и зашивала раненое плечо Верминаарда, она продолжала потихоньку рассказывать Аглаке легенды о Палантасе — о Башне Верховного Жреца, о Башне Высшего Волшебства, о извилистых улицах, что соединяли один аристократический квартал Соламнии за другим, словно тонкие спирали паутины связывают её опорные нити и радиусы.

— Я бы не хотел идти на запад, — произнёс Верминаард, потирая свежезашитое плечо, хотя Джудит советовала этого не делать, пока сгущалась тьма. — Слишком много пышности и соламнийских церемоний.

— Ты лукавишь. Это потому, что Даэгрефн больше не верит в Орден, — прямо заявил Аглака.

— А что с того? — оборонительно спросил Верминаард, поворачиваясь к спутнику. Аглака стоял на коленях рядом с Джудит, пока заваривался чай; их лица сияли, омытые последними лучами заходящего солнца.

— Ничего, Верминаард. Прости. Просто день выдался долгим, и я немного скучаю по Ордену… и по отцу, и по дому на Восточных Рубежах.

И всё это время, даже когда она промывала и зашивала раненое плечо Верминаарда, она продолжала потихоньку рассказывать Аглаке легенды о Палантасе — о Башне Верховного Жреца, о Башне Высшего Волшебства, о извилистых улицах, что соединяли один аристократический квартал Соламнии с другим, словно тонкие спирали паутины связывают её опорные нити и радиусы.

— Я бы не хотел идти на запад, — произнёс Верминаард, потирая свежезашитое плечо, хотя Джудит советовала этого не делать, пока сгущалась тьма. — Слишком много пышности и соламнийских церемоний.

— Ты лукавишь. Это потому, что Даэгрефн больше не верит в Орден, — прямо заявил Аглака.

— А что с того? — оборонительно спросил Верминаард, поворачиваясь к спутнику. Аглака стоял на коленях рядом с Джудит, пока заваривался чай; их лица сияли, омытые последними лучами заходящего солнца.

— Ничего, Верминаард. Прости. Просто день выдался долгим, и я немного скучаю по Ордену… и по отцу, и по дому на Восточных Рубежах.

— Соберись, Аглака, — холодно сказал Верминаард. — Ты не первый, кого изгнали, знаешь ли. И вся эта болтовня о Соламнии, Палантасе, Клятве и Мере через какое-то время начинает попросту раздражать.

— Тогда не слушай, — спокойно заявила Джудит, улыбаясь и вызывающе глядя на этого крупного, грубого белобрысого болвана, которого, казалось, коробило от чужой радости. — Просто стой там и следи за ограми.

Побагровев, Верминаард отступил. Затем повернулся с презрительной усмешкой — снова к своему мужскому делу. Он будет стоять на страже. Они для этого не годятся.

И тут он услышал соламнийскую речь.

— Est othas calathansas bara… — начала Джудит, и понесся новый, чужой разговор: двое соламнийцев у костра укрылись в старинном языке, в его текучих звуках и музыкальных, внезапных гласных. Сдержанный смех Джудит звенел в потоке слов, и Аглака, радуясь, что снова слышит звуки родного дома, Ордена, отцовского языка, смеялся вместе с ней. Так счастлив он не был почти десять лет.

Верминаард пытался слушать и узнавал слово тут и там. Но было так, будто туман вернулся, будто чувства его приглушили и заперли. С тех пор как Даэгрефн покинул Соламнийский Орден, этот язык был запрещён в Замке Нидус, и те немногие простые глаголы, что он выучил от слуг Аглаки и от редких соламнийских послов, мало помогали ему в стремительной беседе.

Это было выше его сил. Бормоча, он запихнул пожитки в седельную сумку — руны Амарах, квит-па, лиловую подвеску — и зашагал пешком к возвышенности.

Пусть сближаются, исключив его, в жеманной, подхалимской манере придворных или проходимцев. У него есть дела поважнее! Приключения, которые ждут на суровых Неракских равнинах, где крепкая рука стоит больше, чем какое-нибудь столичное знание манер, дальних краёв и красивых слов!

Есть женщины и получше — сговорчивее и покладистее.

Он едва мог поверить, оглянувшись, как далеко ушёл от лагеря. Маленькое ущелье внизу укрывало их от равнин в поднимающейся неракской ночи. Солнце давно село, и заря быстро угасала. Он прошел добрых футов двести или около того вверх по крутой горной тропе, среди чахлой этерны и мелких лиственных растений, которые горцы называли брушереями…

— Чёрт побери! — воскликнул он. — Они и меня уже ботанику изучать заставили! — Его взгляд метнулся вверх по скале к плато, лишённому пышной окружающей растительности, где четыре драсиловых дерева стояли кругом, мрачные и чёрные на фоне последних лучей заката, словно знак от богов.

* * *

— Вот и вход, — сказал себе Верминаард, нагибаясь, чтобы проникнуть в пещеру. Четверо летучих мышей мелькнули у самых ушей, стрекоча, и он вздрогнул, когда одна коснулась его лица.

Он решился, когда узнал деревья и наконец вспомнил, что они всегда растут над пещерами. Он войдёт в пещеру — войдёт один — и проберётся мимо густого сплетения корней и отростков, исследуя темноту настолько далеко, насколько ему хватит мужества.

— Что куда дальше, чем зашёл бы Аглака, — пробормотал он и пригнулся в осязаемом мраке, медленно продвигаясь вглубь пещеры.

Вскоре до него донёсся Голос — знакомый и обнимающий, как всегда, но в его напеве было что-то новое, какая-то тревожная, навязчивая нотка, которую Верминаард никогда прежде не слышал. Впервые он остановился и задумался, стоит ли идти дальше.

— Довольно этого дня, — пропела почти что гипнотическим голосом, низкая, женственная речь, пока Верминаард замирал, хватая ртом воздух, и оседал на колени, привалившись к влажной стене пещеры. — Довольно предательства солнца, мелких обманов звёзд в их беге. Оставь их позади, принц Верминаард, владыка тысяч лиг и наследник драконов…

Неясные очертания мельтешили в тенях впереди — призрачные, закутанные в мантии фигуры сливались с тьмой, их голоса мешались с низким гулом насекомых, который он впервые услышал в глубинах неракских пещер, звуком, похожим на высокий, пронзительный гул из руин у Обители Богов. Он стоял, колени дрожали, и шептал молитвы Хиддукелю, Зебоим, Такхизис.

И с окончанием третьей молитвы было так, словно Сама Госпожа простёрла руку и обняла его. В тёплой темноте он зашагал глубже в пещеру, мимо бестелесных фигур.

С каждым шагом он набирался сил и мужества.

Один голос поднялся над всем этим гулом — чарующий Голос его детства, из тысячи мыслей, что прошли через его осаждённый разум. — В сладострастной тьме кроется истина, — настаивал он, и тут, когда закутанные фигуры заколебались и заплясали на краю зрения Верминаарда, напев усилился, становясь всё ритмичнее, всё мелодичнее, пока пещера не загудела холодной и мрачной песнью.

 

Оставь презренный свет,

Все погаси огни.

Услышь как тьма поет,

Кипит, в твоей крови...

 

Пусть сердце закричит

Впервые о любви...

А после замолчит,

И все умрет внутри...

 

Любовь как острый нож,

Как соль на ране, смерть...

Как Алая Луна в ночи -

Омоет кровью твердь...

 

Он шёл за песней в забытьи, пока вновь проступившие сталактиты странно капали и плавились вокруг него, а пещера клубилась и вращалась, словно сердце водоворота. Голоса звали его из самых стен; бледные руки, казалось, тянулись из камня, хватая за тунику, за волосы, холодно трогая рану на руке, пока его рука безвольно не опустилась, а пальцы не онемели на рукояти обнажённого меча. Впереди тени дёргались и кувыркались, стрекоча, как летучие мыши, и то и дело за ними вспыхивали в темноте яркие вспышки цвета — бледно-лиловый, густой красный, иногда зелёный.

Потом все тени и странные огни сошлись в один узкий коридор, от которого исходило зеленовато-белое болезненное свечение — словно умирающий фосфорный огонь, словно угасающая душа болот. Верминаард шёл бессознательно, шаркая ногами по сухой глине коридора, а вслед за ним исчезал тающей струйкой свет.

* * *

Аглака поднял взгляд и заметил, что Верминаард исчез.

Взмахом руки, соламнийский парень остановил цветистый рассказ Джудит о пурпурном клематисе, что обвивал западные стены Даргаардской крепости.

— Верминаард! — позвал он, и в голосе его прозвучала нотка тревоги. Он быстро вскочил на ноги у костра и бросился ко входу в маленькое ущелье, где перед ним раскинулись равнины — на десять миль, до потемневшего на востоке горизонта.

Ни следа. Аглака удручённо уставился через низину на чёрный край Неракского леса, где вдалеке плясали факелы огров, неуклонно двигаясь на север и прочь.

От чудовищ они были в безопасности, но Верминаарда нигде не было. Если он ушёл в гневе, мог уже отойти на милю. На милю в любую сторону…

Аглака просиял, резко развернулся и бросился к тропе вдоль скалы. И точно — следы в пыли. Он опустился на колени, узнал отпечаток огромного сапога Верминаарда…

И вздрогнул, когда рука Джудит легла ему на плечо.

— Если ты твёрдо решил его найти, не ходи один, — настояла она.

Аглака улыбнулся, но улыбка угасла, когда следы повели в пещеру — низкую, поросшую колючкой нору в скале, обрамлённую выносливым можжевельником и синей порослью этерны. Осторожно, пока Джудит всё ещё цеплялась за его руку ради равновесия, безопасности и опоры, парень шагнул в темноту, идя по следам, пока зрение не подвело и он не потерял их в странном, бледно-зелёном свете.

— Джудит! Смотри! — позвал Аглака. — Что это?

— Не знаю точно, — заявила девушка. — И мне не нравится с первого взгляда то, что я вижу.

— И всё же, — настаивал Аглака, — Верминаард почти что семья — навроде брата. Ну, точнее, просто брат. И он вечно так делает. Я ни капли не осудил бы тебя, если бы ты подождала здесь. Сам бы так сделал, если бы был выбор. Но по чести, я должен идти дальше и узнать, что с ним стало.

Мягко высвободившись из хватки Джудит, парень шагнул вглубь пещеры. Девушка тут же пошла за ним, и вместе они двинулись к странному, тревожному свечению.

Они не прошли и дюжины шагов, как из света поднялся Голос — мелодичный, соблазнительный и ядовитый.

— Ещё не время, — сказал он. — Ждите… ещё не время.

— Что это? — спросила Джудит. — Кто это?

Аглака вздрогнул и потянул её за руку.

— Скорее, — прошептал он.

* * *

Они нашли его в расширенном конце прохода, у источника света.

Верминаард стоял, заворожённый, перед зелёным светящимся сталактитом. Древнее каменное образование мерцало, текло и кипело холодным, нездоровым светом, и на глазах у изумлённых пришельцев оно приняло форму булавы — длинной, узкой, увенчанной чудовищной шипастой головой, что светилась, как какой-нибудь зачарованный самоцвет.

Когда Аглака и Джудит ступили в последнюю камеру и Верминаард резко повернулся к ним, Голос зазвучал снова — мгновенно. Он говорил как всегда: тихо и опасно, поднимаясь мелодично из самой глубокой толщи земли, отдаваясь эхом от влажных, мерцающих стен пещеры, — но впервые обратился одновременно и к Верминаарду, и к Аглаке.

— От Эпохи Света избрала я вас обоих, — провозгласил он, и Джудит, понимая, что слова не предназначены для неё, осторожно попятилась к выходу из пещеры.

Но остановилась, когда Голос продолжил:

— Я знала вас с тех пор, знала по обету в вашей крови, по звучанию вашей крови, ожидая во тьме три тысячи лет.

Аглака нахмурился. Это была пустая болтовня, как всегда, та же обманчивая поэзия, которую он игнорировал уже дюжину лет. И всё-таки на этот раз…

Он покосился на Верминаарда, который снова покачивался в экстатическом исступлении перед светящимся камнем, глаза полуприкрыты, на губах бессмысленная улыбка.

— Я избрала вас среди тысяч, — продолжал Голос, медовый и настойчивый. — Тебя — за силу и отвагу, лорд Верминаард, а тебя, лорд Аглака, — за изобретательность и изящество.

Булава становилась всё глубже по цвету и силе свечения, пока её зелень не потемнела до кроваво-лиловой, до чёрной, а затем до цвета за пределами самого чёрного, пока, казалось, не остался лишь её контур — тень на тёмном фоне стен пещеры, силуэт, ещё более тёмный.

— И хотя оба вы воистину достойны… о, воистину достойны, — продолжал Голос, — и хотя я могла бы предложить обоим исполнение вашего заветнейшего желания…

Пока слова изливались из света и обнимали их, Аглака увидел в светящейся головке булавы стены Замка Восточных Рубежей. На мгновение показалось, что восточные ворота замка, в одном из углов которых он вырезал своё имя, когда только научился писать, медленно отворяются, и кто-то — его изрезанное морщинами худое лицо, омытое чистым и ясным светом — стоит в проёме с распростёртыми руками.

Аглака моргнул. Глаза защипало, и на мгновение слёзы затуманили зрение.

Но Верминаард видел ясно, хладнокровно — иное видение: замок, бойницы его в огне, башни рушатся. А над ним он летит на спине… он не мог разобрать, что это было, но существо было огромным, его широкие плечи мощно исчерчены мускулами. Вокруг него небо затемнено взмахами чёрных крыльев. Свет солнца угасал, и он знал, что разрушение внизу — раздавленная, беззащитная крепость — было делом его собственных рук, сердца и воли, и он упивался свирепым, величественным её крушением.

— Мне нужен лишь один из вас. Тот, кто достаточно смел, чтобы схватить ночь? — подталкивал, дразнил Голос.

Верминаард торжествующе улыбнулся. Он видел достаточно. Он бросил взгляд через плечо на Аглаку, который стоял, загораживая собой Джудит от светящихся камней.

— Не делай этого, Верминаард, — настаивал Аглака, мучительно борясь с собственным искушением. — Если выберешь это, ты забудешь, что вообще способен выбирать.

— Для тебя — власть, лорд Верминаард, и господство, которое надлежит вырвать силой и волей. И есть брачная ночь крови и тьмы, добровольно повенчанными с твоей душой.

Если выберешь это, тебе больше не придётся выбирать, ибо люди падут перед тобой, и все крепости людей.

— В этом голосе ловушка, — предостёрёг Аглака.

— Пусть так, — заявил Верминаард и уверенно бросился к булаве. — Моя сила освободит меня от любых ловушек.

— Нет! — крикнул Аглака.

— Иди домой, мальчишка, — прошипел Верминаард и обхватил рукоять булавы.

Тёмный огонь побежал вверх по сжимающей булаву руке Верминаарда, ринулся сквозь запястье и предплечье ручейками лилового пламени. Аккуратные швы Джудит на его плече лопнули, и кровь хлынула, клубясь и кипя на наэлектризованной коже. Верминаард извивался в пульсирующем пламени, его гримаса медленно превращалась в мрачную, нечестивую ухмылку, когда он вырвал булаву из камня.

Аглака вскрикнул и бросился к Верминаарду, но крепкая хватка Джудит удержала его.

— Ты ничего не можешь сделать, — убеждала она. — Он в руках богини.

Медленно, неохотно они попятились к выходу из пещеры и там стояли, дрожа в притихшем ночном воздухе, беспомощно вслушиваясь в крики и возгласы юноши, что спутался в глубинах земли с камнем, огнём и абсолютной тьмой.

Оставшись наедине с богиней, Верминаард стиснул зубы, упиваясь болью. Всё его тело ощетинилось сверкающим огнём, искры сыпались с волос и пальцев. Голос вернулся — успокаивающий и мягкий, по-матерински ласковый, но при этом тревожно соблазнительный и странный. Он пел ему последний куплет той песни, что привела его сюда, — песни любви, погребальной и колыбельной, сплетённых в замысловатую, сбивающую с толку мелодию:

 

Любовь как острый нож,

Как соль на ране, смерть...

Как Алая Луна в ночи -

Омоет кровью твердь...

 

И всё же Верминаард держался, собирая воедино всё своё отчаяние и гнев, чтобы не выпустить оружие из рук, пока оно сотрясало и обжигало его, пока не лишило равновесия, так что он сжимал рукоять уже лишь для того, чтобы устоять, чтобы не упасть туда, откуда уже никогда, никогда не подняться.

А потом, наконец, всё закончилось.

— Ты подойдёшь, — выдохнул Голос — вся соблазнительность исчезла, после долгого, тягучего молчания, на которое отвечали лишь затихающие потрескивания каменной булавы да рыдания юноши, вырвавшего её из живого камня. — Да, ты подойдёшь…

— Все прочие узы расторгнуты, — успокаивающе произнёс Голос. — Узы семьи, крови, дружбы или клятвы… все они.

Кроме тех, что связывают тебя со мной.

— Аглака, — прошептал Верминаард. — Что с Аглакой?

— Ты используешь его. А затем сможешь уничтожить. Я открою тебе, как и когда.

О, ты подойдёшь, — снова повторил Голос, вновь гипнотически мягкий.

"О, я подойду, — пропели в ответ мысли Верминаарда. — Я сделаю больше, чем просто подойду…

Ибо я тоже выбираю тебя, Такхизис."

* * *

— Уйдём отсюда, Аглака, — настаивала Джудит. — Оставь его.

Молодой соламниец покачал головой.

Они стояли вместе у подножия горной тропы, нервно поглядывая вверх, в скалы, где крики и грохот стихли, сменившись зловещей тишиной.

— Уходи, — шепнула Джудит. — Через горы хватает троп. Мы можем обойти Джелек и, в обход Даэгрефна, проехать через маленький перевал к югу от руин у Обители Богов и быть в Восточных Рубежах до завтрашнего дня. Домой, Аглака! Я могу вывести тебя домой!

Аглака с любопытством посмотрел на свою новую спутницу.

— Ты хорошо знаешь перевалы, Джудит, — заметил он, — и дорогу к Восточным Рубежам. Для западной девицы у тебя слишком восточная география.

Джудит покраснела и отвела взгляд.

— Спрашивай лучше о собственном пути, Аглака Драконоборец, ибо ты отправишься прямиком в саму Бездну, если будешь следовать за ним.

Она с отвращением указала на пещеру, и на миг между ними повисло неловкое молчание. Первые ночные ветры пронеслись над ними, неся запах дыма и глухие отголоски криков с равнин.

— Я не могу его бросить, Джудит, — объяснил Аглака. — Нас всё ещё связывает гебо-науд, и то, что он теперь нарушит свою часть, не значит, что я могу нарушить свою — мою и моего отца.

— Глупая соламнийская казуистика Меры, — пробормотала девушка. — Твоя честь сведёт тебя в могилу, Аглака.

— О, я прекрасно знаю, что будет дальше, — ответил Аглака. — Он изменился… изменился навсегда. Мы оба слышали Голос, когда Верминаард взял булаву. Теперь он с ней, кто бы она ни была, и я больше чем подозреваю, — она поглотит его целиком, а заодно попытается убить меня.

— Тогда иди на запад, — настаивала Джудит.

— Не всё так просто. Между нами — кровь. Верминаард — мой брат.

— Твой брат?! — изумилась Джудит. — Но этого не может быть! Ты не можешь быть его братом… хотя черты у вас и впрямь схожи… но нет, Лака…

Глаза Аглаки сузились. Что она знала о его отце?

— К-к тому же, — быстро залепетала Джудит, — откуда ты можешь быть уверен?

— Я уверен, потому что знаю это, — заявил Аглака. — Так же, как знаю, что он принял Тёмных Богов и что я больше никогда не услышу этот Голос. Быть может, он принял саму Тёмную Королеву, но он всё ещё может изменить свой выбор… и отвергнуть её.

Джудит с недоверием посмотрела на Аглаку.

— Он мой брат, Джудит, — настаивал Аглака. — И я — всё, что у него осталось, хоть он этого и не знает.

— Уже нет, — прошептала девушка и указала к выходу из пещеры, где в ночной воздух выступила тёмная, массивная фигура.

* * *

Верминаард заслонил глаза от лунного света. Вход в пещеру казался невыносимо ярким, словно он шагнул из полночной тьмы в самый разгар полуденного солнца.

Джудит и Аглака стояли, держась за руки, и ждали; их лица были обращены к нему, глаза расширены от смятения и ужаса. На мгновение ему показалось, что он стал выше, старше… и каким-то образом внушает страх — с тёмным оружием в опалённой руке, с кровью, сочащейся из вновь раскрывшейся раны на плече.

Он презрительно улыбнулся, глядя на них сверху вниз, и начал было говорить…

Но тут Аглака с криком отчаяния указал куда-то за его спину, в сторону равнин.

Верминаард обернулся, поскользнувшись на узкой тропе, и рухнул на колени, повернувшись лицом к северу, устремив взгляд на равнины.

Полоса запаленной летней травы — шириной в пять миль с запада на восток — полыхала безумным, неукротимым пламенем.