Исправление и наказание (гет)

— Это так красиво, Луковый рыцарь!

Его леди стоит на стенах Штормового предела. Заворожённо смотрит на волны, разбивающиеся о скалы. Вмешивается звон бубенцов шута:

— Страшно красиво, леди Ширен!

Шут смеётся, скрывая свой страх, а Давос удивляется, снова удивляется тому, что шут перестал молоть бред. Ну, почти. Неужели исцелился?

Вспоминает о Марии. Милая Мария теперь являет собой чёрно-белую аллегорию храма в Браавосе. Наполовину поседела, сильно исхудала. Слишком много волнений за своего никудышного муженька она испытала в последние годы. И за детей.

Но теперь они вместе. Все вместе в неприступном Штормовом пределе. Давос — регент леди Ширен. Естественно, ему надлежит оставаться в столице региона. А раз так, то и семью сюда перевёз.

Я не подведу вас, господин, думает он. Больше не подведу. Я помогу леди Ширен в её правлении. Смогу помочь.

— И как они рыбачат? Как люди вообще выходят в море? Мы уже двадцать дней в этом замке, но волны всё ещё высоки! — восклицает его леди.

— Скоро шторма уйдут. Мы, конечно, точно не знаем…

Давос осекается. Пекло! Что за пекло творится? Никто не знает. Но мейстеры вопят, что весна близко. Как так? Снова? С каких пор времена года бегут из этих земель, задержавшись в них лишь на несколько месяцев?

Но всё же Давос думает, что, неужели… Неужели не потребуется сверяться годами с мейстерами и септонами? Они столетиями смотрели на звёзды, вычисляя наступление нового года. Что, если теперь это время прошло. Что, если каждый дурак теперь сможет внятно сказать, сколько ему минуло… зим. Или всё же лет?

Что сотворил с этими землями невиданный колдовской удар? Это магия, к собственному сожалению уверяется Давос.

Вспоминает исчезнувшую из этих земель колдунью. Она смогла бы дать ответ на этот вопрос, думает он.

* * *

Чарли Уизли плевать. Ему плевать на возгласы отца и матери, на мертвенную бледность братца. Братцев. Ну, ладно. Не совсем наср… плевать.

БОМ!

— Открывай, что б тебя валлийский дракон сожрал! — орёт Чарли на дверь. — Или сами валлийцы. Что б тебе шотландскую похлёбку с терносливом жрать…

Он осекается, ведь дверь приоткрылась, прервав его следующую мысль о жидкой овсянке. Про ирландцев ничего добавлять не стал, ведь те заслужили его уважение… многим. Высунулась в дверном проёме мордашка Джинни. Нахмуренная, бровки домиком.

— Семь утра, Чарли, — устало говорит Джинни. — Гарри уже ушёл на работу, а мы ещё спим! Суббота ведь, Чарли.

— Я отпуск взял, — мгновенно меняется настроение. — К вам, Поттеры, приехал.

— Предупреждать надо, — бурчит Джинни, но впускает брата в дом.

Иногда Чарли казалось, что о его существовании позабыли. Ну, сидит он там, в Румынии, за драконами смотрит. А дома все и позабыли, что был такой Уизли. И как жаль, что он не смог приехать вовремя… Сидел в засаде на берегах Каспия, вылавливая молодую золотокрылую самку-драконицу степей. Новости дошли до него слишком поздно.

Роза! Племяшка! Он вспоминает золотоволосую девочку, славную девчушку, спрашивающую обо всём на свете. Что такое огонь, дядя Чарли? А почему он бывает разных цветов? А почему нет огня изо льда? А почему ты такой широкий? А почему…

Да, Роза была воистину дочкой Гермионы. Приставучая, любопытная и смышлёная. Как и её мама, в разговоре с которой Чарли всегда выкладывал больше, чем намеревался.

Приезжал он в Англию два раза в год. Всегда навещал младшего брата. Тесно было в их квартирке, да и Рон вечно пропадал со своими с Джорджем шутихами, но Гермиона, невзирая на занятость в чёртовом ММ, старалась уделить Чарли хотя бы пару вечеров. И тоже задавала океан вопросов, но он радовался им. Поневоле радовался, ведь эти вопросы были приятны.

Когда ты уже остепенишься?

Мама переживала. Мама волновалась. Нора всегда встречала Чарли сытным обедом и расспросами матери. Как там у тебя, есть коллеги-девушки? Ох, Чарли, если ты подстрижёшься…

Роза задавала вопросы попроще. И посложнее тоже.

А почему мы рыжие? А почему папа не любит рассказывать о своих подвигах? А мама? А ты где был? Тоже жрунов бил? А почему Пожиратели…

И так всё время. Но время закончилось. Почему? Что ж, Чарли, прочитав письмо от Рона, разбил вазу. И комод. И раковину. Потом собрал их посредством одного мощного Репаро. И снова разбил. Что ж, если бы он в тот день пошёл в бар с коллегами, то не обошлось бы без мордобоя. Лучше уж разбить уродливую красно-золотую вазу с благодарственной табличкой от ММ Великобритании. Порой Чарли задавался вопросом, выдали ли хоть одно серебристо-зелёное убожество кому-нибудь. И не установили ли такую дрянь на могиле Снейпа. Впрочем, Снейп тоже — дрянь.

Все Уизли обзавелись своим семейством, но не Чарли. У него даже на примете никого не было в Румынии. А теперь эта весть…

— Где Гермиона? — грубо спрашивает он сестру.

— Спит. Чарли, завтракать будешь?

— Ну, раз спит…

Ох, он скучал по этому. Полный английский завтрак. Тут вам не скромный кофе с сэндвичем, но настоящий пир. И колбаски, и свиной бекон, и скрэмбл, и тосты, и бобы, и грибы, и колбаса…

— Ты ещё сильнее растолстел, — без своей обычной улыбки говорит Джинни.

Чарли нанизывает свиную колбаску на вилку и откусывает сразу половину, а затем кивает.

Что? Он чертовски голоден. Пришлось добираться маггловским самолётом, а тот задержался из-за вьюги. А денег Чарли с собой не взял. Лишь галеоны. Был, конечно, лёгкий ланч на борту, но именно что лёгкий.

Да, растолстел, кивает Чарли. Но на метле ещё держусь, знаешь ли.

— Ты зачем пришёл? — спросила Джинни, тягая из крохотной чашки, почти напёрстка, крепкий кофе.

Чарли пожимает плечами, но затем распрямляется.

— Что за дерьмо, Джин? — прямо спрашивает он. — Вот скажи мне, люди хоть чему-нибудь учатся, а? Твоего мужа поливали говном годами, а потом едва ли не нимб начали вокруг его фото рисовать. Так скажи, почему это дерьмо теперь льётся на Гермиону. Мордред! Даже «Румынский Пророк» написал о таинственной смерти английской девочки. Не, не! Ты даже не думай, Джин! У меня там предостаточно знакомых, так что теперь тот писака заткнул свой рот. И накрепко запомнил, что девочку звали Роза Уизли.

Чарли выдыхает с яростью. Порой ему казалось, что он научился этому особенному огненному гневному выдоху у своих подопечных — драконов. Больно уж часто его знакомые, не коллеги, вдрагивали, если он злился и вот так дышал.

— Жаль, что тебя с нами не было, — чересчур ровно произносит Джинни, но Чарли всё же заметил, как на миг расширились глаза сестры. — Но теперь всё в порядке. Вру, конечно, не в порядке. Рон совсем забросил работу у Джорджа. Не понимает, как теперь можно смеяться. Мама и папа всё ещё ищут виновных… А Перси с Биллом просто вернулись к своей работе. Они не были так хорошо знакомы с Розой, как ты или я с Гарри.

— Я уже понял, — вздыхает Чарли. — Ну, про родителей. Ладно хоть мама отказалась от той безумной мысли, что Гермиона откопала в своих толстенных книжках какой-то ритуал, чтобы кинуть Рона. Кстати, ты не знаешь, почему…

— … нет брачного обета?

Но это сказала не Джинни. Она выпучила глаза на кого-то, кто стоял за спиной Чарли.

Он оборачивается. Смеряет Гермиону взглядом, а потом говорит:

— Серьёзно? И это я растолстел?

* * *

Веди. Себя. Как. Нормальный. Человек.

Человек!

Но я не человек, думает Гермиона, вновь впадая в уныние. Тогда притворись. Раз уж сдуру подала голос, то теперь будь добра притвориться нормальным человеком. И придумай оправдание уже заметному животику. Сытный завтрак? Опухоль?

— Ох! Привет, — она на миг теряется, уставившись на рыжие волосы. Вспоминает, вроде, — Билл!

Видит, что Джинни пучит глаза. Протестующе машет руками.

— Привет, Чарли! — сразу же поправляется Гермиона. — Как там Билл?

Джинни выглядит так, словно бы сейчас начнёт биться головой о стену.

Моя вина, моя вина, моя вина…

И в этом я виновата, думает Гермиона. Что придумать? Стереть память? Исподтишка атаковать гостя?..

Гостя…

Сложно быть сообразительной и умной, а ещё сложнее лгать. И Гермиона понимает, что просто не сможет вырубить гостя этого дома. Единственное, что удерживает её разум в относительном порядке — память об обещании, данном Старку. Сберечь его детей. Спасти его детей. Если она нападёт на гостя, то это будет неправильно. Это не сравнится с Красной свадьбой, но так нельзя.

Она хочет сказать «спасибо», как Снейпу, но не может. Гермиона смотрит в почти незнакомое лицо и понимает, что уроки Чарли Уизли помогли ей в самой последней битве с Иными. С драконами. Визерион просто спалил бы Старка дотла, если бы не щит Гермионы. И тот старый урок Чарли Уизли, который он преподал Гермионе, когда та была беременна Розой…

Джинни вскакивает с места. Бросается к ней. Гермиона понимает, что снова «уплывает». Как же невовремя!

Она ошалело уставилась на Джинни, стиснула её предплечья, отгоняя воспоминания об огне дракона. О боли. О смерти.

Перед ней поле. Не северное, но всё же покрытое снегом. Тамблтон! И именно сейчас Гермиона осознаёт, что первую свою смерть приняла у стен Тамблтона. То место, которое в новой эре она смогла исцелить.

Лорд Уиллас вывел своих людей на бой. Он вывел небольшое ополчение, чтобы прочие смогли отступить. И они падали, падали, падали… Горячая кровь виднелась даже сквозь вьюгу наступившей зимы. Топила лёд, но не причиняла вреда Иным.

Вдох. Выдох. Ты уже ведёшь себя странно, говорит себе Гермиона, но перед её взором всё ещё мерцает отблеск ледяного копья. Так давай, успокойся. Соври. Сделай вид, что просто скорбишь. Это ведь правда? Ты скорбишь о тех, кто умер из-за того, что ты была равнодушна.

От этой мысли становится ещё хуже.

* * *

— Гермиона! — охнула Джинни, когда подруга начала оседать на пол.

Но Кричер хорош. И Чарли хорош. Бросились к ним, подхватили бесчувственное тело, перенесли на продавленный диван.

Она ведь так и выкинуть может, думает Джинни. Гермиона говорила, что порой на неё накатывают воспоминания, сметая всё и вся, подобно приливу. Прямо так и сказала. Приливу.

— Пусть лежит. Если за десять минут не придёт в себя, то отправим её в Мунго, — очень обеспокоенно сказал Чарли, почти цитируя методичку госпиталя.

Джинни хмурится. Хочет воскликнуть «Пекло!»

Чарли взмахом палочки наколдовывает красный плед. Накрывает Гермиону. Ох, до чего же она бледна! И Чарли не прав. Гермиона почти не набрала вес. А пора бы уже. Джинни снова качает головой. Снова сомневается в собственном решении.

— Рон знает? — но Чарли смотрит на Гермиону, его лицо напряжено.

Джинни судорожно перебирает варианты ответов. Что сказать? Правду — нельзя. Довольно Непреложных обетов. Соврать, но как? И тут Джинни внутренне ухмыляется, хоть и с горечью. Вспоминает уроки по журналистике. Пора атаковать. Атаковать смутными подозрениями и сплетнями.

— Она ведь тебе нравится, — кидает она. — Уже лет пять как нравится, Чарли.

Удар наобум. Но он попал в цель.

— Не увиливай, Джинни. Рон знает, что его бывшая жена беременна? Он знает, что у него будет ещё один ребёнок?

Проснись, Гермиона! Так думает Джинни, отчаянно желая этого. Проснись! Очнись! Посмотри, что есть ещё у тебя на Земле кто-то, кроме меня и Гарри.

Что, если Чарли сможет её увезти в Румынию? В ту глушь, где расположен драконий заповедник? Не придётся рисковать, ища путь на ту сторону. Джинни смотрит на нахмуренного Чарли, поневоле надеется, что Гермиона… Но что она сделает, если Чарли наконец-то отбросит своё простодушие в сторону и скажет ей, что она ему нравится.

Что?

Джинни наблюдательна. Так она считала, думая о самой себе. Понимает, что удар был нанесён не наобум. Вспоминает, что Чарли никогда не оставлял без ответов вопросы Гермионы. Она ему нравилась. Но достаточно ли, чтобы взвалить на него весь этот ад, принесённый из Вестероса?

Ох, думает Джинни. Что я творю? О чём думаю и почему?

— Рон не знает, — со всем возможным спокойствием говорит Джинни, стыдясь самой себя.

Хочется всё и вся! Хочется, чтобы Гермиона осталась. Хочется, чтобы её ребёнок не знал бед, если родится варгом. Но хочется и покоя своей семье. Да и Гермиона… Она была с главным героем «Игры престолов». Полюбила его, в этом Джинни была абсолютно уверенна. Эта девочка, Джин, если всё пройдёт хорошо, то будет со своей семьёй. Отцовской семьёй. Этот странный благородный лорд не бросит своего внебрачного ребёнка, если Гермионе выпадет удачное время. А если нет?

— Чарли, — выдыхает Джинни, чувствуя, как подступают слёзы.

Хочется всё и вся. И даже сказать об этом нельзя.