Исправление и наказание (гет)

В далёких пределах неведомой страны, под сенью неувядающих зимних древ, что росли ввысь, стремясь к небесам, дремал в чащобе поваленный ствол некогда могучей ели. Сухи ветви её, начали гнить корни, но она всё ещё жила. Конечно, жила! Плоть её становилась почвой, что даст жизнь новым травам и деревьям; хвоя её покрыла прекрасным ковром северные земли; шишки и семена её раскиданы на лиги вокруг.

В одну из ночей, что зовутся весенними, сухой коры ели коснулась рука старой девушки. Сжала до хруста костей, что её, что и древа. Бросила оземь тяжёлую ношу, прижалась к стволу.

Хвоя уже пропитана подтаявшим снегом. Мягкий, мокрый звук… Старая девушка оборачивается.

— Можно было и догадаться, — вздыхает она, смотря на седого зверя. — Всегда ты… Ты всегда встречаешь меня в этом лесу.

Старая девушка тяжело встаёт на ноги. Странен её наряд. Трубки из тёмно-синей ткани плотно обтягивают ноги; лиственно-зелёная куртка, похожая на стёганое одеяло; обувь на высокой подошве, стянутая тугой шнуровкой, словно корсет.

Старая девушка смотрит на зверя. Не бежит прочь, не пытается убить страшного лютоволка, но лишь смотрит в эти стальные серые глаза. Снова кладёт ладонь на сухую кору ели.

— Присядь со мною, старый друг. Не верю, что ты причинишь мне зло, — уверенный и тихий голос поднимается к самим звёздам. — Весна, ведь так? Пусть зима всегда близко, но сегодня — весна. Знать бы ещё, какого года!

Сидят рядышком на древе, бок о бок. Тихий лютоволк и старая колдунья.

— Хочешь, расскажу, как я вернулась? Как я решилась, смогла…

* * *

Гермиона снова заговаривает тесьму с пряжкой вместо кулона. Бормочет жёсткие слова на языке гоблинов. Благо Флитвик сделал хорошую транслитерацию на английский.

Готово. Она чувствует это. Внешних изменений нет ни в Гермионе, ни в шёлковых нитях, но появилось ощущение… снега. Как перед вьюгой. Она едва ли не принюхивается, словно кошка, но нет. Это и вправду снег. И хвоя. И смола деревьев.

Друзья, мои друзья! Гермиона качает головой в такт своим мыслям. Гуил. Гуил, Джинни. Гуил, Гарри.

Пусть это валлийское слово принесёт удачу. Ведь оно и есть — удача.

Спускается вниз. Видит за столом Чарли Уизли. Его сознательно держат в неведении, но этот упрямец и не думает уходить.

Гуил, Чарли.

Джинни не хочет отпускать Гермиону. Совсем не хочет. Видит перед собой прежнюю подругу, хоть и знает, что к прошлому возврата нет. Я бы попыталась, честно сказала ей Гермиона. Я бы правда попыталась здесь жить. С вами. Дома.

Дело не только в том, что Гермиона беременна; не только в том, что Роза умерла; не в прошедших одиноких десятилетиях, сложившихся в века.

— Добрый вечер, Чарли, — Гермиона тоже садится за стол.

Рагу. Рагу из зимних корнеплодов оказывается перед ней в расписной тарелке. Репа, морковь, пастернак. Сытно, вкусно, но хочется спросить, словно Джон… Ах, Кричер, похоже, читает её намерения яснее, чем она сама. В пустой тарелке возникает кусок изжаренной оленины.

— Странный выбор еды, — мрачно комментирует Чарли, когда Гермиона отставила в сторону тарелку.

— Что ты хочешь? Что ты хочешь от меня услышать?

Чарли хмурится.

— Ничего, — выдавливает он. — Просто… Вы что-то ведь затеваете, да?

— Только я. Хочу уехать отсюда.

— Из Англии? Эм… — Чарли смущается. — К отцу твоего ребёнка?

— Возможно, — неопределённо, но честно отвечает Гермиона.

Как тебе объяснить, ничего не объясняя… Ты смотришь на меня, я вижу твоё беспокойство. Оно так искренне! Как Марк в тот день, когда мы обручились.

Гермиона знала, что никогда не была общительной. Но всё же оказалось, что за неё готовы вступиться МакГоннагал, Флитвик, Джинни и Гарри. Она смотрела на Чарли и видела, что тот был готов сделать то же самое. Пятеро! Пять человек рискнули бы собой, чтобы защитить ныне мёртвую Гермиону Грейнджер.

— Куда? — но затем Чарли неопределённо машет рукой. — Прости, мне стыдно, но…

— Я тебе нравлюсь? И тебе было стыдно, ведь я была женой твоего младшего брата?

— Джинни разболтала?

— Нет, — Гермиона тяжело вздыхает, снова обнимает свой живот. — Просто после пережитого я стала чуть лучше улавливать… людей. Их чувства и намерения.

— Так вот, если этот… Я не спрашиваю, кто, — Чарли очень серьёзен. — Я клянусь, что не стану причинять тебе вред. Клянусь, что помогу тебе, Гермиона. Могу разместить тебя в любой европейской стране. У меня хватит и денег, и связей. Поверь, за драконов очень неплохо платят. И я не стану тревожить тебя расспросами. Сама расскажешь, если захочешь.

И Гарри тоже готов, невзирая на пятидесяти процентный риск. А ещё Гермиона снова наведалась в Хогвартс…

МакГоннагал обняла её. Улыбнулась ободряюще.

— Директор, я могу ещё раз побеседовать с портретами? — с мёртвыми.

— Да, можете. Я…

— Если хотите, то можете остаться, — твёрдо говорит Гермиона. — Но не забывайте, что сказанное должно остаться в кабинете директора.

Та кивает.

— Почему это случилось с нами, профессор? — спрашивает Гермиона у Дамблдора. — Я не о том, что мы этого не заслужили и о подобной чепухе, но о череде немыслимых совпадений.

— Я просто портрет, мисс, — грустно улыбается директор.

— Но в вас есть все знания, что были при профессоре Дамблдоре в момент его смерти, — настаивает Гермиона.

— Сириус, который умудрился выжить в Арке. Гарри Поттер, дважды одолевший Смерть. И вы, мисс, пробившая стены между мирами. И все вы были знакомы меж собой, — задумчиво протягивает Дамблдор. — Совпадения не бывают случайными, таково моё убеждение. Что-то кроется за завесами и тенями, что-то, что привело к такому роковому, но отнюдь не катастрофическому исходу.

— Не катастрофическому? — Гермиона старательно отгоняет ярость, но не может сдерживаться. — Сириус умер не просто на чужбине, но в другом мире! Гарри страдал и умирал за тех, кто годами поливал его грязью. И моя Роза умерла…

Дамблдор съёживается, но всё так же уверен в своих словах.

— Вы правы, мисс. Я выразился не совсем уместно, но всё же… Я не знаю, помните ли вы моего бывшего друга Гриндевальда, — МакГоннагал шумно выдохнула, — но он был искренне уверен в наличии такого абстрактного нечто, как Всеобщее благо. Я всегда придерживался иного мнения. Стремился спасти многих ценой малых жертв. И я не верю, что возможен такой порядок, при котором все были бы счастливы. Когда закончилась первая война с Томом, я лично ходатайствовал за то, чтобы тех его приспешников, что не были замешаны в ужасающих преступлениях, оставили в покое. Почему? Я бы очень хотел, чтобы где-то за пустотой был мир, где все бы настолько понимали друг друга, чтобы жить в вечном мире, но у нас это просто невозможно! История вопиёт бесчисленными примерами. Да, мы отпустили их. И, кто знает, быть может, избавили многих от отвратительной кровной мести.

— Не катастрофическому? — повторяет Гермиона, вспоминая при слове «месть» указы короля Дж… Эйгона.

— Да, мисс Грейнджер. Скольких спасли вы, Гарри и Сириус? Миллионы, но, скорее всего, миллиарды. Я не говорю, что ваши жертвы были необходимы или как-то оправданны, но именно они привели к жизни множество людей, которые даже не будут знать ваших имён.

— Это не ответ на мой вопрос, — Гермиона снова видит лицо дочки, загораживающее огненными кудрями реальность.

— Разве? — удивляется Дамблдор. — Вы можете сколько угодно утверждать, что поступали бесчеловечно, мисс Грейнджер, но это не так. Как и в случае с Гарри и Сириусом. Все вы были знакомы меж собой и живёте в эпоху перемен. И каждый из вас своим путём пришёл к ответу на вопрос, что такое «человек». Достойнейшие представители Хогвартса, чьи подвиги, как и деяния многих других не будут описаны в книгах. Разве что Гарри…

Гермиона успевает заметить метнувшийся взгляд Снейпа и настораживается. Впрочем, тот всегда вёл себя странно, когда речь заходила о Гарри.

— Это случилось, мисс Грейнджер. Песнь, о которой вы говорили, исполнена. Никто из нас не смог бы изменить уже написанные ноты. Кто повинен? Боги? Люди? Это уже неважно, как бы ни было горько об этом помыслить. Возможно, то была судьба. Но все мы сражались во имя живых. И ваша девочка тоже.

Сражались… Гермиона смотрит на мертвеца. Понимает, что он хочет ей сказать. Если есть судьба, то она знатно их обтрепала. Если её нет, то всем живым повезло, что за них вступались Гарри, Гермиона и Сириус. Ведь они победили.

Наступает вечер.

В доме на улице Гриммо собрались семеро: Кричер, Гермиона, Флитвик, МакГоннагал, Чарли, Джинни и Гарри. Чарли поклялся без принуждения.

Настало время прощания.

Дело не только в портале гоблинов, и не в любви мисс Грейнджер к принцу Старку. Дело в том, что ради Розы она смогла бы приспособиться. Начать жизнь заново — дома. Но теперь остались лишь друзья и учителя, что не знают её. Они пугаются, когда Гермиона «уплывает».

Но Эддард не пугался. Выдавливал из себя слова, чтобы отвлечь её. Санса же показывала на красоты Винтерфелла, а Рикон… С Риконом Гермиона никогда не «уплывала». Шебутной мальчишка заставлял её держать ухо востро.

Я вернулась домой несколько месяцев назад, думает Гермиона. И я хочу здесь остаться, но сердце моё, опустошённое смертью Розы, хочет исцеления.

Вспомнила ли Санса?... Если нет, то у этих прощаний нет смысла.

Я ухожу, потому что вижу большее в Вестеросе, чем дома, думает Гермиона. Даже если жива лишь Санса…

Гуил, друзья мои. Гуил, мои дочери. И кто бы мне пожелал того же…

* * *

Свадьба минула. Лорду Клигану было всё равно, где он возьмёт в жёны прекраснейшую из всех дев Вестероса. Он принёс клятву перед богами. Перед старыми богами в Винтерфелле.

И был пир. Улыбающийся отец, спустившийся в зал, да ещё и танцевавший с каждой девушкой, для которой не находилось партнёра. Рикон не отходил от брата. Они уже составляли собой весьма дружную, но очень уж разномастную пару. Сухонький Бран восседал в кресле, а рядом стоял мускулистый подросток. И как жаль, что здесь нет Арьи… И Джона Сноу!

Теперь же пир окончен. Провожания не было. Кто возразит, если бывший Пёс с рыком поднял свою жену на руки, а затем с тем же рыком крикнул:

— Разойтись!

И никто не притронулся к Сансе, кроме её мужа.

Кровать. Поцелуй, что пробудил в жилах пламя и томление. Нежность, которую Санса не ожидала, хоть и знала, что Сандор любит её.

Как давно это было?... Она бы посмеялась, если бы кто-нибудь сказал ей, одиннадцатилетней, что она будет ждать свадьбы с сиром Сандором Клиганом. Но он был добр. Не дал ей сброситься с моста, утянув за собой проклятого Джоффри. Спас от насильников, оттирал кровь с её лица, и никогда не исполнял повеление жестокого государя — избить Сансу. И он предлагал ей сбежать в ту ночь, когда мог бы…

Санса прижимает к груди вышитую для брачной ночи рубашку. С удивлением смотрит на простынь.

— А где кровь? — спрашивает она своим глупым голосом, а затем пугается. — Но я была чиста, милорд, клянусь вам!

А её муж лежит на постели, самодовольная улыбка кривит его лицо. Санса понимает, что он и не сомневается в её словах.

— Тебе было больно? Неудобно, но не больно, я прав? — всё ещё самодовольно ухмыляется.

— Клянусь, я…

— Люди жестоки, Пташка. Ты это знаешь. Кровь бывает, но если девушка хочет этого, а мужчина достаточно сдержан, чтобы не причинить ей боль…

Санса удивляется. Ведь должна быть кровь! Но Сандор не отрываясь смотрит на неё, объясняет, что вовсе не обязательно дева должна страдать. И он поклялся защищать ей. Пусть сегодня их брачная ночь, пусть ожидают увидеть кровь на простынях… Он встаёт, подходит к сундуку, открывает его, достаёт кинжал. Небольшой разрез на пальце, а затем его кровь окропляет простынь.

Санса всё ещё смущается. Но ей же все говорили о крови и боли! Но её муж почти смеётся. И она не может ему не верить.

Позже, когда Сандор засыпает, Санса всё же встаёт. Подходит у своему сундуку и перебирает вещи. Волнение никуда не ушло, а потому она просто решила посмотреть на своё приданое. Внезапно натыкается взглядом на серые перчатки.

Она тоже не была жестока, думает Санса, вспоминая о той ночи, когда колдунья прогнала ныне мёртвого Мизинца. Трогает вышивку, глаза слезятся. Спасибо, дорогая моему сердцу колдунья, думает она. Этого дня не было бы, если бы не ты… Мы любим тебя. Все те, кто знают, чем ты жертвовала во имя живых людей.

И Санса, вопреки здравому смыслу, вспоминает об Арье. Пусть сестрёнке повезёт в ей странствиях! Пусть она найдёт то, что ищет. И пусть они все вернутся домой невредимыми.

* * *

Нед просыпается в холодном поту. Ему снился лес. Густой смоляной запах впитался в шкуру, кровь праздничного ужина ещё не забыта. Сытная туша оленя…

Но на поваленном дереве сидела девушка. И он уселся с ней рядом. Слушал её слова.

Нед знает, что это глупо. Но всё же правитель Севера отгоняет хмель, что осел в нём после свадьбы Сансы. Встаёт на ноги, быстро натягивает одежду, выходит вон.

То самое дерево, мыслит он. Я должен увидеть.

И на рассвете Нед увидел. Как и его воины, что, пусть и беспрекословно подчинились приказу принца, но всё же недоумевали, куда его понесло посреди ночи.

Он видит их. Видит расширившиеся глаза Гермионы Грейнджер. Спешивается, даёт знак остальным, чтобы оставались на месте. Странны её одежды. А он всё ещё поражён. Как? Когда? Почему? Ты здесь, но что за рок снова отправил тебя сюда?

— Вы узнаёте меня?..

Он понимает её промедление. Страх. И нежелание именовать его титулом «принц», ведь вдруг он до сих пор лорд.

— Да, — твёрдо, но тихо говорит Нед, всё ещё не совсем веря в происходящее. — Ты — колдунья Гермиона, что спасла всех нас.

Она всё ещё сидит на поваленной ели. Обнимает серого седого лютоволка. Эддард замечает, что…

— Какой сейчас год? — безмятежно вопрошает Гермиона.

— Четвёртый год новой эры.

Что-то мелькает в её глазах. Мысли, мысли… Но затем она берёт себя в руки, встаёт на ноги и твёрдо говорит:

— Прошу у вас крова, принц Старк.

Теперь всем видно её выпирающее чрево.