Северус и василиск Слизерина (джен)

После того как Молли и Барти прошли по всем министерским кабинетам и собрали все нужные подписи, они ещё на минуту задержались в коридоре Министерства, под высокими окнами, где уже густел вечерний свет.

— Благодарю вас, мистер Крауч, — сказала наконец Молли.

— Был рад помочь, миссис Уизли... э... мисс Прюэтт. Ваше дело было вполне решаемым.

Но сказано это было уже не совсем тем служебным тоном, каким он говорил утром.

Потом Молли заторопилась домой.

* * *

Когда в понедельник вечером Молли отправилась в Министерство за бумагами, она снова надела то же синее платье и ту же мантию, хотя ей не хотелось признаваться себе, почему.

Секретарь Крауча поднялся ей навстречу.

— Миссис Уизли, мистер Крауч ждёт вас.

Когда Молли вошла, Барти уже стоял у стола. Бумаги были собраны в одну аккуратную стопку и перевязаны тёмной лентой. Всё выглядело так, словно дело и впрямь завершено и ему осталось только передать ей документы.

— Мисс Прюэтт, — произнёс он.

— Мистер Крауч.

Он указал на кресло, но сам садиться не стал. Некоторое время держал бумаги в руках, словно ещё раз мысленно проверяя, всё ли сделано именно так, как должно.

— Всё оформлено, — сказал он наконец и протянул ей документы.

Молли взяла их.

— Значит, всё, — тихо сказала она.

— Да, — ответил он. — Всё.

Молли села и начала просматривать бумаги. Крауч теперь тоже сел напротив. Он пояснил пару деталей, коротко, очень ясно, без ненужных юридических подробностей. Где стоит печать. Какой отдел выдаст копии при необходимости.

Всё было предельно точно и по делу, но она чувствовала: сегодня он говорит медленнее, чем в первый раз, словно не торопится закончить разговор.

Когда с деловой частью было покончено, в кабинете повисла короткая тишина. Обычно на этом месте человек его типа уже поднялся бы, дал понять, что приём окончен, и перешёл бы к следующей папке.

Но он не встал.

Вместо этого он неожиданно спросил:

— Как вы теперь себя чувствуете — после того, как вся эта суета закончилась?

Вопрос был задан ровным голосом, но это был уже не вопрос чиновника, обязанного удостовериться, что она понимает содержание документов.

Молли чуть подняла голову.

— Спасибо, лучше, чем неделю назад, — сказала она после короткой паузы.

Он кивнул, будто именно этого и ожидал.

— Хорошо.

И опять замолчал.

Он явно не хотел отпускать её сразу, но ещё не нашёл предлога задержать. Молли это заметила, но помогать не стала: ей было интересно, что он предпримет сам. И потому смотрела на него с едва заметной улыбкой

Крауч положил ладони на стол, одну поверх другой.

— Я, вероятно, должен сказать, — произнёс он наконец, — что ваше дело с самого начала было несложным. Но обычно даже в несложных делах люди ведут себя менее собранно. Либо пытаются переложить собственное решение на того, кто помогает с процедурой, либо, напротив, начинают суетиться и всё усложнять. Вы не сделали ни того, ни другого.

Молли невольно улыбнулась.

— Это почти похвала, мистер Крауч.

— Это констатация факта, — сказал он.

Но в его голосе слышалось то тепло, которое однажды прорезалось за чаем в столовой и с тех пор полностью не исчезало.

Он посмотрел на неё чуть внимательнее.

— И я заметил, что вы весьма необычно действуете на пространство вокруг себя.

И тут уже разговор окончательно перестал быть деловым.

— Это старая домашняя магия, — сказала она. — Макмилланы всегда ею славились. Уют, тепло, очаг, стол, дети. То, от чего дом становится не просто удобным, а по-настоящему живым.

Он слушал очень внимательно.

— Да, — произнёс он тихо. — Именно это.

Крауч отвёл взгляд к окну, где за стеклом медленно густел ранний вечер, и сказал, не глядя на неё:

— В Министерстве это особенно заметно. С порядком я здесь имею дело постоянно. С теплом — почти никогда.

Это было сказано очень просто — без жалобы, без просьбы о сочувствии — и тем сильнее это прозвучало.

Молли вдруг увидела его иначе, чем прежде. Не только как сухого, сильного и очень точного человека, а как человека, который, возможно, слишком давно привык справляться со всем сам и уже не ждёт, что кто-то заметит его усталость и просто поставит перед ним чашку чая.

Она положила ладонь на папку с бумагами и улыбнулась.

— Кажется, мистер Крауч, вас редко балуют хорошим чаем со сливками.

Он посмотрел на неё прямо.

— Да, — сказал он. — Крайне редко.

На этот раз тишина затянулась дольше, и стало уже совсем ясно: делать вид, будто всё происходящее сводится к удачно завершённой юридической процедуре, он больше не может.

Он встал.

— Мисс Прюэтт… Молли.

То, что он назвал её по имени, и то, как он это произнёс, было выразительнее любых комплиментов.

Она тоже поднялась.

— Да?

Было видно, что такие шаги даются ему нелегко. И всё же он его сделал.

— Я хотел бы увидеть вас снова, — произнёс он очень ровно. — Не по делу.

Молли смотрела на него, не отвечая сразу. Никаких «если вам понадобится помощь» и других удобных предлогов, за которыми можно спрятаться. Это ей понравилось.

— Это приглашение на свидание, мистер Крауч? — спросила она наконец.

— Да, — сказал он. — Именно так.

Он ненадолго умолк, потом добавил уже тише:

— И, вероятно, довольно неуклюжее.

Молли улыбнулась — широко, по-настоящему.

— Нет, — ответила она. — Просто для вас непривычное.

Ему, кажется, стоило заметного усилия не отвести взгляд и не скрыться снова за своей обычной сухой сдержанностью.

— Возможно, — признал он.

Она чуть склонила голову, будто принимая к сведению не только его слова, но и ту редкую внутреннюю честность, с которой они были сказаны.

— Да, — ответила она. — Я согласна увидеться с вами снова. Не по делу.

И только после этого он позволил себе едва заметный выдох, словно внутри наконец отпустили туго натянутую струну.

— Хорошо, — сказал он. И, будто сразу спохватившись, добавил чуть быстрее, чем говорил обычно: — Тогда в пятницу, в шесть. Или в субботу, если вам так удобнее. Как вам будет лучше?

На мгновение он замолчал, словно проверяя, не упустил ли чего-нибудь важного, и добавил уже совсем сухо, оттого ещё явственнее выдавая свою неловкость:

— На всякий случай: мой патронус — сокол.

Когда Молли вышла из кабинета, папка с документами была у неё в руках, дело действительно было завершено. Но улыбалась она не поэтому. Ей нравилось вспоминать, как сильный, несгибаемый Крауч, с его холодной выучкой, точностью и почти безупречным самоконтролем, делал сегодня одно непривычное усилие за другим — ради неё.

И от этой мысли внутри становилось светло.

Она шла по коридору Министерства едва не вприпрыжку, как девчонка, и совершенно ясно понимала: сегодня началось что-то хорошее.