Смерть Альбéрта Рудольштадта. Одинокая светлая странница (гет)

Войдя в спальню Альберта, Консуэло ощутила в царящей там тишине не всепоглощающую, безысходную скорбь, но покой, беззвучие, полное умиротворения — это можно было сравнить с той гладью прозрачного озера, коим должны стать сердца родных её избранника по прошествии времени после проводов в последний путь их сына и племянника.

Как помнит наш уважаемый читатель, когда душа исторглась из облика возлюбленного нашей героини — все черты бренного тела умершего молодого графа тотчас же приобрели те свет, безмятежность, одухотворённость и благородство, что сообщались Альберту Рудольштадту при жизни в часы того особенного состояния вдохновения, с коим говорил он своей любимой о переустройстве мира, о свободе, равенстве и братстве, о том, как эти законы возобладают над всеми, что создал и утвердил человек, ибо эти законы — божьи.

Также нашему уважаемому читателю известно и то, что Консуэло, даже сквозь состояние душевной агонии, или тихих слёз, или смеси оцепенения страха и предельной любовной нежности и сострадания к сердцу, которое уже не билось — исполняя обряд омовения — видела в своём избраннике эту внутреннюю гармонию и красоту, выраженные во всей его внешности.

Но теперь же, как казалось нашей героине — все эти состояния — да, да, именно — состояния — вопреки тому, что жизни в этом облике уже не было — усилились, отражаясь в бренных чертах покойного молодого графа как нельзя более явно. Казалось, что ещё немного — и этот свет ослепил бы нашу героиню. Но Консуэло только рада была бы утонуть в этом белом свете.

Она всё вглядывалась и вглядывалась в лицо любимого. И в какой-то момент перёд взором нашей героини глаза Альберта, его бледный, гладкий, широкий, благородный лоб, греческий профиль — тонкий нос с небольшой горбинкой — словно бы начали преображаться — медленно, словно по волшебству, словно Всевышний не хотел потрясти и ввергнуть в ужас душу Консуэло: они оставались вроде бы и его собственными, и одновременно сквозь эти черты неспешно, но неуклонно и отчётливо проявлялся облик Иисуса Христа. Нет, на нём не проступали кровавые подтёки, оно не искажалось мукой, но приобретало серьёзное, глубокое, мрачное, страдальческое, печальное выражение, а сам рельеф кожи как будто становился чуть более грубоватым — словно был высечен не из мрамора, коему было подобно лицо умершего Рудольштадта-младшего, а из камня, но сохранял свою прежнюю красоту — ведь, как помнит наш уважаемый читатель, умерший Альберт Рудольштадт имел во внешности удивительное сходство со Спасителем — разве что черты первого были чуть более изящны и аристократичны, однако в то же время портреты их обоих без особых усилий можно было отличить друг от друга благодаря почти всегдашней бледности молодого Альберта и чуть смуглым чертам Христа. Но в этом новом, изменившемся облике по-прежнему не было той муки, что испытывал Христос на кресте.

— Господи..., — вырвалось шёпотом у Консуэло.

Она на мгновение плотно закрыла глаза, пытаясь отогнать это видение.

— Наверное, это от усталости и от того, что моё сердце истерзано горем...

Однако "иллюзия" не исчезла.

Но страх не объял её полностью. Да и, можно было сказать, что это не был страх в полном понимании этого слова, а это чувство было скорее трепетом. И она продолжала гладить его лицо, проводя руками по лбу, щекам и вискам, ненамеренно чуть касаясь волос...

"Что это за знак, что хочет подать мне Бог? Он хочет напомнить мне о подлинной святости моего избранника?.. Но ведь и я так знаю это, и никогда не сомневалась..., — думала она. — Или... быть может, Он хочет сказать мне о том, что в Альберте и в самом деле жила душа Иисуса Христа?.. и канонисса была права?.. Или о том, что моего любимого и Христа и вправду связывает кровное родство? А быть может, Создатель желает ещё одним знамением успокоить, утешить моё сердце, говоря о том, что мой любимый человек уже в Раю, в небесных голубых высях и больше никогда не узнает душевных терзаний?.. Как бы то ни было — Вседержитель, я принимаю Твой знак и не полагаю его за иллюзию, за свидетельство расстройства моего рассудка... Я благодарю Тебя..."

Когда в мозгу нашей героини проносились последние фразы, обращённые к Господу — Консуэло невольно, неосознаваемо для самой себя закрыла глаза. А когда открыла их — перед ней вновь лежал тот человек, коего она полюбила несколько лет назад — её родной Альберт. И, можно было сказать, что это почти совсем не потрясло нашу героиню. Где-то в глубине души Консуэло ожидала этого. Она с тем же спокойным, тихим, печальным благоговением продолжала .