Смерть Альбéрта Рудольштадта. История одной вечной любви (гет)

Консуэло начала приходить в себя, обнаружив, что она по-прежнему полулежит на постели своего возлюбленного, всё в той же позе. Руки нашей героини по-прежнему были под головой, а навек застывший лик избранника Консуэло находился на одном уровне с её лицом, только теперь она не стояла, но сидела на коленях. Открыв глаза, наша героиня вновь с печальной и уважительной нежностью провела пальцами по прекрасным чертам Альберта.

"Господи... Неужели же я всё-таки заснула? Сколько же я проспала?.. Сколько времени прошло?.., — подумала наша героиня, неспешно убирая ладонь от мраморной кожи любимого человека и пытаясь ещё не глядя в зеркало привести в порядок волосы. — Должно быть, совсем немного — ибо тогда бы меня застали врасплох сообщением о том, что привезли гроб... И, даже, невзирая на то, что моё сердце уже не страдает так невыносимо — это известие стало бы для меня слишком болезненным возвращением к неотвратимой действительности".

Консуэло неспешно поднялась, ещё несколько мгновений постояла рядом с постелью молодого графа и подошла к столу, где стояло небольшое зеркало Альберта. Чуть выбившиеся из причёски пряди только придавали больше красоты её облику, но наша героиня, даже не раздумывая, стоит ли ей сейчас повиновалась светским приличиям, инстинктивно опустила взгляд в поисках расчёски, и только в этот момент осознала, что здесь нет её вещей. Первым предметом, кой она увидела, была расчёска Альберта.

"Нет, — пронеслось в её мыслях. — Это было бы кощунством. Я не могу. Ничего страшного, если родные Альберта увидят мои волосы чуть растрёпанными — я думаю, и в этот раз никто не осудит меня за это. Ибо все их мысли — теперь о нём".

Но её руки сами потянулись, чтобы взять изящную расчёску. Иглы её были железными, некоторые из них были сломаны или же отсутствовали вовсе, а ручка и основание были посеребрены — наша героиня интуитивно поняла, что предмет не был выполнен из драгоценного металла.

"То же значение наносности он придавал своей родословной и роскоши, в окружении коей он чувствовал себя чужим, коя угнетала его... А эти иглы — его непоколебимый, непримиримый дух, что против его воли ломали ужасные приступы. Но временами он мог справляться с ними — хотя они и оставляли неизгладимый след на его лице, рассудке и сердце. И, быть может, после них он так яростно расчёсывал свои прекрасные волосы, неосознаваемо причиняя себе боль, ненавидя себя за эту болезнь, что являлась и даром, и проклятием его судьбы... Я так и вижу, как он делает это...", — Консуэло чуть заметно содрогнулась.

Она держала и поворачивала вещь в своих ладонях не слишком крепко, мягко, медленно и бережно, словно прикасалась к чему-то более интимному, нежели самому необходимому предмету для простого ухода за собой.

Наконец она, не сводя взгляда с предмета, так же неспешно и беззвучно, как взяла, положила расчёску обратно — словно она была из хрусталя. Но в определённом смысле это и являлось правдой — ведь наша героиня видела в этой вещи отражение души её возлюбленного — и прямые, железные иглы — воплощение стойкости духа, и узоры — нехитрые, однако вместе с тем невыразимо изысканные и своей тонкостью говорившие о хрупкости сердца её избранника.

"Что ж... нужно идти, чтобы успеть до конца привести себя в порядок."

Она уже не глядя в зеркало, в последний раз провела руками по платью, быстро расправляя несуществующие складки, неспешно и плавно, с ясным спокойствием, полным осознаванием действительности и каким-то мягким ощущением в душе обернулась к земному облику Альберта, а затем так же медленно и без отчаянного сокрушения в сердце направилась к выходу из спальни своего избранника и, бесшумно ступая, вышла из комнаты, притворив за собой дверь.