Синяя сирень (джен)

Поворот. Ещё поворот. Дядя, тихая мудрость, покой — вот что нужно. Только слова Сбоева не отпускали и здесь, между серпантином и морем. Диплодок у воды. Реактор. Бомба.

В Алупке он и не заметил, как перестал давить на газ. Тесные улочки, увитые плющом дома, резкий солёный воздух. Дом дяди утопал в старом саду — меньше Никитского, зато полон тишины. Здесь не пахло динозаврами. Только горьковатыми травами и морем.

Николай Петрович не поднялся навстречу и не обнял. Только кивнул на бутылку в углу.

— Коньяк бери сам. Ну что, скормили тебя динозаврам?

— Скормили, — Андрей опустился в кресло. — И динозаврам, и Фалиной. И колючей проволоке.

Дядя нахмурился.

— Позавчера вечером ты мчался сломя голову, чтобы увидеть живых ящеров.

— Да. Радовался, как ребёнок. — Андрей помолчал. — А теперь мне кажется, я побывал на похоронах. На похоронах Никитского сада.

Николай Петрович достал из шкафа пыльную бутылку и два бокала. Андрей отпил глоток, чувствуя, как тепло разливается по уставшему телу, и начал рассказывать. О парке. О Фалиной, Кострове, Сбоеве. Об американцах, дышащих в затылок. Об электроизгородях. Об озере с папоротниками на месте футбольного поля. Ему казалось, прошла не половина суток, а целая жизнь.

— Я видел снимки, — медленно произнёс Николай Петрович, глядя в темнеющее окно. — Со спутника. Красиво. Как дорогая игрушка. Только игрушка эта пожрала своего создателя. — Он повернулся. — Ты говоришь о похоронах сада. Хоронят память, Андрюша. Душу места.

Андрей молчал. Дядя задел самое главное — то, что не измерить ни метрами труб, ни мощностью реактора.

Они посидели. Где-то далеко крикнула чайка. Солнце садилось, небо наливалось глубоким синим.

— А вот ты, дядя Коля, не сказал мне главного, — наконец сказал Андрей. — Почему ты промолчал?

— Я? — прищурился старик.

— Ты. Про статью против Фалиной. Про Мичурина. И про то, как она тебе ответила.

Николай Петрович отхлебнул коньяку. Смотрел мимо племянника, на солнечные зайчики на паркете.

— А что говорить-то было? Ты был полон энтузиазма. Критиковать её тогда — всё равно что ребёнку, зачарованному ёлкой, объяснять про осыпавшиеся иголки. Да и ответ её был… исчерпывающим.

— Исчерпывающим? — Андрей достал телефон и зачитал с экрана: — «Поток генетической информации направлен от ДНК к РНК и белку, а не обратно. Привой не способен повлиять на подвой…» — Он запнулся. — Дальше можно не читать, да?

— Можно и не читать, — согласился дядя. — Она написала это в конце. А вывод сухой, чтобы никто не подумал, что она спорит с человеком, а не с методом.

Андрей слушал, и в нём поднималась знакомая, почти детская обида. Он всегда видел дядю несгибаемым, каменным дубом. А вышло — его просто подрубили под корень.

— Ну и чего ты достиг?

Николай Петрович долго молчал, не отрывая взгляда от бокала.

— Достиг того, что высказался. Да, мои доводы были уязвимы. Она била в брюхо, а не в лоб. Это умнее. — Он пожал плечами. — Она мне доказала, что права. И оказалась права. Только этой победы хватило, чтобы разговор кончился. Навсегда.

В комнате стало тихо. Николаю Петровичу вдруг почудилось что-то древнее в собственном отражении в тёмном стекле — как последняя ветвь древа, чьи корни ушли в исчезнувшую землю.

— Думаешь, я не понимаю, что многие идеи Мичурина сегодня ошибочны? Понимаю. — На лице мелькнула едва заметная улыбка. — Но он был не теоретиком, а практиком. Чувствовал растение изнутри. Спорил с генетиками, потому что видел: за хромосомами они не видят живого. Фалина видит геном. Идеальный. Цифровой. Поддающийся управлению.

— Ты бы посмотрел, как она фыркает на слово «интуиция», — усмехнулся Андрей. — Как рассерженный котёнок.

— А котёнок этот голоден, — тихо сказал Николай Петрович. — И у него острые когти.

Он подошёл к книжному шкафу и стряхнул пыль с потрёпанного тома.

— «Результаты шестидесятилетней работы Ивана Владимировича Мичурина». Не формулы я там искал — эту неуловимую гармонию. Для Фалиной растение — механизм, который нужно улучшать. И она права: вишня станет крупнее, выносливее, урожайнее. Но будет ли у неё душа? А они спросят: «Что такое душа вишни? Какова её молекулярная структура?» И знаешь, что я им отвечу?

Андрей ждал.

— Ничего. — Николай Петрович взял со стола сухой физалис и покатал его в пальцах. — Я просто покажу им сад. Вот и весь мой аргумент.

Сад встретил их запахом роз и влажной земляной свежестью. Кроны старых яблонь держали прохладную тень.

У дальней ограды, скривившись, стоял старый абрикос. Кора отслаивалась серыми лохмотьями. Одна ветка, толстая, голая, торчала вверх, как обугленный палец. Под ней лежала сухая земля — ни травы, ни листьев.

— Восемьдесят лет, — сказал Николай Петрович, не оборачиваясь. — Мать моя при нём ещё ходила. — Он потрогал кору. — Не режу. Пусть доживает.

Андрей хотел спросить, почему бы не спилить, но промолчал.

— Садись.

Андрей опустился на пластиковый стул. Напротив — кресло-качалка, в котором устроился старик. Рядом цвёл жасмин, белые цветы блестели в свете уходящего солнца.

— Не чувствуешь здесь одиночества, дядя?

— Э, что теперь думать об этом… Жизнь прожита. Теперь просто живу, как получается. — Он махнул рукой. — Мать, покойная, всё упрекала, что не дал ей внуков. Что поделать? Так сложилось. — Он вздохнул. — Молод ты ещё. До тридцати пяти каждый думает: «Какая женщина мне нужна?» А после — «Какая нуждается во мне?»

Андрей молчал. В аромате жасмина, в шершавой коре яблони, в тёплой земле под ногами жила та самая память, о которой говорил дядя.

— Не жалеешь, что не ушёл в генетику?

— Не-ет, Андрюша. Тогда я стал бы таким же, как Фалина. Нет, не по уму, боже упаси, — он махнул рукой, — а по сути. Стал бы человеком, который знает всё о рибосомах и ничего — о печали этого старого абрикоса. Видишь, кора отслаивается? Он страдает. А я не лечу. Это его возраст, его путь. Фалина бы выкорчевала его и посадила новый, изменённый, устойчивый ко всему. И была бы права. Но здесь, в моём мире, он имеет право на слабость. Как и я.

Андрей замолчал, поражённый этой спокойной, почти непреклонной твёрдостью.

— А помнишь девятилетнюю Катю? — начал он.

— Помню, — перебил дядя, и голос его стал тише. — Помню, как она писала про гомологические ряды. Ей было столько же, сколько тебе, когда ты приезжал мне помогать и рвал морковь. — Он помолчал. — А мы, взрослые, читали и завидовали. Не успеху — тому, как спокойно она накладывала законы на живую ветку. Мы так не умели. Мы подходили и смотрели, что вырастет. Она подходила и знала.

— И что было дальше?

— А дальше она выросла. — Николай Петрович поднял бокал. — И теперь знает всё. Кроме одного.

— Чего?

— Как это — когда не знаешь.

Он помолчал. Где-то за кипарисами глухо урчал лодочный мотор. Вечер сгущался.

Андрей взглянул на него и вдруг улыбнулся.

— Дядь… А ведь она красивая. Очень. — Он слегка покраснел. — Все представляют учёных угрюмыми стариками. А она — голубоглазая девушка в коротком платье и босоножках. Ей всего тридцать.

Николай Петрович посмотрел на племянника, и во взгляде мелькнуло что-то грустное и понимающее.

— Красивая, — медленно повторил он. — Страшная сила в этой красоте. Она часть проекта. Такая красота не просит — приказывает. И многие подчиняются, не замечая.

— Но явилась героям на помощь светлоокая дочь Зевса — Афина Паллада! — с иронией продекламировал Андрей.

— А ты знаешь, как она родилась? — Старик не улыбнулся. — Из головы Зевса. В полном вооружении. Ни матери, ни родов, ни детства. Сразу готова к битве. И сразу права. — Он помолчал. — Твоя Катенька тоже.

Он замолчал, глядя на кроны, сливающиеся с темнотой.

— У тебя всё-таки к ней личная вражда, дядя Коля. Скажи прямо.

Николай Петрович отвёл взгляд. В глазах не было злости — только усталая ясность.

— Вражда? Нет. Страх, Андрюша. Страх старого биолога. Не перед ней, а перед её миром. Миром, где исчезла загадка. Где всё можно разложить, просчитать, записать и — главное — заменить. Она не просто улучшает растения. Она строит закрытые системы, где старые семена не прорастут, потому что почва для них непригодна.

— Ты говоришь как крестьянин, дядя. Мужицкая биология.

— Может, и мужицкая, — согласился дядя. — Да вот беда: те краснодарские селекционеры, которых Фалина зовёт луддитами, умеют то, чего её расчёты не смогут. Стоять в саду на рассвете, когда ещё роса, и чувствовать, почему саженец болеет, хотя по всем данным должен цвести. Они слышат сад. А Колосов с Фалиной видят только цифры. И за ними — ни сада, ни людей, что в нём работают.

Он замолчал. В тишине стрекотали цикады.

— Вавилов искал общее в различиях, чтобы уберечь само многообразие, — тихо сказал старик. — Фалина не продолжает его. Она переводит его на язык, на котором многообразие не нужно.

— Но она же описывает то, что он открыл! — возразил Андрей. — Описать — значит понять суть.

— Ты до сих пор не понял, — проговорил старик. — «Парк Юрского периода» был не финалом, а отправной точкой. Если древние рептилии снова бродят по парку, что помешает завтра создать идеально просчитанную пшеницу? Дерево с синей листвой?

— Ну, с синей листвой ты переборщил, — усмехнулся Андрей. — Сирень — это соцветия. А листва — хлорофилл, зелёный не для красоты. Заменишь пигмент — убьёшь фотосинтез. Это не краска, это энергия. Ты предлагаешь дереву дышать по-другому.

— Я ничего не предлагаю, — сказал старик. — Это она предлагает. Я только говорю: для неё это переменная в уравнении. Она перепишет. Не потому что знает, чем это кончится. А потому что может.

Андрей помолчал.

— Знаешь, что страшно? Ты сейчас не шутишь.

— Не шучу, — кивнул Николай Петрович. — Она не биолог — инженер живого. При таком подходе дерево — не дерево, а набор опций.

— Все точные науки развивались одинаково, — пожал плечами Андрей. — Ньютон дал физике математическое описание, Лавуазье — химии, она — биологии. Это прогресс, дядя Коля!

— Прогресс… — старик покачал головой. — Слово-оберег. Важна не скорость, а куда мы движемся. Физика, расщепив атом, дала и энергию, и Хиросиму. Её математический конструктор подарил человечеству динозавров для развлечения. А крестьянин, который пашет поле, понимает: земля — не просто почва. Она устаёт, отзывается на добро или зло. Его знания — в росе, в трещинах на комке земли, в закате.

— И слава богу! — не выдержал Андрей. — Я вечером в кафе схожу, а не таскаюсь с лейкой по огороду!

Старик долго молчал, глядя, как последние лучи цепляются за верхушки сосен. Когда заговорил, голос звучал неожиданно мягко.

— Душа не в формулах и не в витражах. Душа — в том, как пахнет скошенная трава, как скрипит снег под ногами, как мать гладит по голове. Это нельзя выразить формулой. И твоя Катенька ищет не там, где потеряла.

В сумерках сада Андрею вдруг почудилось, что деревья дышат по-разному, и старая слива у забора будто вздыхала.

— Она не злодейка из сказки, — тихо сказал старик. — Ребёнок, которому дали волшебную палочку. Как принцесса Варвара в сказке про Дракошу — та тоже все ночами за книжками бегала. И машет ею, потому что не знает, что палочка — живая. Что за каждой формулой — чья-то судьба. Что яблоня не просила синих листьев. Что земля не просила идеальных графиков. Что динозавры не просили их возрождать — и уж тем более сажать в зоопарк.

Старик медленно поднялся, опираясь на палку, и сделал несколько шагов к краю веранды. В свете последних лучей его лицо казалось высеченным из старого, тронутого временем камня.

— Ты говоришь, дядя Коля, как ворчливый дед, — с сомнением произнёс племянник. — Сам-то выбрал науку, защитился, а не пошёл в колхозники!

— Сам и выбрал, — тихо сказал Николай Петрович. — И диссертацию защитил, и публиковался. А теперь вот сижу и ворчу. Может, как раз оттого и ворчу, что видел, как понимание становится строкой отчёта. А строка — приказом. А приказ на поле не спрашивают — его исполняют.

— Признайся, дядя Коля, тебе и тогда её работы не нравились! — поддразнил парень.

Старик не сразу ответил. Провёл рукой по шероховатой, прохладной поверхности кувшина — в этом жесте была неуверенность, которой Андрей в нём прежде не видел.

— Не нравились, — наконец признался он, и это прозвучало как усталое поражение. — Но не из-за качества. Они были совершенны. Как отшлифованный металл. В этом и суть. У обычного юнната в записях — восхищение: необычная шишка, незнакомый жук, первый росток. А у неё — лишь восторг от того, как изящно реальность подчиняется решётке её собственных правил. Не открытие, а доказательство. И это пугало. Не возраст, а именно эта… преждевременная, ледяная завершённость.

Он умолк. Андрей неожиданно рассмеялся.

— Ты чего? — удивился старик.

— Понимаешь, дядя Коля… Я и вчера, и позавчера видел тех самых живых динозавров. Думал, саду конец, что мы в Бога играем. Ехал к тебе — был уверен, что вместе посокружаемся и покритикуем Фалину. А в итоге незаметно сам заговорил её словами и стал её защищать. Как же так вышло?

— А я скажу, что это только начало, — горько усмехнулся старик. — Она уже в твоём сознании. Скоро ты и не заметишь, как её понятия станут твоими, как её цели заменят твои. Тебе будет казаться, что это твой выбор. Но на деле это её логика, звучащая твоим голосом. — Он помолчал. — Мужик Горбатко ещё умеет говорить прямо. Не научными словами, а простыми: «жалко», «страшно», «негоже». А ты — уже нет.

Андрей не ответил. Хотел — и не смог: в горле стало сухо.

* * *

Тревожные мысли оборвало сообщение от Саши: «Жду в „Пальмире“ к восьми. Все свои». Андрей уставился в дисплей и вдруг вспомнил главное.

— Дядя Коля, американцы просят о встрече… Ты не против?

Николай Петрович свёл брови.

— Американцы? Чего им от меня надо? Впрочем… догадываюсь.

— Журналист, Патрик, хочет записать интервью… завтра.

Старик притих. Пальцы выстукивали по столешнице тревожную дробь.

— Хорошо, — наконец вымолвил он. — Пусть приезжают. Но не тут. В Ялту, в «Чайку». Там никто не подслушает.

Андрей ощутил, как с души свалился груз.

— Договорились. «Чайка» подойдёт.

Он встал, разминая затёкшее тело. Воздух на веранде сделался ледяным, пропитанным солью и полынью.

— Я поехал. Не выходи провожать.

Он похлопал старика по плечу. Сквозь тонкую рубашку прощупывались кости — лёгкие, хрупкие, птичьи.

— Езжай, — Николай Петрович не поднялся, лишь проводил его долгим взглядом. — И Андрюша… Не взваливай всё на себя. У тебя свой путь. Просто помни, куда он ведёт.

Калитка затворилась с негромким щелчком. В зеркале заднего вида дядя стоял на крыльце — высокий, слегка сгорбленный, одинокий хранитель сада. Андрей нажал на газ. В голове всё звучало одно: «Она перепишет — потому что может».

У «Пальмиры» его оглушил взрыв музыки и смеха. У входа журчал фонтан. Рядом, затягиваясь сигаретой, стоял Анатолий Семёнович Сидоров и о чём-то толковал с Кайли и Генри. Лысоватый, с одутловатым лицом мудреца и роговых очках, он походил на добродушного, слегка циничного балагура.

— Армейское: лежим — поднимут, толкают — идём! — раздавался его сочный голос. — Въелся намертво. А без сигареты я, извините, превращаюсь в медведя гризли!

Кайли усмехнулась. Генри сохранял невозмутимость, но уголки губ дрогнули.

— Вот кому живётся привольно! — пробурчал Сидоров. — Вы с нами, сэр? — насмешливо бросил он Андрею, и тот понял: неприязнь после вчерашнего опоздания никуда не делась.

— Был у дяди, в гостях, — ответил Андрей ровно.

Его встретили мягкие диваны, приглушённый свет, ковры с восточным узором. Официантка проводила его в отдельный кабинет, где уже сидели Патрик, Костров, Катя, Ксения и Саша. Ксения блистала в коротком горчичном платье, Катя — в обтягивающем серебристом. Заметив Андрея, Катя весело помахала. Он с облегчением понял: она не держит зла за их перепалки.

Он сел рядом с Сашей. Патрик что-то увлечённо выспрашивал у Кострова.

— Значит, вы, Катя, родились шестого ноября? — донеслось от Ксении. — Скорпион?

— Да, и я этим горжусь! — улыбнулась Фалина. Искренне, без капли кокетства.

— А вы верите в гороскопы?

— Почему бы и нет? — подхватила Катя. — Если Луна управляет океанами, почему космос не в силах влиять на такую песчинку, как человек?

Андрей отпил холодного крымского вина. Он посмотрел на Катю, на её ясную, безмятежную улыбку. Она говорила о космосе, влияющем на человека, без всякой иронии. Казалось, она часть иной, большей механики, где звёзды, кодоны ДНК и строгие уравнения сплетались в безупречный узор. В ней не было той щемящей трещины, той шероховатости, о которой с тоской говорил дядя. Она была цельна.

Вскоре стол ломился от блюд. Патрик поднял бокал.

— За науку! И за дружбу между народами!

Все чокнулись. Общего разговора не вышло — компания распалась. Катя, Ксения и Патрик углубились в искусство; Сидоров, Генри и Кайли — в химию и медицину. Костров с Сашей лавировали между ними.

— Чепуха. По болезни — сразу бомбой, — отрезал академик.

— Вам, в России, можно, — заметил Генри с лёгкой усмешкой. — У нас за самолечение антибиотиками можно крупно поплатиться.

Американцы засмеялись. Андрей повернулся к другому «островку».

— А как же Пушкин: «Не алгеброй гармонию поверить»? — парировала Ксения на ту сторону стола, и Андрей понял: здесь тоже спорят о своём.

— Ещё как можно! — с жаром возразила Фалина. — Нотные расчёты, звуковые уравнения октав… Да и поэзия — рифмы, строфы — давно описана моделями.

— Бродский их грубо нарушал, — улыбнулась Ксюша.

— Никогда не любила его стихи, — надула губки Катя. — Анжамбеманы — это просто поэтическое варварство.

— Простота Бродского — это честность, а не неряшливость, — возразила Ксения.

Разговор повис на тонкой нити тишины. Андрей поймал себя на мысли, что Кате нравится всё, доведённое до совершенства, — то, что становится искусственным. Как выведенная ею на компьютере формула селекции жёлтой сирени. Или картина юрского леса с бредущим к морю бурым стегозавром.

— А кто вам нравится?

— Гумилёв и Ахматова, — без раздумий ответила Катя. — Вот где гармония строк, образов и красоты. Эталон.

— Ой, прелесть! А прочтите что-нибудь!

Катя ласково улыбнулась, и её голос зазвучал чисто, звонко, вырезая каждое слово из воздуха:

 

Чтоб посланец давнего века

Из заветного сна Эль Греко

Объяснил мне совсем без слов,

А одной улыбкою летней,

Как была я ему запретней

Всех семи смертельных грехов.

 

Андрею показалось, что её синие, дельфиньи глаза на миг пристально и насмешливо остановились на нём. Он опустил взгляд в бокал. Эти строки, произнесённые её голосом, повисли в воздухе, придавив смех и звон посуды. Была в них не просто гармония — холодная, отточенная геометрия чувства, превращённого в безупречный кристалл.

— Что вы видите, когда слышите эти стихи? — не унималась Ксения.

— Я? — Катя задумалась. — Дендрарий в Петербурге, где-то 1910-й. Девушки в кремовых платьях, зонтики от солнца… Упали еловые шишки, и одна из девушек вдруг задумалась о зрелости. И ажурные ворота…

— А вы, Андрей, что думаете? — донёсся голос Ксении.

— О чём? — он опешил.

— О стихах. О том, что в них главное — гармония или честность?

— Главное — чтобы не было пустых пристроек, — сказал Андрей и сам услышал, как это прозвучало: сухо, по-инженерному. — Стихи тоже конструкция. Если строка не держит нагрузку — её надо убрать.

Катя повернулась к нему всем корпусом. В её глазах впервые мелькнул не насмешливый интерес, а что-то другое.

— Значит, вы за сухой остаток? — негромко спросила она. — За напряжённость линии?

— За неё, — кивнул он и вдруг, на полуслове, со дна мысли услышал собственный голос: «лишние пристройки, разваливающие фасад». Слова были не его. Это была её архитектура. Дядя был прав: он уже говорил её языком.

Салфетка скользнула вниз. В полумраке под столом, словно нарочно подсвеченные лучом, возникли они — изящные ступни Кати в открытых босоножках. Тончайшие ремешки, обвивающие щиколотку, дерзкий блеск лака. Ему показалось, что Катя почувствовала его взгляд — едва заметное движение пальцев. Он торопливо схватил салфетку, лицо горело.

— А мне Первой мировой там не хватило, — вставил Костров громко, будто стучал по столу, возвращая всех в комнату. — Я так ждал, что покажут июльский кризис четырнадцатого…

— А мне Первой мировой там не хватило, — вставил Костров. — Я так ждал, что покажут лето четырнадцатого, июльский кризис, как герои воспримут это… А нет… — разочарованно протянул он. — Августовский Питер, пастельное небо, первые газеты с фронта…

За дальним концом стола, где сидели Генри и Кайли, Андрей успел поймать короткий беззвучный обмен — словно двое, сидящие рядом, знали что-то общее, чего остальные не знали.

— Зачем ему мировая, если он пишет о частной судьбе? — Ксюша повернула бокал в пальцах, и свет преломился в тёмном вине. — У Пастернака другая задача. Он показывает, как большая история дробится в призме отдельной души. Ваш «сухой остаток», Андрей, уничтожил бы эту переливчатость. Роман — не чертёж, а живая ткань.

«Это моя дельфиниха», — подумал Андрей.

— И всё же революция у него локальна, — задумчиво парировала Катерина. — Это, Дим, не фронтовые сводки, а ледяные окна вагонов, хруст настороженного снега на московских улицах. Она входит в жизнь как погода — внезапная, всепроникающая, меняющая сам воздух.

Андрей слушал её и понимал: она говорит не о Пастернаке. Она говорит о своей архитектуре — о том, как живое подчиняется формуле, и радуется, когда формула держит. И он только что сам предложил ей вырезать из романа всё, что не держит нагрузку.

Перед Андреем поставили очередное блюдо, но он смотрел на него рассеянно. «Так нельзя», — строго приказал он себе, но голос прозвучал отчуждённо, будто доносился издалека.

Катя слегка изменила позу, и её колено нечаянно коснулось его ноги. Мимолётное прикосновение обожгло. Он застыл, боясь пошевелиться. Катя, кажется, ничего не заметила, хотя в её глазах промелькнула лукавая искра. В ушах стучала кровь, и он чувствовал лишь эту единственную горячую точку соприкосновения.

И тут в эту тишину с грохотом ворвался голос Сидорова:

— Высоцкий! — выпалил он, будто его резко выдернули из сна, и поправил очки. — Вот у кого настоящая история звучит!

Ксения засмеялась — тихо, вежливо, но Андрей успел поймать в её глазах тот же холодный блеск, что давился смехом Сидоров в её черновике. «О, Боже, — подумал он, — только не это». Он знал: любая слабость станет приманкой для её блога. Саша фыркнула, не сдержав смех. Катя, едва заметным движением поправив на плече тонкую накидку, пригубила вино — будто тосты и чоканья остались позади.

Колено под столом не двигалось. Тёплое. Невыносимое.

Собрав остатки самообладания, Андрей извинился, сославшись на необходимость выйти, и взял с собой пачку сигарет.

Набережная искрилась огнями. Андрей прикурил. Образ Кати не уходил — лукавый взгляд, голос, звучавший в голове настойчивой мелодией. Влечение — опасная игра с огнём. Она умна, успешна, старше. Будущего быть не может. Но разум, словно предатель, отказывался слушать доводы рассудка.

Кто-то коснулся его плеча. Кайли.

— Устал? Я тоже решила проветриться. Сбежать от духоты и всеобщего веселья.

— Просто душно стало, — пробормотал он, переходя на английский.

— Мне кажется, вы расстроены из-за Никитского сада. Я с детства обожаю динозавров, но не пришла бы в восторг, если бы такой парк построили в реликтовых болотах Флориды…

— Расстроен — не то слово. Сад основан в тысяча восемьсот одиннадцатом! Растения со всего света, собранные с величайшим трудом. И теперь всё это — лишь декорации для Юрского периода?

— Но теперь это уникальное место на Земле. Живые, настоящие динозавры.

— Я очень люблю динозавров, Кайли. Но можно было найти место под парк и сохранить сад.

— Может, стоит ценить то, что имеем. — Она помолчала, будто решая, стоит ли говорить дальше. — Меня, признаться, больше взволновало другое. Не динозавры.

— Что же?

— Араукарии. Вы давно заглядывали в её данные, Андрей? Не в презентацию. В сами данные.

— А что с ними не так?

— Не знаю. Может, ничего. — Она пожала плечами слишком легко. — Просто Костров обмолвился сегодня. А потом занервничал. Знаете, как это бывает — человек говорит и вдруг слышит сам себя.

Андрей вспомнил глаза Кати, когда она говорила о будущем парка. Ни злобы, ни жажды разрушения. Чистый, почти детский восторг перед масштабом задачи. Она не видела сада — она видела проблему, которую нужно решить. И решала. Без жалости.

— Вы что-то знаете, — сказал он. — Вы не так просто спросили.

Кайли помолчала дольше, чем было нужно.

— Я знаю, что механизм у этих араукарий не совсем обычный. — Она подбирала слова. — Ускоренный рост — это полдела. Но там заложено ещё кое-что. Способность забирать из почвы всё. Быстро. И не оставлять ничего.

— Всё?

— Всё. — Она посмотрела ему в глаза. — Вы понимаете, что это значит, если механизм универсален?

Андрей понял раньше, чем она договорила. Не по её словам — по тому, что она не сказала.

— Это можно применить к чему угодно, — сказал он тихо. — К любым растениям.

— А в теории — и к животным. — Кайли отвела взгляд к морю. — Я не биолог, Андрей. Я просто читаю отчёты. И я не люблю, когда мне их не показывают.

— Зачем ей это?

— Костров говорит — ради динозавров. Им нужны араукарии. Те растут слишком медленно, а здесь, в Крыму, особенно. Она нашла выход.

— Значит, она создаёт захватчиков. Чтобы на их древесине расцвёл её парк.

— И это, наверное, было бы оправданно. — Кайли помолчала. — Если бы механизм не был универсальным. Вот что меня беспокоит. Не то, что она сделала. То, что она может сделать. — Она поёжилась, и это не выглядело притворным. — Поэтому мы с Генри и Патриком и просили протолкнуть внешний аудит её опытов. Скажем так, совещательно. Ничего больше. Просто чтобы рядом был кто-то, кто задаёт вопросы.

— Её и так выдвинули на вторую Нобелевскую. В тридцать лет. Её гений восхищает.

— Восхищает, — согласилась Кайли. — И пугает. Одного без другого не бывает.

— Вы хотите её остановить? Человека, который в восемь лет решил задачу, над которой бились взрослые с докторскими?

— Не остановить. Понять. — Она чуть усмехнулась. — Ну, и контролировать, разумеется. Барьер Вейсмана она уже прошла. Дальше — только её собственная мораль.

— Она не злая, — сказал Андрей. — Она просто не считает.

Кайли долго молчала.

— А в науке это часто хуже, чем злость, — сказала она наконец. — Злость имеет пределы. Расчёт — нет.

Ветер усилился, принёс с моря запах соли и сырости.

— Вы не против встретиться завтра или послезавтра в каком-нибудь кафе?

— Не против, конечно.

— Отлично. Тогда я свяжусь. — Она уже отступала к свету ресторана. — А то Генри начнёт беспокоиться, что я заговорила с не теми людьми.

Он проводил её взглядом до поворота. Одиночество теперь стало иным: мир трещал по швам. И у трещин, о которых предупреждал дядя, наконец был адрес.

Он закурил ещё одну сигарету и только теперь заметил, что первую докурил до фильтра. Вкус был пепельный. Перед глазами вставали вырубленные аллеи Никитского сада, силуэты брахиозавров на их месте, а затем — неудержимо ползущие, пожирающие всё на своём пути леса мутантов-араукарий. И за всем этим — она, с умом, для которого эти картины были не трагедией, а лишь последовательностью логических шагов. Этапами великого проекта.

* * *

Когда Андрей присоединился к компании, все уже ждали десерт. Саша посмотрела на него с недовольством. Катя улыбнулась — и сердце пропустило удар.

Анатолий Семёнович обвёл взглядом присутствующих и с хитрецой произнёс:

— Не хотите примерить образы героев Конан Дойля? Пуститься в приключение, достойное пера классика?

— Что вы имеете в виду? — насторожился Патрик.

— Помните, в «Затерянном мире» Нэд Мэлоун пробирался ночью к озеру, рискуя быть съеденным доисторическими монстрами…

— Вы предлагаете ночную вылазку в парк юрского периода? — удивился журналист, уже представляя сенсацию.

— Верно! Когда ещё вы увидите живых динозавров в лунном свете, будто призраков из другого мира?

— Я согласна! — выкрикнула Саша. — Но мы же выпили. Как доберёмся? На метле?

— Закажем микроавтобус до Никитского сада, — отмахнулся Андрей Семёнович. — И пусть ночь ведёт нас!

— Я в восторге! — воскликнула Кайли.

— А на нас ресторанные наряды… — вздохнула Ксения.

— У меня в машине другое платье и туфли, — улыбнулась Катя.

— Тогда надеюсь, моё горчичное не пострадает, — усмехнулась Ксения, бросив взгляд на Кострова. — Мы же не в болото полезем?

— Не бойтесь, в заросли не полезем, — успокоил её Андрей Семёнович, и глаза его загорелись. — Маршрут проверен, там есть терраса.

Музыка взорвалась. Костров пригласил Ксению, Сидоров выхватил опешившую Кайли у Генри. «Сейчас или никогда!» — мелькнуло у Андрея при виде одиноко сидящей Кати.

Он ринулся к ней. Мир сузился до прохода между столиками.

Взял её за руку. Кожа прохладная и гладкая, как мрамор. Катя посмотрела удивлённо — не страх, а любопытство.

— Андрей, — только и сказала она и пошла за ним в танцевальный круг.

Он закружил её. Рука легла на обнажённую спину — шёлк платья и тёплая кожа. Она двигалась плавно и податливо, улыбалась уверенно. Вблизи — тонкий аромат духов с бергамотом и сандалом, а под ним что-то личное, живое.

Он притянул её ближе, чем позволяли приличия, и она не отстранилась. Губы тронула лёгкая улыбка — будто она читала его мысли и разрешала этот маленький бунт.

— Ты так точна… — шепнул он, сам не заметив, как перешёл на «ты». — И здесь вычисляешь?

— Просто долго занималась аэробикой, — ласково ответила Катя. — Для здоровья.

Музыка сменилась на медленную, и они покачивались в центре зала, почти не двигаясь. Андрей не отпускал её руки.

— Я не понимаю тебя, — сказал он тихо.

— Полное понимание убивает интерес.

Он хотел спросить о саде, о барьерах, о морали — но промолчал. Притянул её ещё ближе. Рука соскользнула ниже. Катя прильнула к нему, положив голову на плечо.

— Расслабься, — шепнул он, то ли ей, то ли себе.

Её лицо было так близко, что он видел тушь на ресницах, искорку в зрачках. Он сильнее сжал её талию. Катя прошептала с неожиданной послушностью:

— Тебе правда не нравится «Доктор Живаго»?

— Нет, — твёрдо ответил Андрей. — Девчачье чтиво. — И услышал, как грубо это прозвучало; отступать было поздно.

— А там есть глава «Рябина в сахаре», — тихо сказала Катя. — Красная или чёрная?

Затуманенное сознание не сразу переключилось на вопрос о варенье. Он слышал что-то похожее… но не там.

— Чёрная, — сказал он наугад.

— Значит, чёрная, — кивнула Катя, и её губы коснулись его шеи чуть ниже уха — не поцелуй, а лёгкое, дразнящее прикосновение. — Она горчит. Но сахар перебивает. Получается странно. И затягивает.

— На вкус — одинаковая, — провёл он пальцем по её предплечью. — Слишком сладкая.

Музыка снова набрала обороты. Андрей, не отпуская её руку, увлёк Катю в общий вихрь.

— Знаешь… — прошептал он ей на ухо. — Дядя боится, что ты своими кодонами погубишь его сад. Заменишь природу искусственной.

— Иногда мне ужасно хочется взять ножовку и спилить что-то в его саду, — ласково ответила Катя. — Он живёт как Чимша-Гималайский со своим крыжовником. Помнишь, у Чехова?

Андрей засмеялся — неожиданно естественно. Мысль о Кате с ножовкой была такой живой и абсурдной, что химеры отступили окончательно.

— Зачем? — посмотрел он ей в глаза.

— Чимша выращивал свою кислую дрянь и тупел, — нежно сказала Катя. — А ведь был неплохим учёным. Изучал реликтовую флору Крыма…

— Дядя боится, что ты отнимаешь у природы загадку и волшебство, — произнёс он с насмешкой, прижимая её талию.

— Пусть тогда сам пишет повести, а не занимается наукой, — ответила Катя. — Там он найдёт и тайну, и чудо. Как у Пришвина.

— Пришвина? — переспросил Андрей. — Не ожидал.

— «Жень-шень» и «Фацелию», — спокойно ответила она. — Он тоже воспринимал природу как механизм. Но механизм божественный.

Возражения растворились в тепле её тела и звуках музыки.

— А в тебе есть загадка? — спросил он, почти касаясь губами её виска.

— Может и есть, — тихо ответила она, и он почувствовал, как по её спине пробежала дрожь. — Но она не для дядиного сада.

Они подошли к столу с кофе и десертами. Сидоров, раскрасневшись, что-то горячо доказывал Кострову, размахивая бокалом. Тот снисходительно улыбался.

Усаживая Катю, Андрей пересёкся взглядом с Кайли. Она смотрела с усталым смирением — без злости, без предупреждения. Что-то сказала Генри, и тот одобрительно кивнул. Саша нарочито подвинула к ним два стула. Катя села с прежней грациозной точностью, но теперь между ними возникла незримая прочная связь.

Кофе был тёмным и горьким. На языке оставался привкус сладкого вина и её запаха. Катя аккуратно разделывала десерт — движения выверенные и экономные. Но когда её колено под столом коснулось его ноги, она не отодвинулась.

— Я недавно была в Москве на выставке оппозиционных писателей-фронтовиков, — раздался насмешливый голос Ксении. — Астафьев, Виктор Некрасов, Солженицын, Гроссман… Катя, тебе нравятся их произведения?

— Нет, — коротко ответила Катя, не поднимая глаз от кофе.

За столом повисла тишина. Даже Сидоров прервал свою речь.

— Как это «нет войны»? — не выдержал Костров. — «В окопах Сталинграда»? «Прокляты и убиты»?

— Там есть страдания, боль, грязь, — сказала Катя тем же аналитическим тоном, каким обсуждают неудачный эксперимент. — Но войны как явления — нет. У Симонова война есть. У Ремарка есть. У Стаднюка есть. А там — нет…

— Странная логика, — протянула Ксения. — Война ведь — это и есть страдание.

— Вот именно, — кивнула Катя. — И поэтому её там так много, что самой войны не видно.

Андрей смотрел в чашку и вдруг понял: он согласился. Ночная вылазка, микроавтобус, лунный свет над вольерами — он согласился на всё это не ради динозавров и не ради Сидорова с его Конан Дойлем. Он согласился, потому что где-то там, в темноте, Катя будет рядом. И Кайли — тоже. И Ксения — с телефоном.

Тёплая точка под столом никуда не делась. Она была единственным, что имело значение.

— Эх, молодёжь, — махнул рукой Сидоров. — Сразу видно, не застали девяностые. Главное зло — Октябрьский переворот, главный негодяй — Ленин. А настоящая Россия — на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа, под Парижем. «Молодую гвардию» из программы убрали, зато Пастернака заучивали как утраченный рай.

— Что, правда? — улыбнулся Патрик.

— А то. — Сидоров обвёл их глазами, и в голосе появилась знакомая ирония. — День Победы, между прочим, хотели перенести на первое августа. Помню, как в девяносто четвёртом отмечали годовщину Первой мировой. Казачьи шествия по Дворцовой, царская форма… И кто у нас герои? — ткнул он пальцем. — Александр Третий, Витте, Николай Второй.

— По отцу у Николая — сплошные немецкие принцессы, — усмехнулась Катя.

— При таком подходе все четверо — немцы, — подхватила Саша. — Осталось найти «чистого».

— Не найдёте. — Сидоров усмехнулся, но как-то уже натужно. — В девяностые все бросились выдумывать предков-белогвардейцев. Один преподаватель подошёл ко мне двадцать третьего февраля и заявил: «Праздник не сегодня, а вчера был — годовщина Ледяного похода Корнилова!» Другой клялся, что его прадед командовал кораблём при Цусиме. Достал меня, и я говорю: «Слушай, „Три возраста Окини-сан“ Пикуля и я читал!» А он мне: «Ах ты, гад! Со всеми срабатывало».

Катя рассмеялась — легко, искренне, и Андрей поймал себя на том, что смотрит на неё дольше, чем следует.

— Купил дореволюционные вещицы — и стал наследником, — продолжал Сидоров. — Сидит и думает: у людей деды в Сен-Женевьев-де-Буа, а у меня — непонятно кто. А не придумать ли…

— А может, поднять архивы? — спросил Андрей.

— Бесполезно. Скажет: «Прятались от большевиков, меняли фамилии». — Сидоров махнул рукой. — Для тебя, Дим, «Священная война», — указал он на Кострова. — А в девяностых пели «цок-цок-цок… шёл по улице драгунский полк…». Из «Дней Турбиных». И никто не спрашивал, чем эти турбинцы кончают.

— И герои — Николай Второй, приказавший стрелять в рабочих, — почти машинально добавила Саша. — А Бунге — тот, при ком крестьяне по миру шли?

— В девяностые тебя бы забросали тухлыми яйцами, — усмехнулся Сидоров. — Все знали: девятое января — провокация японской разведки. А голодающие крестьяне, как утверждал Солженицын, — выдумка большевиков.

— А теперь учат, что голода в тридцатых не было, — тихо сказала Катя. — «Отдельные перегибы». И что «индустриализация любой ценой» была необходима. Словно эту цену платил не народ.

Сидоров помолчал.

— Правильно, Катя. Не платили. Считали. — Он взял ложку и тронул ею край бокала. — А тогда писали: индустриализацию провели великие Бунге и Витте. Выродок Ленин всё разрушил, а в тридцатые кое-как восстановили. Потому «Бессмертный полк» и стал таким массовым, — кивнул он американцам. — Власть наконец разрешила выйти девятое мая с фотографией своего настоящего деда. Настоящего, а не вымышленного штабс-капитана в золотых погонах.

Он смотрел в бокал. Ирония ушла куда-то — её как не бывало.

— А я не могу понять, — задумчиво сказал Генри. — Как можно придумать себе деда? Ну, скажу я, что мой дед — другой человек… и что?

— О, тут целая индустрия. — Сидоров уже снова усмехался, но устало. — Сначала фильмы о прекрасной царской России. Потом историки: миллионы после революции сменили фамилии, спасаясь от большевиков. Ты думаешь: мой дед вроде рабочий, а довоенных фото нет. Неужели?

— И кто-то правда верил?

— Сначала — да. Теперь другой выходит: «Никто в революцию не вёл учёта сменам фамилий». А ты вспоминаешь: бабушка рассказывала о дворянах Давыдовых. А не мы ли это?

За столом стало тихо. Под столом Катя снова коснулась его ноги коленом — намеренно. Он взглянул на её профиль. Она смотрела на Сидорова. Он положил свою ладонь на её. Она не убрала. Под кожей — тихое, настоящее биение.

— Вы хотите быть не теми, кто вы есть, — негромко сказал Патрик. — Это понятно.

Костров смотрел в стол и сжимал и разжимал пальцы.

— А когда это закончилось? — спросила Катя.

— Годам к двухтысячному. — Сидоров поставил бокал. — Историки схватились за голову: белые ведь в большинстве были не за императора, а за Февраль. Не наши герои. А самые решительные — те с Гитлером шли. Мережковский, Краснов — рука об руку.

— И что? — Саша поставила чашку так резко, что кофе выплеснулся.

— А то, что нам и намекнули: с такой идеологией вы не держава-победительница. Что такое «Российская империя», когда ООН создавалась? Кучка коллаборационистов при Гитлере.

Он обернулся к Кострову:

— Тебе. И мне. И всем нам, кто в девяносто четвёртом по Дворцовой в казачьем мундире ходил.

Костров поднял на него глаза. Широко раскрытые. Почва, которую он считал гранитной, была зыбким болотом — но не тридцать лет назад, а сейчас, в эту минуту, под его ногами.

— А потом оказалось, что бег в сказку — тупик, — тихо сказал Сидоров. — На выходе — могилы эсэсовцев, которых обязан считать настоящими русскими патриотами. И пришлось разворачиваться. К своему, колхозному, пропахшему порохом деду. К «Проклятым и убитым», а не к Мережковскому. Некоторые так и остались в той России. И смотрят на «Бессмертный полк» с ненавистью. Потому что наш живой, бедный, героический дед — укор их нарядному, лакированному штабс-капитану.

Он бросил взгляд на Кострова. Вызова в нём не было — только усталое понимание.

Костров ничего не ответил. Просто сидел и смотрел в бокал.

* * *

Микроавтобус подъехал без десяти одиннадцать. Костров быстро уладил все вопросы с логистикой, и вскоре машина направилась к Никитскому саду, оставляя позади огни ресторана.

Андрей и Катя — она уже в оранжевом платье и мокасинах — устроились на заднем сиденье. Он держал ладонь на её плече — скорее пробуя, чем обнимая, — и ждал, что она сделает. Она не убрала плечо. И это «не убрала» было единственным доказательством, что всё это происходит с ним наяву. В тусклом свете салона её глаза казались глубокими и притягательными. Катя смотрела в тёмное окно, погружённая в свои мысли, и Андрей не мешал ей. «Только бы не проснуться…» — думал он и тут же ловил себя на абсурде: он знал её три дня. Три дня назад он не знал, что она существует, — и вот уже не представлял дороги домой без её плеча под ладонью.

В зеркале мелькнул взгляд Кайли — короткий, без выражения, — и Андрей вдруг понял, что она видит его ладонь на плече Кати. Он не убрал руку. Она отвела глаза.

Костров сидел впереди, у окна. Луна выхватила из темноты его лицо — и Андрей на секунду поймал его взгляд в зеркале заднего вида. Он не улыбался. Он смотрел на улицу так, как будто искал кого-то, кого давно потерял.

Он прислушался. Сидоров разговаривал с американцами:

— Понимаете… они, наши молодые люди, уже другие. Церковь появилась в школах. Вот Катя… фактически создатель генетики как математической дисциплины. Считается кандидатом на вторую Нобелевскую… но вы знали, что она настаивает на божественном происхождении человека?

— Как у нас во времена Рейгана… — сказал Генри. — Эволюционист начал считаться ретроградным…

— А как это произошло у вас? — спросила Кайли.

— Тоже следствие девяностых… марксизм объявили устаревшим. И Энгельса тоже, — объяснил Сидоров. — Книжные магазины заполнились религиозной философией: Бердяев, Булгаков… Это считалось прогрессивным и модным…

— Но наука? — не удержался Патрик. — Вы не могли просто отбросить достижения советской биологии, генетики…

— Не совсем. Лаборатории работали. Статьи публиковались. Но публичная дискуссия, язык, на котором общество говорит о важных вопросах, сильно изменился. Затем церковь стала частью школьного образования… Получился странный гибрид: в институтах анализируют геном, а в школах учителя, смущаясь, упоминают «теорию Дарвина, которую многие учёные не поддерживают». Это не было официальным приказом. Это было… общим настроением. Как Катя — всемирно известный генетик, но обязательно утверждает существование Высшего начала.

— И что, у вас Дарвин теперь запрещён? — спросила Кайли с лёгкой тревогой.

— Не запрещён, — ответил Сидоров, выпуская струйку дыма в открытое окно. — Он просто стал неудобным. Как старая мебель, которую не выбрасывают, но не ставят в главной комнате. Его упоминают осторожно, с оговорками. Основное мировоззрение формируется из других источников. Это создаёт внутренний конфликт. Особенно у таких людей, как Катя.

— У нас всё было наоборот, — сказал Генри. — В восьмидесятых дарвинизм считался устаревшим, в девяностых появилось Evo-Devo…

— У нас это не принято… сразу вспоминают Мичурина и Лысенко, — сказал Сидоров. — Трудно объяснять это студентам. Кто-то обязательно скажет: «Опять лысенковщина… А вы, профессор, читали Флоренского? А здесь опять ваш кондовый материализм».

— Помните Леру в биологическом центре? Ту, кто работает с маленькими трицератопсами? Когда она была студенткой, сказала о Evo-Devo: «Опять? Это уже даже не советское, а совковое!» Так прямо и открыто.

— А сама Катя подарила мне Мережковского, «В тихом омуте», на день рождения, — сказал Сидоров с заметной иронией.

— Понравилось, Анатолий Семёнович? — сразу спросила Катя, отвлекаясь от окна.

— Понравилось, Катя. Особенно часть о творении. Читал и думал: вот она, целостность, которую ты ищешь. Но для меня там слишком много принятия, где я привык задавать вопросы.

— А я боялась, что вы начнёте спорить на первой странице, — усмехнулась она.

— Я и начал. Только про себя.

— Он писал о сути науки. Тело — футляр для души, вечной нематериальной субстанции. Биология, химия, физика описывают футляр, теология — душу. А мы, генетики, находимся на границе двух миров…

— Рейган бы вас очень ценил, Катя, как любимую внучку, — улыбнулся Генри.

— Я помню, как Катя возражала, увидев в нашем учебном пособии фразу: «Авторы не скрывают своей симпатии к материалистическим теориям», — сказал Сидоров.

— Конечно. Авторы должны представлять все теории, чтобы студент мог их рассмотреть, — ответила Катя. — А об Энгельсе и Ленине хорошо написал Зеньковский: «Всё это настолько философски убого, что обсуждается только из-за официальной советской идеологии».

— А вот слушайте, — вдруг сказала Ксения, поднимая планшет. — «Этой ночью Нэд, пока его спутники спали, решил исследовать путь к озеру. Путь был полон опасностей! И вот оно — озеро. Огромные рептилии с длинными шеями двигались в его воде. „Плезиозавры“, — подумал Нэд. Затем из воды появился ещё один монстр — стегозавр».

Сидоров замолчал, и все засмеялись. Костров обнял её за плечи.

— Продолжай, — кивнул он. — Это лучше Зеньковского.

— Это Нэд, — серьёзно поправила Ксения. — Ему десять лет.

— Тогда ему точно лучше Зеньковского, — согласился Сидоров.

Луна на секунду осветила салон, и Катя повернулась к Андрею. Теперь он ясно увидел в её глазах не загадку, а усталость после долгого дня — она весь вечер вела разговор, и сейчас, пока никто не смотрел, позволяла себе выдохнуть.

— Мы уже приблизились к Платону, — тихо продолжала она. — Если генетическая программа первична и определяет стабильность вида, то в начале был «Эйдос», та самая «идея»? Вспомните, как мы стабилизировали геномы коллекционной сирени. Сначала представляем сорт в его идеальном воплощении — как точку, к которой стремимся. Если мы работаем с таким идеалом, то это уже платонизм, не так ли?

— В вашей лаборатории, Катя, безусловно. Но существует ли платонизм в природе, где динозавры исчезли, а коллекционных сортов сирени нет — вот главный вопрос, — заметил Генри.

— Вот вы и пришли, Генри, к вопросу — какого масштаба должен быть Разум, создавший все геномы нашего мира, — мягко улыбнулась Катя.

Андрей не сдержался и прижал её ладонь к своей щеке — на секунду, коротко, словно проверяя, что её рука настоящая. Она не ответила — только пальцы дрогнули и сжались на его щеке.

— Ответ может быть другим, Катя, — сказал Сидоров. — Что если мы просто не понимаем логику системы? — медленно произнёс он, наблюдая, как сигаретный дым растворяется в ночном воздухе. — Мы говорим об Эйдосе, о Разуме. Но система природы — это не компьютер, выполняющий программу. Она не алгоритм. Она скорее… история, которая пишет себя самостоятельно. И динозавры исчезли не потому, что их идеал был несовершенен, а потому, что история мира развилась другим путём.

Андрей хотел сказать, что он понял. И не сказал — потому что боялся соврать.

Автобус остановился у входа в Никитский сад, который лунный свет окутывал полупрозрачным сиянием. Тишина после шума ресторана ощущалась почти физически. Компания, переговариваясь шёпотом, двинулась по садовым аллеям.

Очертания парка, привычные днём, в ночи преобразились. Деревья вздымались тёмными исполинами, их тени сплетались в пугающие узоры. Луна пробивалась сквозь листву, рисуя на земле причудливые пятна.

— Мы что, и правда в Затерянном мире? — усмехнулся Генри.

— Практически. Держим путь к нашему плато, — с удовлетворением ответил Сидоров.

— Как-то странно… Я думала, в юрском лесу ночью должно быть слышно рычание, рёв… А здесь такая тишь… — разочарованно вздохнула Саша.

— Динозавры — не тигры, а рептилии, — весело заметил Костров.

Андрей боковым зрением уловил табличку. Стрелка направо: «Дилофозавры». Мысль о близости этих ядовитых созданий заставила его содрогнуться.

— А их на ночь выпускают? — с волнением спросила Саша.

— Да, но на огороженной площадке, — успокоил её Андрей Семёнович.

— Не волнуйтесь, они не нападают, если их не тревожить, — спокойно сказала Катя, и её улыбка вселяла уверенность.

Скоро они дошли до Нижнего сада. Узкая дорожка вилась вдоль цепочки мраморных прудов. В свете луны они сияли, как осколки небесного светила, упавшего на землю. Лёгкая дымка над водой делала пейзаж сказочным.

Слева раздалось хриплое «крак-крак», нарушившее тишину.

— А вот и наши повелители ночи, — тихо произнесла Катя, прижимаясь ближе к Андрею.

В просветах между ветвями, залитых лунным светом, парили тёмные фигуры птеродактилей. Их перепончатые крылья беззвучно рассекали воздух. Саша ахнула, а Ксения прижалась к Кострову.

— Вы и их выпускаете по ночам? — спросил Генри с удивлением.

— Да, — ответил Сидоров, не отрывая взгляда от мелькающих в высоте форм. — Им нужно летать даже в закрытом пространстве.

Вода в прудах казалась плотной, чёрно-синей массой. Изредка от ветерка по её поверхности бежала рябь, и тогда вспыхивали призрачные отблески.

— Генетика всегда казалась мне скучной, — проговорила Кейли. — Я бредила Мезозоем… И вдруг оказывается, что динозавров возродили именно вы, генетики.

— Вам просто преподавали её без искры, — улыбнулась Катя. — Всё зависит от угла зрения. Помните споры об озимой и яровой пшенице? Те дебаты были битвой за то, чтобы гены признали не миражом, а реальностью.

— Каким образом? — встрепенулась Кейли.

— Именно на зерновых доказали хромосомную теорию наследственности. А она и открыла путь к нашим динозаврам.

— То есть на яровизации? — уточнила Саша.

— Нет, яровизация была попыткой объяснить всё влиянием среды, без генов. Воздействие холодом на семена озимых — агрономический приём, не генетика. Лысенко верил, что растение можно «приручить» к холоду, поставил масштабный эксперимент. И провалил.

Деревья нижнего парка в темноте казались неестественно огромными: словно это и впрямь были те самые хвойные юрского периода, возле которых бродили стегозавры. И хотя Андрей понимал, что это декорация, сейчас ему и вправду казалось, что не только животные, но и сам парк вернулись на сто миллионов лет назад.

«Крак! Крак!» — снова разорвал ночь крик птеродактиля.

— Удивительно, что провал яровизации почти не показали в кино, — сказала Катя. — А ведь это сюжет для трагедии — как люди годами жгли костры в полях, веря, что приручат холод. Рожь, которую выхаживают холодом, всё равно остаётся той же рожью. Нельзя изменить растение без редактирования генома.

Андрей переводил для Кайли — негромко, склонясь к её плечу. Слово «выхаживают» он сначала перевёл как «выращивают», потом поправился: «выходили, вынянчили». И поймал себя на мысли, что эта оговорка точнее.

Они свернули в бамбуковую рощу, и реальность изменилась. Мощные стебли тянулись вверх, образуя густой звенящий частокол. Лунный свет рассыпался призрачными пятнами на гладких стволах. Воздух стал прохладным, с лёгким сладковатым запахом. Шаги по упругому ковру листьев стали беззвучными.

— Смотрите… — прошептала Саша.

Они стояли на смотровой площадке. У кромки озера в призрачном свете мерцали силуэты двух гигантских брахиозавров. Исполины неспешно шагали вдоль берега, их длинные шеи плавно изгибались. Лунный свет играл на чешуйчатой коже, и казалось, будто они высечены из лунного камня.

Андрей смотрел на них, ощущая себя гостем из другого времени. Мрачные мысли отступили. Он чувствовал тепло Катиной руки и на мгновение поверил, что возможно всё.

— Это сон? — прошептала Саша.

— Нет, это Юрский период в Никитском саду, — с гордостью ответила Катя. В её глазах отражался лунный свет.

— Это и есть озеро Глэдис? — спросила Ксения, поднимая фотоаппарат.

— А может, озеро Ксении? — усмехнулся Костров.

Андрей вздрогнул. Не от ревности — от какой-то неловкости за всех. Он смотрел, как легко ей достаётся внимание, и не завидовал — просто не понимал, почему это ценится. А потом сам удивился, с какой твёрдостью сказал:

— Нет, это озеро Глэдис. В честь той Глэдис, из книги Конан Дойля.

— Это мы ещё посмотрим… — отозвался Костров, но в голосе скользнула тень раздражения.

— Понимаешь, — тихо проговорила Катя, — мне не исполнилось и пяти, когда я впервые их увидела. Брахиозавров… на обложке «Путешествия в прошлое». Они шли по лунной дорожке на воде. Я плакала, потому что они исчезли. И дала себе слово, что однажды оживлю их.

Тишину нарушил звук — низкий гул, будто отдалённый рокот в пещере. Он шёл из глубины массивных грудных клеток исполинов и ощущался кожей. Один из ящеров медленно вытянул шею к лунному диску, и его пасть приоткрылась. Это не был рёв. Протяжная, вибрирующая нота, глубокая и полая, будто звук трубы, созданной из самой плоти планеты.

К нему присоединился второй — чуть выше, с лёгкой хрипотцой. Две ноты сплелись, не сливаясь, рождая странную гармонию. Это была архитектура из звука. В песне слышался шум ветра в доисторических лесах, плеск юрских морей, гул тектонических пластов.

Андрей чувствовал, как дрожит земля и отзывается в костях. Костров забыл про иронию, Генри застыл, Саша прижала руки к груди. Катя стояла, запрокинув голову, и по её щекам беззвучно катились слёзы.

Он не стал её утешать. Просто снял с её щеки одну слезу — и удивился, какая она холодная на такой тёплой коже.

Пение длилось минуту, но показалось вечностью. Ноты пошли на спад и растворились в шелесте. Брахиозавры, опустив шеи, продолжили путь вдоль берега.

— Они поют о том, чего нам не постичь, — негромко произнёс Генри. — Это не коммуникация. Это геологический факт, выраженный звуком.

— Пойдём дальше? — прошептала Саша, хотя и ей не хотелось уходить.

Генри кивнул и зашагал на восток. В сумраке древовидные папоротники напоминали изваяния из чёрного бархата; их перистые листья казались когтистыми.

— Знаешь, что самое печальное? — тихо спросила Катя, прижавшись к плечу Андрея. — Смотреть, как в марте тает снег. У кого-то шанс есть, а у него нет… как бы ни сопротивлялся.

Андрей молчал. Он не знал, что сказать, и это было лучше любой метафоры.

— Я родилась в ноябре… — улыбнулась Катя и прижалась сильнее. — Они оставили фрагменты ДНК. Дождались ноября…

Сырой землянистый запах перебивал аромат ночных цветов. Папоротники, казалось, смотрели на него немигающим взглядом. Словно предупреждали: он пересёк грань, ступил туда, где разум уступает фантазии. Что, если папоротники — лишь начало? Что, если Катя намерена создавать существа, неизвестные науке? Он не боялся динозавров. Он боялся, что её мир такой большой, что места для него там нет. Он тряхнул головой, отгоняя морок. Показалось.

— А меня удивляет, что ваши динозавры совсем не свирепые, как в фильмах, — сказала Кайли.

— А зачем им быть агрессивными? — Костров не смотрел на Кайли — на озеро. — Они сыты. Им не надо отбирать. Это у нас, у людей, всё время надо отбирать. А рептилиям — не надо.

— Главное — сбалансированная экосистема, — поддержал Сидоров. — Достаточно еды, чувство безопасности. Тогда и поведение спокойное. Смотрите… Вон туда…

Они стояли на площадке с видом на лагуну, подёрнутую предрассветной дымкой. Вдалеке плеснуло что-то огромное, похожее на туманный остров, — но двигалось.

— Диплодок? — радостно воскликнула Кайли.

— Да, это наш Дима, — объяснил Костров. — В честь меня. Купается на мелководье. Диплодоки любят лагуну по ночам.

Солёный, йодистый воздух мешался с ароматом ночных цветов.

— Что он там делает? — спросила Саша.

— Водоросли, наверное, — предположил Сидоров. — Диплодоки любят морскую капусту. Мы специально завозим.

— Всё-таки жаль его… Брахиозавров двое, а диплодок один.

— Больше места пока нет… — развёл руками Костров.

— А мне кажется, — Генри посмотрел в бинокль, — что неприятие Дарвина — это страх смерти. Если человек не от обезьяны, а творение Бога, у нас снова появляется надежда на бессмертную душу. Как у Димы — вернуться из небытия.

— Как у Пастернака: история — это вековые работы по преодолению смерти, — отозвалась Катя.

Сидоров хмыкнул и промолчал; было непонятно, соглашается он или готовится возразить. Андрей не понял цитату, но запомнил её — так запоминают слова на незнакомом языке, которые ещё пригодятся.

— И всё же дарвинизм впитывает любые идеи, как губка, — продолжал Генри. — Впитает и генетическую алгебру Кати, и живых динозавров.

— Вот видишь, — тихо сказала Катя, не оборачиваясь. — Даже дарвинизм впитывает. А ты боялся, что мы не уживёмся.

Андрей не ответил. Он смотрел, как в предрассветной дымке двигается тёмная спина диплодока, и думал, что она говорит не о науке.

Рассвет наступал со стороны моря мягко и влажно. Край неба над Аю-Дагом порозовел, затем краска растеклась, разбавляя черноту до оттенка выцветшей джинсы. Вода в лагуне светлела изнутри, приобретая густой сапфировый блеск. Ночь отступала неохотно, цепляясь теневыми когтями за скалы и кроны старых сосен.

Силуэт диплодока утратил расплывчатость. Шея, похожая на длинный мост, изгибалась плавно, спина напоминала вынырнувший из глубины подводный хребет. Вода с тихим шелестом разбивалась о камни. В кустах зашевелились птицы; хор жаворонков затянул восторженную песню.

И тут первый луч, резкий и холодный, прорвался из-за Медведь-горы. Он ударил в воду, проложил сверкающую дорожку и лёг на бок диплодока. Мокрая чешуя вспыхнула ослепительным золотом. Динозавр на миг замер, затем повернул голову к солнцу. В его тёмном глазу с искоркой Андрею почудилось глубокое, невыразимое знание — этого света, этого утра, этой планеты. Знание, прерванное на миллионы лет и теперь возвращённое.

— А теперь посмотрите туда… — воскликнула Катя.

По дорожке бывшего приморского парка, мимо саговников и араукарий, с холма спускался темно-коричневый стегозавр. Он шёл неспешно, тяжело переставляя ноги. Костные пластины на спине покачивались в такт шагам. Хвост с шипами волочился по земле, оставляя след. Стегозавр подошёл к саговникам и методично срывал жёсткие листья беззубыми челюстями. Звук хрустящей зелени был удивительно громким в утренней тишине.

— Вася? — воскликнула Ксения и щёлкнула фотоаппаратом.

— Он самый, — пояснил Костров. — Выпускаем его попастись у моря на рассвете. Потом — обратно в вольер.

Солнце, выкатившись из-за горы, мгновенно растопило остатки ночной сырости. Свет стал плотным, осязаемым: он обволакивал каждую чешуйку на спине Васи, каждую иглу араукарии. Андрей смотрел на него, и прежний страх отступал, вытесняемый смиренным изумлением. Это было живое существо, занятое простым, почти будничным делом — завтраком.

— Помнишь ту картинку со стегозавром? — прошептала Катя. — В той самой книге.

— Помню, — тихо ответил Андрей. Ту потрёпанную страницу, где стегозавр мирно пасётся среди папоротников. Фантазия художника тогда казалась недосягаемой. А теперь он стоял в двухстах метрах от живой иллюстрации.

— А я ведь ради того стегозавра с картинки ещё во втором классе знала, что барьер Вейсмана можно обойти, — тихо сказала Катя. — Не доказать — просто знала. Чтобы он вернулся. Я ему обещала.

— Сколько тебе было? — спросил Андрей.

— Восемь. Ну, почти девять.

Андрей вдруг с полной ясностью понял, что стоит не на краю безумного аттракциона, а на пороге иного мира. Здесь законы писали не Дарвин и не богословы, а девочка с косичками, которая математически отменила преграду между эпохами — потому что дала слово нарисованному ящеру. И сдержала его.

— Если бы мы оживили динозавров в годы Горбачёва, он бы лишь отмахнулся: «И диплодоки нам тоже пригодятся», — с усмешкой изобразил Сидоров. — «Вот, товарищ Аганбегян, будет курировать парк».

Все рассмеялись, кроме Кати. Она улыбнулась — но как-то на секунду позже остальных, будто сначала проверила, можно ли. Кайли не смеялась вовсе: она смотрела на лица, будто запоминала, кто и как смеётся.

— Странно… — негромко произнесла Саша. — Почему динозавры так подходят к горбачёвскому времени?

— Потому что тогда разрешили говорить вслух, — сказал Сидоров, оборачиваясь к ней. — И потому что тогда все думали, что из двух несовместимых вещей можно собрать одну живую.

— Увенчалось чрезмерным успехом, — тихо добавил Костров, глядя на лагуну. — Теперь надо это сохранить. Чем сложнее конструкция, тем она менее устойчива.

Катя ничего не сказала — лишь сжала руку Андрея. В паузе было слышно только, как Вася грузно входит в воду.

— Динозавры подходят духу того времени, — задумчиво сказала она. — Я этого не застала — родилась уже после. Но мне рассказывали: до того о своём говорили только на кухне, а тогда вдруг разрешили вслух.

— Значит, вы сначала всё просчитали? — спросила Кайли. — А потом позволили мечте воплотиться?

— Просчитали, — сказал Костров. — Только цена просчёта оказалась выше, чем мы думали. Всегда выше.

Рассвет окончательно воцарился. Вода стала бирюзовой, небо — светло-голубым, холмы — ярко-зелёными. Далеко прозвучал протяжный зов брахиозавра — глухой, колеблющийся звук, от которого шелохнулись листья. Парк пробуждался. Стегозавр скрывался в сумраке у кромки воды.

Катя смотрела ему вслед, и Андрей впервые видел её лицо без загадки — просто лицо человека, который сделал то, что обещал, и теперь не знает, что делать дальше.