Северус и василиск Слизерина (джен)

Маги Британии давно забыли, что Хогвартс — живая магическая система, древний организм с собственной системой равновесия.

А между тем устройство Хогвартса было описано в Школьном Уставе, составленном ещё при жизни Основателей. Раз в несколько столетий его переписывали с редкими и осторожными правками. По древнему обычаю Устав выводили перьями на толстых листах из шкур горных баранов, пропитанных стабилизирующими зельями; чернила же при каждой новой редакции смешивали с каплей крови действующего директора.

В последний раз свитки переписывали в восемнадцатом веке, при директоре Блэке.

Копии Устава лежали не в библиотеке, а в запертых архивах за кабинетами директора и деканов. Большинство директоров и деканов открывали его редко — и то, просматривали лишь главы о полномочиях и дисциплине, а остальные страницы считались ритуальной древностью — красивой, но бесполезной.

А зря. Ведь, например, в разделе «Об устойчивости Замка и охранных системах» говорилось:

Школа сия имеет двойную стражу. Страж Нижний хранит основание и Дом Змеи, дабы сила не исказилась вглубь. Страж Верхний хранит вершины, дабы вектор пути Школы не уклонился от равновесия. И ни один из Стражей не служит человеку, но лишь самой Школе. Если один Дом будет избыточно подавлен или превознесён, тогда Верхний явится к Директору. Если же основание будет поколеблено, Нижний пробудится и очистит глубины.

Но современные маги читали эти строки как древний поэтический образ. Они забыли, что у Хогвартса, как и сказано в Уставе, действительно изначально было два Хранителя: Нижний и Верхний.

Страж Нижних уровней жил внизу. Под слоями камня, под забытыми галереями и осыпавшимися сводами, под чёрными водами подземных озёр спал василиск Слизерина — древнее существо, связанное Основателем с самой плотью Хогвартса. Его магия вплелась в фундамент школы так же неотделимо, как защитные чары — в стены. Он был связан прежде всего с Домом Змеи — факультетом Слизерин — и охранял нижние ярусы замка: древние хранилища, магические плетения у основания замка, старые порталы и подземные артерии силы.

Он спал, пока сохранялось равновесие. Каждое его пробуждение означало, что в недрах Хогвартса возникла трещина, было нарушено соотношение сил, потревожены защитные контуры или искажена сама ткань замка — и надо восстановить баланс.

Второй Хранитель обитал наверху. Феникс был привязан к верхней структуре Хогвартса: к башням, к Астрономической площадке, к высокому своду Большого зала. Его задачей было хранение направления — идей, идеалов, вектора развития школы и ее интеллектуального климата.

Если феникс появлялся рядом с директором, это значило, что школа теряет равновесие: один из Домов поднимается слишком высоко, а другой оказывается прижат к земле. Альбус Дамблдор ошибался, искренне принимая Фоукса за своего фамильяра и видя в этом знак личной избранности. На самом деле это школа пыталась мягко скорректировать траекторию управления.

Хранители почти никогда не встречались лицом к лицу. Их диалог шёл через резонансы магических контуров, но, когда равновесие нарушалось слишком сильно, отзывались оба — и глубина, и высота.

Относительно недавно (по меркам самого Хранителя, конечно, ведь это случилось сорок лет назад) Нижнего стража разбудил Том Риддл, и с тех пор василиск больше не погружался в настоящий сон. Он дремал, наблюдал, как меняется школа, и всё яснее ощущал: факультет Слизерин год за годом теряет опору.

Он понял, когда это началось. Во времена директора Диппета декан Слизерина, Гораций Слагхорн, сумел уклониться от деканской клятвы — древнего обета хранить Дом и защищать учеников. С того дня Дом Змеи остался без настоящего голоса в Совете школы, а сироты Дома лишились поддержки — их и карали строже, и прощали реже. И когда в годы маггловской войны слизеринцу Риддлу — сироте с сильной кровью и без поддержки рода, отказали в праве остаться под защитой Хогвартса, по фундаменту школы прошла тонкая, почти неслышная трещина. Дому Змеи отказали в убежище. И Страж Нижних уровней знал: семена будущей магической войны были посеяны именно тогда — равнодушием к ребёнку, которому некуда было идти.

Позже история повторилась, когда были грубо нарушены защитные протоколы школы: в стены школы привели оборотня. Из-за этого опять пострадал слизеринец — Северус Снейп.

Для василиска это стало вторым предупреждением, тем более, что в обоих нарушениях активно участвовал нынешний директор Хогвартса — Альбус Дамблдор из Дома Годрика. Страж Нижних уровней не знал ненависти и не понимал человеческих чувств в их узком, личном смысле. Он знал лишь, что Слизерин уже слишком долго служит громоотводом для чужих просчётов. И древний Хранитель желал восстановления баланса — чтобы школа вспомнила древний закон: если внизу копятся холод и обида, наверху неизбежно вспыхивает пожар.

А теперь — уже два дня подряд — в Доме совсем нет декана, и Дом остался без защиты!

И Нижний Хранитель воззвал к Верхнему. В подземельях дрогнул воздух. Камень отозвался глухим резонансом, и из ниоткуда явился прекрасный Феникс. Две древние функции школы сошлись в точке равновесия.

— Слизеринская защита истончается, — прошипел ему василиск. — Дом остался без поддержки. Скоро будет нужна твоя помощь.

Феникс расправил крылья и пропел:

— Зови, я помогу!

* * *

После трагедии Поттеров и Лонгботтомов, потрясшей магическую Британию, декан Слагхорн решил, что с него достаточно стресса и чужих проблем — и уволился. Должность профессора зельеварения и главы Слизерина оказалась вакантной. Многие сильные зельевары в те годы уехали из Англии подальше от потрясений, и где искать нового декана, было непонятно.

И тогда директор Дамблдор вспомнил о Снейпе с его магистерской степенью по зельеварению. Несчастный, сломленный Снейп, оставшийся без опоры и цели, безропотно согласился встретиться с ним, и директор сделал ход, в котором сплелись сострадание и холодный расчёт.

— Поклянись защищать сына Лили, — сказал он. Северус поклялся. Ему было всё равно.

А затем директор привёл его в старый ритуальный зал Хогвартса, куда уже несколько поколений никто не спускался без особой нужды. Там, под каменными сводами, хранились фрагменты Школьного устава, в исходных пергаментах, пропитанных магией Основателей. Там деканы факультетов веками клялись в верности своему Дому и Школе.

Клятва главы Дома Слизерин не произносилась уже десятилетиями — в своё время Слагхорн отказался от неё, сославшись на «избыточную архаику». Северус не отказался. Ему было всё равно.

Чаша для крови стояла на чёрном камне, на дне её был древний знак Дома Змеи. Формула клятвы была короткой: служение Дому и Хогвартсу, защита учеников.

Когда кровь нового декана коснулась печати, камень под его ногами дрогнул. В глубине стен ответно шевельнулась древняя магия подземелий — та самая, что связывала Дом с нижними уровнями Хогвартса и его скрытыми стражами. Подземелья мягко приняли нового хозяина, словно признавая сделанный выбор. Но Северуса это мало волновало. Он на одном упрямстве доташился до деканских покоев, кое-как разделся и в изнеможении рухнул на кровать.

Ночная темнота в подземельях была густой, гораздо более вязкой, чем наверху. Каменные стены покоев нового декана хранили тепло недавно погасших свечей, а его Клятва ещё дрожала в воздухе. Северус Снейп спал, а магическая присяга Дому вплеталась в его магию, дыхание и кровь и наконец легла ровным слоем вокруг его сознания, как щит. Нелегко придётся тому, кто попытается прочесть его мысли.

Из едва заметной трещины в каменной стене вытекла тонкая чёрная тень — василиск отлично умел менять размер. Он скользнул по полу, поднялся по ножке кровати и остановился у левой руки спящего декана. На внутренней стороне предплечья пульсировала Метка — чёрная, живая, со змеей. Змея была даже красива, она пыталась с ним заговорить, но — Метка мешала только что принесённой клятве. Клятва требовала верности Дому Слизерина, а Метка — подчинения воле другого мага.

Змей раскрыл пасть и медленно примерился ядовитым клыком к ядру Метки. Укус был почти ласковым: лёгкое прокалывание кожи, точный импульс.

Метка дрогнула. Северус застонал, замер и перестал дышать. Но в тот же миг в комнате вспыхнул мягкий золотой свет, и на край кровати опустился великолепный Феникс. Он склонил голову, теплая капля слезы упала на ранку, и дыхание декана мгновенно восстановилось. Зато чёрный рисунок под кожей начал расплываться, будто чернила, залитые водой.

Однако крохотная доля "чернил" все же растворилась в крови, и вместе с ней по венам потекла память языка её создателя. Страж решил, что ему не помешает возможность говорить с деканом на одном языке. Снейп вздрогнул во сне: ему приснились тяжелые своды, древние колонны, шёпот камня и слова, которые он никогда не слышал — но понимал.

Змей тихо прошипел новому декану:

— Теперь ты слышишь меня.

И Северус ответил ему во сне на том же языке.

Метка окончательно распалась, на коже осталась лишь бледная тень, как старая линия шрама. Еще одна слеза феникса — и шрам тоже пропал. Феникс кивнул змею, вспыхнул коротким пламенем и растворился в воздухе.

А василиск не спешил исчезать. Он ещё некоторое время наблюдал и проверял. Да, теперь магия клятвы Дому Слизерина больше не была нарушена, декан Дома больше не был связан внешней волей. И стал змееустом. Удобно! Змей скользнул к стене, и камень разошёлся, принимая его обратно в глубины школы. Он медленно полз по древним подземным туннелям, с удовлетворением ощущая, что структура Хогвартса стала устойчивее.

Северус Снейп спал спокойно — впервые за долгое время.

В школе после этого внешне ничего не изменилось. Коридоры оставались теми же. Знамёна факультетов все так же гордо развевались. За столом преподавателей, как всегда, собирались деканы, директор отдавал распоряжения, готовясь к новому учебному году. Хогвартс выглядел абсолютно прежним. Но его внутренняя структура сместилась на долю градуса — а иногда именно такие смещения и решают судьбу эпох.

* * *

Утром Северус проснулся с ощущением странной ясности и лёгкости. Не было привычного, почти незаметного напряжения в левой руке, которое сопровождало каждое пробуждение последние годы. Он полежал несколько секунд неподвижно, прислушиваясь к себе, затем медленно повернул голову и откинул одеяло. Серый утренний свет пробивался сквозь узкое окно, дробился о камень и ложился холодными полосами на пол.

Он сел и взглянул на левую руку. Кожа была чистой! От метки осталась лишь едва заметная точка — крошечный след, похожий на укус насекомого. Снейп провёл пальцем по коже — и магия отозвалась иначе, чем прежде: там, где еще вчера ощущался чужой крючок — тонкий, но несомненный, — теперь была гладкая, ровная поверхность, без резонанса.

Он закрыл глаза и, боясь надеяться, осторожно направил внутрь диагностическое заклинание. Зелёная искра пробежала по венам, высветив структуру крови, магические каналы, узлы связи... Да, Метка пропала! И еще он заметил, что в его магическом ядре, там, где сходились инстинкт и осознанная воля, появился новый слой — древний, прохладный, упорядоченный.

— Ссалаззар… — прошептал он, сам не зная, почему выбрал именно это слово, и обомлел: вместо звука своего голоса он услышал шипение с протяжным свистом в конце.

Снейп замер. В памяти вспыхнули обрывки сна: своды, колонны, дыхание древнего существа и шёпот на языке, который он почему-то понимал. Он встал и подошёл к зеркалу. Отражение было привычным — бледное лицо, тёмные круги под глазами, слишком худой — но взгляд стал глубже, не таким безнадежно-равнодушным, как вчера.

В то утро Северус — теперь уже декан Снейп — бодро шагал по подземельному коридору к Большому залу. Факелы горели ровно, и всё выглядело так же, как всегда в подземельях. Казалось, он снова вернулся в свои школьные годы. И Метки нет!

Он как раз подошел к старой арке, и из глубины стены, будто из самой толщины гранита, донёсся мягкий шёпот:

— Доброе утро, Сссеверуссс.

Он остановился.

Голос не резал слух. В нём звучала тёплая, глубокая вибрация, по фундаменту замка шел мягкий, ровный гул — как будто кто-то тронул самую толстую струну огромного контрабаса.

— Поздравляю тебя, — продолжил голос, — Глава Дома Слизерина.

Северус склонил голову, прислушиваясь. Теперь он чувствовал источник звука. И камень под ногами стал теплее, словно в глубине пробудился спящий пласт магмы.

— Кто это говорит? — произнёс он тихо. И услышал, как его собственные слова шипят, вместо того, чтобы звучать, как человеческая речь.

В ответ по кладке прошла медленная, едва заметная рябь, и камни обозначили контур огромной змеиной головы. Веки Змея были закрыты, но ощущение взгляда было несомненным.

— Я Хранитель, — ответил голос. — Страж Хогвартса и Дома Слизерина.

Василиск!

Сердце Северуса на мгновение сжалось — отголоском детского ужаса и взрослого восторга. В слизеринской гостиной когда-то любили пугать первокурсников рассказами о Змее Основателя, который сторожит подземелья и любит ловить и есть недостаточно чистокровных студентов.

«Ну, меня явно не собираются сожрать прямо сейчас», — сухо отметил он про себя. — «Слишком уж у него рассудительный голос для чудовища»

— Я проснулся сорок лет назад, — продолжил Хранитель. — Когда Дом начал терять опору. Прежний декан не принёс клятвы, — голос не осуждал, просто констатировал. — Он не связал себя с Домом магически, и Дом остался без опоры. Перекос стал опасным. Уязвимый Дом порождает внешнюю агрессию. Это закономерность. Но теперь у Дома есть полноправный Глава, и мы сможем восстановить равновесие.

И тут до Снейпа дошло. Вот кто убрал Метку!

— Это вы освободили меня, — прошептал он.

— Я устранил противоречие, — подтвердил Хранитель. — Метка конфликтовала с Клятвой. И еще — обрати внимание — теперь ты владеешь языком создателя Метки и понимаешь меня. Это удобно.

— А скажите, — прошипел Северус, — у вас есть доступ к знаниям Салазара? Его книгам, записям, идеям?

Камень под его ладонью чуть заметно отозвался низкой вибрацией. Неужели василиск засмеялся?

— Есть, — ответил Страж. — Я храню его библиотеку. И его лаборатории. Ничто не утрачено.

— Где?

Лёгкий довольный оттенок проскользнул в голосе Стража.

— Вот где.

В дальнем конце коридора на мгновение вспыхнула и погасла тонкая серебристая линия.

— Под нижними уровнями, — продолжил Страж. — Глубже, чем подземелья, где теперь варят зелья. Там есть архивы, хранилища, специальные лаборатории для работы с нестабильными веществами — например ядами — которые нельзя держать в школьной кладовой.

Камень снова едва заметно вздрогнул, и перед взглядом Снейпа проступили очертания каменных залов, освещённых зелёными магическими сферами; столов из чёрного гранита с врезанными рунами стабилизации; прозрачных полок, на которых стояли флаконы со светящимися жидкостями.

— Есть и каменный бассейн для реакций с живыми компонентами, — продолжал Змей, — и круг из обсидиана для тестирования заклинаний — все, как положено. Что касается книг, они сохраняются в холоде. Часть из них — в переплётах из драконьей кожи, пропитанных стабилизирующим составом. Часть — на серебряных листах с выгравированными формулами. Есть и свитки на змеиных шкурах. Есть еще таблицы взаимодействий, которые составлял Салазар...

— И вы всё это… охраняете? — тихо спросил Снейп.

— Я это поддерживаю, — мягко поправил Змей.

— А можно мне… доступ?

— Со временем, — ответил Страж. — Не всё сразу.

Снейп замолчал, представляя себе это невероятное сокровище.

— Почему же все это до сих пор не использовали? — спросил он наконец.

— Потому что после смерти Салазара никто не мог туда войти: не знали язык.

Факел у арки на секунду вспыхнул ярче, и очертания змеиной головы стали медленно растворяться. Стена становилась просто стеной.

— До свидания, декан. Я услышу тебя везде в пределах школы, — донёсся уже из глубины стены голос. — И ты услышишь меня. Если потребуется совет — я дам его.

Северус пошел дальше. Он мечтательно улыбался. Записи Слизерина! Его лаборатория! Он шел и чувствовал толщу стен, изгибы ходов, скрытые полости, старые залы — словно в сознании развернулась карта, наложенная на пространство подземелий. Он чувствовал — сердце замка билось ровно — и его собственная магия билась с ним в такт. Теперь Хогвартс был на его стороне.

* * *

Тем же вечером, проходя по подземным коридорам, декан Снейп остановился у древнего шва в кладке, там, где камень был чуть темнее и теплее на ощупь.

— Страж, — произнёс он тихо, — вы сказали, что я могу спросить совета.

Ответ пришёл не сразу. В толще стены прошёл медленный, внимательный отклик, будто кто-то перевернул тяжёлую страницу в глубине камня. Наконец послышалось шипение.

— Я слушаю тебя, декан.

— Я вспомнил, что перед тем, как я клялся Дому Слизерина, я дал ещё одну клятву. Я поклялся защищать ребёнка.

Где-то в тоннелях прошёл глухой, низкий звук. Страж молчал.

— Клятва защиты, — произнёс он наконец.

— Эти клятвы могут вступить в противоречие? — спросил Снейп.

— Возможность конфликта существует, — произнёс Страж ровно. — Клятва Дому требует действий в интересах Дома. Клятва защиты требует действий в интересах ребёнка. Если их траектории разойдутся, потребуется выбор. И тогда возможен откат.

— Понятно. — Снейп устало опустился на каменный пол.

Страж продолжил, гораздо мягче.

— Мы с тобой не допустим, чтобы это произошло, Сс-северусс. Ты знаешь, где находится ребёнок?

— Нет.

— Тогда это первый вопрос, на который необходимо ответить. А потом мы разберёмся со всем остальным.

* * *

В кабинете директора пахло лимонными дольками и дорогим чаем.

Дамблдор улыбался. Тёплая улыбка человека, который привык быть единственным источником информации.

— Мальчик в безопасности, Северус. Уверяю тебя, о нём позаботятся.

— Но где именно?

— Он в надежном месте, где его не смогут найти те, кто желает ему зла.

— Альбус, я дал клятву его защищать, — Северус очень старался, чтобы его голос звучал ровно. — Но я не могу исполнить её, не зная, где он. А нарушение клятвы влечёт откат.

— И я ценю твою клятву и твою решимость, — ответил Дамблдор. — Доверься мне. Чем меньше людей знают детали, тем надёжнее защита.

Снейп поклонился и вышел.

После бесполезного визита к Дамблдору Северусу пришлось задержался в пустом коридоре у лестницы, чтобы как следует успокоиться и выровнять дыхание.

Затем он спустился поглубже в подземелья и негромко произнёс:

— Хранитель.

Ответ пришёл не сразу, но наконец он услышал шипение:

— Слушшшаю.

— Директор отказался назвать адрес ребенка.

— Ясссно, — прошипел голос из камня. — Ну что же. Тогда мы достанем адрес сами. Не только у него есть доступ к Книге Хогвартса. Подожжжди-ка.

В глубине стены что-то заскрежетало, словно сдвигались скрытые механизмы, а затем плиты бесшумно разошлись, открывая проход, и Северус шагнул внутрь.

Подземный зал был сух и холоден. В центре, на каменном постаменте, лежал массивный том в переплёте из потемневшей кожи. Края переплета были окованы серебром, а на корешке тускло светились старые руны. Потолок и стены зала были сплошь исписаны теми же знаками, высеченными в камне и уходящими под своды.

— В Книге Хогвартса записаны имена всех магических детей Британии, — послышался голос Хранителя. — И место их нынешнего пребывания. Я сейчас выползу и открою тебе Книгу. Ты ведь меня не боишшшшься? Я не окаменю и не съем тебя, декан.

— Не боюсь, — тихо ответил Северус.

И из глубины тоннеля начал медленно выползать огромный змей. В его движениях не было ни спешки, ни угрозы — лишь ровная сила существа, которому не нужно никого пугать, чтобы ему повиновались.

Сначала показалась могучая голова, широкая и тяжёлая, — как каменная плита, выточенная из тёмного базальта. На высоком гладком лбу, словно корона, блестели золотом небольшие рога с тонкими насечками. чешуя мягко переливалась в полумраке: тёмно-зелёные и чёрные пластины отражали свет рун, как отполированный камень.

Глаза василиск держал прикрытыми, не демонстрируя силу, и от этого становилось ещё яснее: он здесь не для того, чтобы угрожать или пугать. Это был Хранитель, а не охотник.

Следом за головой неспешно вытекало великолепное тело. Мощные мышцы перекатывались под чешуёй медленно и точно. Тяжелые кольца грациозно ложились на камень. Змей занимал пространство спокойно, без суеты.

Наконец его голова остановилась у постамента, и василиск мягко коснулся переплёта кончиком рога.

— А теперь назови имя ребенка, декан!

Северус громко произнес: "Гарри Поттер".

Руны на корешке тут же вспыхнули изумрудным светом, и книга раскрылась. Страницы быстро перелистывались сами, будто от ветра, затем их движение замедлилось и наконец остановилось. Чернила на странице начали проступать ярче.

Поттер, Гарри Джеймс.

Дата рождения…

Место пребывания…

Северус склонился над страницей. Литтл-Уингинг. Небольшой маггловский городок в графстве Суррей. Тисовая улица. Номер дома. Он запомнил адрес с первого взгляда. Страница медленно потемнела, возвращаясь к обычному виду.

— Спасибо, Хранитель.

— Расскажешшшь потом о визите, декан.

Змей скользнул обратно в темноту, а Северус вернулся в подземелья, и проход в зал, где лежала Книга, тут же закрылся за ним.

* * *

На следующее утро Северус аппарировал по этому адресу.

Маггловский городок встретил его ровными рядами аккуратных домов. Небольшие ухоженные палисадники, подстриженные газоны, белые занавески на окнах. Всё выглядело правильно, слишком одинаково, но мирно и спокойно. Он быстро нашёл нужный дом — не новый, но симпатичный и опрятный: свежевыкрашенная дверь, аккуратные розы вдоль дорожки, ни одного сорняка. Ничто не указывало на магию. И всё же магия здесь была. На заборе сидели книзлы. Они выглядели спокойно, но их уши были напряжены, а глаза — внимательны. А книзлы не задерживаются в маггловских местах без причины.

Ровно в восемь утра дверь открылась, и на пороге появилась молодая женщина. Светлые волосы, прямая осанка, жёсткая линия губ. Петунья Эванс!

На руках она держала пухлого светловолосого малыша. Второй ребёнок — худой, тёмноволосый, с зелёными глазами Лили — спускался следом по ступеням.

Темноволосый мальчик споткнулся и упал.

— Встань немедленно, — резко сказала Петунья, даже не оборачиваясь.

Мальчик поднялся сразу, не плача, и Северус почувствовал, как внутри что-то холодно сжалось. Когда они вышли за калитку, он шагнул вперёд, oдним быстрым, точным движением подхватил женщину и обоих детей, и в следующее мгновение они уже стояли в другом месте.

Небольшой парк. Пустая скамья под старым вязом. Северус осторожно усадил их на скамью и мгновенно замкнул вокруг прозрачную капсулу тишины и отвода глаз. Воздух едва заметно дрогнул, но снаружи ничего не изменилось. Прохожие шли мимо, не замечая их.

— Сомнус.

Заклинание мягко коснулось детей. Светловолосый малыш обмяк на руках у Петуньи, тёмноволосый осел на скамейку, погружаясь в лёгкий неглубокий сон.

Петунья закричала.

— Силенцио.

Крик оборвался. Она задыхалась от беззвучного ужаса.

— Не бойся. Я не собираюсь причинять вред ни тебе, ни детям, — сказал он спокойно. — Причинил ли я тебе вред?

Она тяжело дышала, глядя на него расширенными глазами. Затем коротко качнула головой. Нет.

— Мне нужно поговорить о смерти Лили. И о Гарри. Я сниму чары. И не кричи. Здесь тебя всё равно никто не услышит.

Он убрал Силенцио. Петунья прокашлялась и огляделась. По дорожке мимо них пробежал парень в спортивной футболке. Рядом девушка играла с собакой. Никто не обращал на них внимания, несмотря на то, что Снейп был странно одет и держал в руке палочку.

— Ты похитил нас, — сказала она хрипло.

— Нет. Я переместил вас в безопасное место для разговора. Мы поговорим, и я верну вас к дому.

Снейп смотрел ей прямо в глаза, без вызова, но и без извиняющейся мягкости. Она ответила тем же взглядом.

— И ещё. Если я надоедал тебе в прошлом, это было из-за подростковой дури. Я прошу прощения. Повторения не будет.

Петунья медленно выпрямилась. Голос её стал холодным, почти деловым.

— Говори.

— Ты ведь знаешь, что Лили и её муж погибли, — тихо сказал Северус. — И я хочу помочь Гарри.

Петунья замерла. Потом лицо её дрогнуло, она не смогла сдержаться и разрыдалась.

— Северус... У нас, похоже, вся семья проклята. Сначала родители разбились на машине — оба. Проклятый грузовик с пьяным водителем! А потом, буквально через месяц...

Она провела рукой по лицу, вытащила из сумки наглаженный носовой платок и заговорила, всхлипывая:

— Вот послушай. Я проснулась однажды утром. Вышла за молоком. И там — корзина. Прямо у двери. Рядом с бутылками. В ноябре! Холод, туман, сырость. А в корзине ребёнок в одеяле. И письмо. “Ваша сестра погибла. Это ваш племянник. Воспитайте его.” Всё. Больше никаких объяснений.

Она промокнула глаза и продолжала.

— Я пошла в полицию. Разговариваю с инспектором. Он все записывает, заполняет какие-то бумаги, задает вопросы. А через пять минут инспектор вдруг вообще не помнит, о чем мы с ним только что говорили. Я, конечно, решила: этот инспектор — идиот. Пошла к другому. Тот снова всё записал, а через пять минут — пустой взгляд. Я обратилась в социальные службы. То же самое. Каждый раз одно и то же. Разговариваем, они кивают, обещают разобраться. А через несколько минут в середине разговора — какая-то дурацкая улыбка, и человек говорит со мной, как будто видит меня в первый раз.

Она подняла на него глаза.

— Так было шесть раз. После шестого у меня просто опустились руки. Я не знаю, что делать, Северус.

Её голос стал ниже.

— Что будет, если он заболеет? Врач забудет о нём посреди осмотра? Или вообще не сможет его лечить? Он ведь… не обычный ребёнок.

Она взглянула на спящего мальчика.

— Лили тоже была волшебницей. Но ведь о ней в детстве никто никогда не забывал. Значит, с Гарри что-то иначе.

Она сглотнула.

— Ну и ещё. В доме начинают происходить странности. Книги сами падают со стола. Дверцы ночью хлопают. Вчера швабра вдруг взлетела и ударилась о потолок. Я боюсь теперь подойти к этой швабре.

Петунья сжала губы.

— Я так устала, Северус. Мне так страшно. Я не могу заснуть от страха, а потом весь день болит голова.

Она посмотрела на него прямо.

— Скажи мне, что мне делать.

— Я понял. Я помогу, — спокойно сказал Северус. — Письмо у тебя осталось?

— Да. Муж сказал, его лучше сохранить, и куда-то положил, кажется в стол.

— Ясно. Я хотел бы посмотреть на это письмо.

Петунья колебалась.

— Мой муж… Вернон… не любит магию после того, что Поттер и его приятель Блэк устроили на нашей свадьбе. Какие-то отвратительные розыгрыши. Все гости были в ужасе.

— Понимаю, — сухо ответил Северус. — Они прославились идиотскими шутками ещё в школе.

Он задумался.

— Знаешь что, скажи ему, что я ваш родственник, какой-нибудь двоюродный брат. Услышал о гибели родителей и Лили и приехал выразить соболезнования и предложить помощь. Это будет практически правдой. Я действительно очень хочу помочь ребенку и не собираюсь вредить твоей семье. Если нужно, я готов поклясться в этом магией и жизнью.

Петунья оглядела его с ног до головы.

— Ну хорошо. Пока не надо клясться. Но тебе придётся выглядеть… нормально. Я не хочу, чтобы соседи увидели на нашем крыльце странного типа в чёрном плаще.

На губах Северуса мелькнула едва заметная улыбка.

— Это не проблема.

Он сделал короткое движение палочкой. Мантия словно растворилась, сменившись джинсами, простой рубашкой и тёмным пальто. Ничего примечательного.

Петунья выдохнула.

— Так лучше. И причешись.

Северус опять взмахнул палочкой, и его волосы собрались в аккуратный хвост. Петунья слабо улыбнулась, немного помедлила и добавила:

— И, пожалуйста, не появляйся посреди улицы из воздуха. Если кто-то увидит…

— Я приду обычным способом, — коротко ответил он.

Они обменялись взглядами. Теперь разговор звучал уже по-деловому.

— Приходи в субботу, в одиннадцать утра, — сказала Петунья. — Я подготовлю Вернона. Скажу, что приедет кузен.

— Я буду вовремя.

Она кивнула.

Северус наложил на детей мягкое пробуждающее заклинание. Затем пространство вокруг них едва заметно дрогнуло — и через мгновение Петунья и дети вновь стояли у калитки своего дома, будто ничего не произошло.

Книзлы на заборе внимательно следили за ними.

Северус развернулся и медленно пошёл по улице, не оглядываясь. Зашел за угол, и аппарировал к Хогвартсу.

Вернувшись в свои покои, Северус запер дверь и негромко произнёс:

— Хранитель.

Змей откликнулся почти сразу:

— Добрый день, декан. Я ссмотрю, ты у себя в покоях? Я приглашшаю тебя к себе в госсти. Заходи!

Стена за письменным столом дрогнула, каменная кладка на миг потемнела, линии между блоками засветились тонким изумрудным светом. Затем один из участков стены беззвучно ушёл внутрь, открывая проход, о существовании которого Северус, впрочем как и большинство слизеринских деканов до него, не имел понятия.

Проход вёл вниз по винтовой каменной лестнице. Камень под рукой был влажным и тёплым. С каждым шагом воздух становился все более полон магией, словно сама Школа здесь дышала глубже.

Лестница вывела его в огромное помещение. "Это же та самая легендарная Тайная комната Слизерина!" — с восторгом подумал Северус.

В центре зала располагался гигантский бассейн, выложенный гладкими плитами. Вода в нём, похоже, была тёплой: от неё поднимался лёгкий пар. На поверхности едва заметно светились защитные руны, встроенные в камень по краю бассейна.

Василиск лежал в воде, свернувшись мощными кольцами. Чешуя поблёскивала влажным зелёным светом, словно полированный малахит. Голова покоилась на выступе из камня, рога тускло отражали свет рун.

— Рассказывай, — прошипел он.

Северус остановился у края бассейна.

— Я видел ребёнка. Он жив. Но живёт у магглов. Его оставили ночью в корзине у дома его маггловской тётки. В ноябре. Как котёнка.

Вода в бассейне едва заметно дрогнула.

— Тётка его боится. У мальчика сильные выбросы магии. Ему около года, а вокруг уже летают предметы. Он даже смог поднять тяжелую швабру. Она перепугана, и не знает, что с этим делать. Как бы ей или мужу не пришло в голову, как моему папаше в свое время, просто выбить из ребенка магию ремнем... Маггловский дом, никакой магической защиты, но при этом на заборе сидят книзлы. Возможно, дом охраняют. Но тогда непонятно, почему охрана не остановила меня. Вообще много непонятного, не то все очень сложно устроено, не то просто скроено на живую нитку, как попало.

Глаза василиска слегка приоткрылись.

— В корзине было письмо. Похоже на ментальный артефакт с наложенным забывающим контуром. Все магглы из полиции и социальных служб забывают о ребенке через несколько минут.

Северус говорил ровно, без эмоций.

— Всё это оставляет впечатление небрежности. Детали не продуманы, и все может легко развалиться.

Василиск медленно шевельнул кольцом.

— И?

— Я рассматривал возможность забрать его. Немедленно.

Тихий всплеск воды.

— Почему же не забрал?

— А куда я его помещу? Я весь день в школе, да и мой дом собершенно непригоден для младенца. А если я приведу его сюда, существует риск, что Альбус обнаружит это. И тогда, скорее всего, сотрёт мне память, а ребёнка спрячет ещё дальше.

Василиск медленно поднял голову выше, вода стекала с его чешуи.

— Тогда?

— Пока лучший вариант — оставить его у тётки. Петунии. Я попробую договориться с ней и помочь с его магией. И буду наблюдать.

— Разумный план. Действуй осторожно и сообщай обо всём, декан.

И Змей нырнул в бассейн — аккуратно, без всплеска.

Стена позади Северуса снова осветилась рунами, указывая путь обратно. А потом камень мягко сомкнулся за его спиной, как будто прохода никогда и не существовало.

* * *

В субботу ровно в одиннадцать Северус позвонил в дверь дома на Тисовой улице. В руках у него была аккуратная коробка с тортом и бутылка дорогого виски.

Дверь открыл Вернон Дурсль — крупный, плотный, с настороженным взглядом.

— Здравствуйте. Я родственник Эвансов. Северус. Примите мои соболезнования.

Они пожали друг другу руки, и Северус прошел в дом — там приятно пахло полиролью и свежей выпечкой. Он поставил торт на стол, передал бутылку хозяину. Петунья занялась чаем.

Они заговорили о родителях Петуньи и о Лили, и Вернон заметил, что этот человек действительно переживает их гибель как трагедию.

Когда все сели за стол, Северус незаметным движением коснулся внутреннего кармана, где приготовил крошечный флакончик с веритасерумом. Тончайшая взвесь тут же распылилась в воздухе. Минимальная доза, которой хватит только, чтобы снять поверхностный слой привычного лицемерия хорошо воспитанных людей и позволит ему услышать честные ответы.

И он спросил:

— Вам досталась нелегкая ноша. Что вы думаете о том, чтобы растить Гарри?

— Он мой племянник, — ответила Петунья. — Я не могу выставить его за дверь. Но я боюсь магии.

Вернон поморщился.

— До сих пор все, что касалось магии, кончалось плохо. Магия — это… непонятно и страшновато. Нет бы ей наоборот чем-нибудь помочь в жизни.

Он помедлил.

— А насчет ребенка — было бы справедливо, если бы была какая-нибудь финансовая поддержка.

Северус задумался: получалось, что они в принципе готовы растить Гарри, но хотят, чтобы магия не создавала им проблем. Ну и деньги хотят... Что же, разумно. Стоит попробовать с ними договориться.

И он сказал:

— Я понимаю. Это несправедливо, что Гарри бросили на вас без волшебной поддержки. И думаю, я смогу с этим помочь. Я, как и Лили, волшебник.

Вернон напрягся, потом решил послушать дальше.

— Я помогу вам с магической стороной дела. Сделаю так, чтобы магия Гарри не создавала проблем. И я постараюсь разобраться с тем, что о Гарри все забывают. И еще — Поттеры были обеспеченной семьёй. У них есть средства в магическом банке. Я попробую добиться для вас доступа к части средств на содержание ребёнка. И наконец, я мастер зелий. Я могу приготовить волшебные кремы, шампуни — и лучшие удобрения для сада, если хотите.

Вернон, услышав все это, заметно расслабился.

После чая Северус занялся делом: наложил на детскую мягкий стабилизирующий контур, и лёгким движением палочки создал светящихся бабочек и маленьких серебристых птиц. Дадли засмеялся. Гарри протянул руку, и бабочка села ему на палец.

Затем он спросил Петунью, не нужна ли помощь по дому. Он укрепил ослабшие дверные петли, выровнял просевшую ступеньку, убрал трещину в оконном стекле. Заклинанием Tergeo убрал все пятна с ковра, а Evanesco — пыль из труднодоступных углов. Починил любимую игрушку Дадли — паровозик, и полку, с которой Вернону не хотелось возиться, и за которую не хотелось платить плотнику. Все это заняло всего десять минут.

Вернон наблюдал за тем, как работал кузен его жены. Он совсем не был похож на хулиганов со свадьбы. Он был серьезен, и действительно старался помочь родственникам, на руки которым взвалили ребенка-волшебника.

Наконец Северус повернулся к Петунье.

— Покажи, пожалуйста, письмо, которое нашли в корзинке.

Вернон принес письмо, Северус провёл палочкой над строками, и чары вспыхнули слабым голубоватым светом.

— Да. Это артефакт. На письме закреплён контур кратковременного стирания памяти, именно поэтому полиция и социальные службы забывают разговор. Я заберу его, и этот эффект исчезнет.

Вернон подумал. Что ж... Петунья не выставит племянника. А этот парень явно серьезно настроен, и уже помог. Он прочистил горло.

— Спасибо. Забирайте. Давайте попробуем работать вместе.

И Северус отбыл, записав номер их телефона и вручив Петунии блокнот с протеевыми чарами на случай, если нужно с ним связаться.

В следующую субботу Северус появился у Дурслей ровно в одиннадцать, как и было заранее согласовано с Петуньей через блокнот с протеевыми чарами.

На этот раз он принёс большой поднос с едой, приготовленной эльфами Хогвартса. Горячие пироги, мясные рулеты, тарталетки с фруктами, ветчина и бекон. Всё было накрыто лёгким согревающим заклинанием, и от блюд поднимался тонкий ароматный пар.

Кроме еды он принёс игрушки — яркие, прочные, без опасных мелких деталей. Деревянные кубики, раскрашенные в насыщенные цвета, небольшой набор фигурок животных, два крепких паровозика с широкими колёсами и мягкий мяч. Никакой явной магии — только лёгкие защитные чары, чтобы вещи не ломались от первого же удара.

Вернон заметил это.

— Практично, — сказал он одобрительно, рассматривая паровозик, который Дадли сильно стукнул о пол.

Северус провёл с детьми несколько минут. Вновь наколдовал бабочек и разноцветных маленьких птичек. Показал, как ставить кубики один на другой — и Дадли быстро втянулся и начал командовать процессом. Гарри наблюдал за ним с серьёзным видом, потом осторожно повторил движение.

Через пять минут Северус поднялся, прошёл по дому. Tergeo — все, даже крошечные, пятна на стене, скатерти, занавесках и коврах исчезли, комнаты наполнились свежестью. Незаметное усиливающее заклинание — дверная ручка перестала скрипеть. Сломанный тостер был разобран лёгким прикосновением палочки, перегоревшая пружина была заменена трансфигурированной металлической вставкой, контакты выровнены, и прибор снова заработал (в доме Снейпов из-за активной магии сразу двоих взрослых волшебников тостер постоянно перегорал, и Северус, бывало, чинил его раз в две недели). Все это заняло ещё десять минут. Затем он обменялся с хозяевами короткими вежливыми фразами, и в половине двенадцатого уже стоял у двери.

— До следующей субботы.

— До свидания, — ответил Вернон, и в голосе его не было напряжения.

После его ухода дом оставался тёплым от принесённой еды. Поднос постепенно пустел. Дадли и Гарри играли весь день. Кубики смешно подпрыгивали, паровоз не ломался, мяч не терял форму и ничего не разбивал. Дадли объявил, что «дядя Северус хороший». Гарри ничего не сказал, но улыбнулся, глядя на серебристую бабочку, которая еще не успела раствориться в воздухе.

* * *

Теперь нужно было разобраться с книзлами.

Пушистые красавцы всё так же сидели на заборе. Когда Северус подошёл ближе, они синхронно повернули головы и громко замурлыкали. Не настороженно — приветливо.

— Любопытно… — тихо пробормотал он.

Один из книзлов спрыгнул ближе и уставился ему прямо в глаза. Взгляд был внимательный, ясный. Северус почувствовал лёгкий ментальный сигнал — не слова, а образы: тепло, сила, насыщение. Просьба.

Он осторожно коснулся зверя кончиками пальцев, направляя в него тонкую струю магии — так деканы подкармливают домовых эльфов школы, поддерживая их связь с замком. Магия была нейтральной, спокойной, без приказа. Книзлы замурлыкали громче, и второй ткнулся головой ему в ладонь. Северус подкормил и его, за ним подошел третий.

— Где вы живёте? — мысленно спросил его Северус, аккуратно выстраивая контакт — как его когда-то учил Лорд, который отлично умел ментально общаться со всеми животными.

В ответ пришёл образ дома. Белая стена. Крыша. Соседний участок. Все трое книзлов спрыгнули с забора и неторопливо направились вдоль дорожки. Северус последовал за ними. Они остановились у калитки соседнего дома. На первый взгляд — самый обычный маггловский дом. Ни защитных чар, ни сигнальных плетений на периметре.

Северус сделал лёгкое движение палочкой.

— Revelare.

Тонкая голубоватая волна прошла по фасаду и растворилась. Никаких скрытых контуров. Ни отвода глаз, ни стабилизации, ни охранных заклинаний.

Он сосредоточился глубже, на внутреннем слое. В доме находился один человек. Магии в нём не было.

Книзлы уселись у калитки и снова замурлыкали, глядя на Северуса так, будто ждали решения. Северус наложил на себя чары Сокрытия и тихо открыл калитку. Простое маггловское запирающее устройство поддалось лёгкому движению палочки.

Он вошёл в дом. Внутри пахло кошачьей шерстью и травяными настоями. На столике у окна стояла чашка с недопитым чаем. Из гостиной донёсся голос:

— Альбус, это ты под Сокрытием?

Северус остановился, и в коридор вышла женщина. На ней были выцветшая волшебная мантия, ткань была старая, но аккуратно подшитая — вручную. В её ауре не было ни малейшего магического отклика. Северус мгновенно оценил ситуацию. Сквиб.

Он сделал короткое движение.

— Stupefy.

Луч ударил точно и бесшумно, женщина осела на пол, Северус подхватил её и аккуратно уложил на диван.

— Somnus.

Заклинание углубило ее бессознательное состояние, мягко разгладив остатки напряжения — так легилименция проходит чище. Он сел рядом и прикоснулся палочкой к виску.

— Legilimens.

Сквибы читались легко, сопротивления не было. Имя — Арабелла Фигг. Жила в магическом мире. Брат — волшебник — недавно погиб от рук Пожирателей. Доходов не осталось, Гриннготс отказал в помощи. И тогда Альбус предложил ей скромное содержание при условии переезда в маггловский район, оформив официальное разрешение держать книзлов.

Её задача — наблюдать за домом по соседству и следить за ребёнком. В случае явной угрозы — немедленно связываться с Альбусом через зачарованное зеркало в спальне, которое, если его чуть-чуть потереть, открывало связь с кабинетом директора. Еще раз в месяц нужно было отправлять ему отчеты совой.

Ей все это не нравилось, в маггловском мире ей было скучно и одиноко. Ее любимые племянники, которые практически выросли у нее на руках, редко посещали тетку-сквиба. Но по крайней мере, ее книзлы были с ней...

Северус аккуратно вышел из её памяти. Книзлы терлись о его ноги и тихо мурлыкали, а он обдумывал ситуацию. Значит, вот кто поставлен наблюдателем. Сквиб. Ноль магии. Ни защитных чар, ни способности вмешаться в случае угрозы. Ни интереса, ни инициативы, только передача информации.

Ну ладно, а что же делать? Если убрать её, Альбус поставит другого наблюдателя. Возможно, более активного. Более опасного. Северус невольно вспомнил Флетчера — вечно скользкого, с цепкими глазами и липкими пальцами. Нет. Такой сосед был бы куда хуже.

Он опустился в кресло напротив дивана. Книзлы устроились рядом, прижавшись тёплыми боками к его коленям. Наконец он принял решение. Убирать её он не станет, просто перенастроит этот элемент системы наблюдения, установленной директором.

Он зашел в спальню — там, в верхнем ящике тумбочки у кровати, действительно лежало маленькое волшебное зеркало в серебряной рамке. Он провёл над ним палочкой, не разрушая плетения, а слегка ослабляя его чувствительность. Теперь, чтобы его активировать, придется тереть его минут пять подряд — усмехнулся он.

Затем он вновь коснулся палочкой виска Арабеллы.

— Legilimens.

Он опять погрузился в ее разум, и аккуратно прошёл по слоям воспоминаний. Вот — брат. А вот — племянники, которых она практически вырастила, тоска по ним — они уже давно ее не навещали. То, что нужно! Он осторожно вытащил этот пласт вперёд, усилил эмоциональный оттенок, связал его с образом Гарри и Дадли. Теперь при виде соседских детей у неё будет всплывать ощущение заботы, привычки, родственного тепла. Далее — Петунья. В памяти Арабеллы Петунья была просто «магглой с ребёнком», а Северус добавил к этому уважение и сочувствие. Теперь скука и одиночество Арабеллы вызывали у нее желание помочь молодой женщине, которая, как сама Арабелла когда-то, растила малыша-племянника, оставшегося без матери.

Затем — связь с Альбусом. Теперь по отношению к директору она чувствовала отчуждение и даже гнев на то, что маленького Гарри Поттера, который спас всю страну от Волдеморта — а именно люди Волдеморта убили ее брата — бросили к магглам под охраной сквиба. Он также аккуратно ослабил приоритет сигнала тревоги. Теперь импульс «немедленно сообщить директору» будет уступать импульсу «разобраться на месте». Достаточно, чтобы выиграть время.

Наконец, он аккуратно стер воспоминание о вторжении в дом, оставив лишь ощущение краткой слабости. Теперь можно было снимать чары сна.

Арабелла Фигг зашевелилась, медленно приходя в себя. Северус погладил самого пушистого книзла и исчез.

Вернон всегда тщательно вёл семейный бюджет, и в этот вечер, как обычно в конце месяца, сидел за кухонным столом с блокнотом и калькулятором.

Подожди-ка... Расходы на продукты уменьшились на десять процентов — даже, пожалуй, на пятнадцать!

Он перевёл взгляд на жену. Петунья в последнее время выглядела не такой измотанной и раздражённой, как бывало по вечерам. Ну, ясно, почему: дом стал чище, но без бесконечной суеты: уборка теперь занимала меньше времени. Да и готовить тоже стало полегче: Северус регулярно приносил вкусные, аккуратно упакованные блюда, которые отлично сохранялись под чарами, оставались горячими и свежими и их не надо было даже разогревать.

Вернон посмотрел на детей. Дадли и Гарри играли в гостиной, строили башню из прочных кубиков. Игрушки не ломались, не рассыпались на детали, а ведь это — тоже экономия.

Дадли сосредоточенно укладывал кубики. Гарри заметил, что дядя на них смотрит, поднял глаза и улыбнулся ему.

Вернон снова взглянул в блокнот. Меньше расходов. Меньше напряжения в доме. Он откинулся на спинку стула.

Магия…

— Если уж она есть, — пробормотал он, — так пусть работает на пользу порядочным людям.

И вернулся к подсчётам.

* * *

Учебный год в Хогвартсе начался напряжённо.

Слизеринцы быстро ощутили на себе истинный смысл выражения «vae victis» ("горе побежденным" — лат.). Гриффиндорцы стали заметно агрессивнее, в Большом зале постоянно звучали едкие реплики, а в коридорах то и дело происходили «случайные» столкновения. Факультет травили.

Уже второго сентября первокурсника Слизерина, полукровку Джека Хиндера, принесли в больничное крыло, и Северус тут же примчался посмотреть, что случилось. Мальчик был избит. Разбитая губа, синяки на рёбрах, явные следы заклинания, сбившего с ног. Он молчал, но руки у него дрожали.

— Кто? — коротко спросил Северус. Джек отвёл взгляд.

— Я… не видел, сэр.

Северус резко развернулся и направился к кабинету Макгонагалл. Та встретила его усталым взглядом.

— Минерва, — холодно произнёс он, — кто-то с вашего факультета избил моего первокурсника.

— Я ничего не знаю об этом инциденте, Северус.

— Он поступил в лазарет полчаса назад. Переломов нет, но побои серьёзные.

— Вы можете назвать конкретные имена? Время? Есть свидетели?

— Нет.

— Тогда чего вы хотите от меня?

— Чтобы вы контролировали своих учеников.

— И я это делаю, — ответила она сухо. — Но без фактов я не могу никого наказать.

Её лицо оставалось непроницаемым, тон был ровным, формальным. Спокойным! Он слишком хорошо помнил этот тон. Тот же, которым когда-то она разговаривала с ним, когда его, как собаки — дичь, загоняли Мародеры.

Через несколько минут Северус стоял в кабинете директора.

— Альбус, на моего первокурсника напали и избили. Мальчик весь в синяках, его явно били несколько человек.

Дамблдор сложил пальцы домиком.

— Северус… — мягко сказал он. — Мы пережили войну. Многие дети потеряли близких. Эмоции ещё не улеглись.

— Эмоции не оправдывают избиения, — резко ответил Северус.

— Возможно, некоторые гриффиндорцы слишком остро реагируют на цвета, символы… — продолжил Альбус. — Это напоминает о тех, кого они потеряли, и о тех, кто был в этом виновен.

— Значит, теперь зелёный галстук — повод для нападения?

— Я прошу тебя проявить понимание. Со временем это уляжется и все придет в норму.

Северус молчал. Понимание! Он уже слышал это слово раньше. Он не получил от директора ни обещания разобраться, ни обещания прекратить нападения. А в подземельях его ждали ученики, и он знал, что «понимания» им будет недостаточно.

* * *

Вечером Северус собрал Слизерин в общей гостиной. Зелёный свет ламп отражался от каменных стен. Все семь первокурсников, кроме Хиндера, который ещё оставался в лазарете — набор в этом году был заметно меньше, чем обычно — сидели ближе к огню, напряжённые, молчаливые. Старшекурсники стояли вокруг.

— Как многие уже заметили, — начал он, — в этом году факультет фактически находится в состоянии осады.

По гостиной прошёл едва заметный шум.

— Это означает одно: мы должны действовать как единая структура. Наша задача — защищаться, но без геройства и жертв.

Он сделал короткую паузу.

— Я, как декан, возьму на себя работу с руководством школы и Попечительским советом. Теперь я хочу поговорить о том, что должны делать вы.

Он указал на первокурсников.

— Вне занятий они перемещаются только в сопровождении. Не менее четырёх студентов пятого, шестого или седьмого курса. Понадобится график дежурств по неделям. Кук, вы как капитан квиддичной команды организуете расписание.

Алан Кук кивнул.

—Да, сэр. Команда поможет, сэр.

Несколько игроков тоже коротко кивнули.

— Остальные: передвижение по замку — группами не менее шести человек, из них, по крайней мере, двое старшекурсников. Строй — боевой порядок. Без растягивания, без отставших. Уборные — по возможности только в подземельях, eсли нет — заходят не менее трёх человек, oстальные стоят у двери. Любой подозрительный звук — входите немедленно, последствия беру на себя. Дальше. При любом инциденте вы первым делом готовите подробное воспоминание для Омутa Памяти. Фиксируете: кто, когда, где, что произошло. Имена свидетелей. Записи тоже полезны. Чем больше зафиксировано, тем легче мне добиться результатов у руководства.

Он выдержал паузу.

— Никогда не наносите удар первыми. На словесную агрессию отвечайте одной фразой: «Это высказывание противоречит Уставу Хогвартса». Палочки при этом должны быть готовы к действию. Дальше. Если на вас уже напали: никаких непростительных. Но как вы понимаете, даже Левиоса может иметь серьезные последствия, если ее творчески применить.

Старшекурсники закивали и даже улыбнулись, а декан перевёл взгляд по рядам.

— Я обучу вас боевым стратегиям. Но ваша цель — не победа в драке. Ваша цель — минимизировать риск и избежать эскалации.

Он сделал шаг вперёд.

— Любой инцидент, где вы не знаете, что делать — немедленно ко мне. Без задержек. Без попыток “разобраться самим”.

Его голос стал холоднее.

— Нас всех будут провоцировать и пытаться вывести из равновесия. Мы не позволим им этого добиться.

Он обвёл взглядом весь зал.

— Слизерин не потеряет контроль. Мы переживем эту осаду.

Алан поднялся. Поднялись и все старосты.

— Мы всё организуем, сэр.

Северус кивнул.

— Тогда действуем.

И подземелья ответили молчаливым согласием.

Кабинет Травологии, где царила Помона Спраут, располагался недалеко от подземелий.

Помона встретила его приветливо, угостила травяным чаем, и Северус тут же почувствовал себя в гостях у любящей бабушки, которой у него никогда не было, которая все поймет и пожалеет. И он не удержался — вместо обмена любезностями пожаловался:

— Помона... Моих студентов обижают и провоцируют. Один первокурсник уже в лазарете...

Помона тяжело вздохнула.

— Я знаю. Мои мне все время об это рассказывают.

Она поднялась и провела его к каменной стене в коридоре.

— Знаешь, Хельга не любила драки и нападения.

Она коснулась палочкой одного из древних символов в кладке. Руна вспыхнула золотистым светом.

— Это защитный контур Основательницы. На территории факультета и вокруг его любой, кто нападает на студентов — физически или магически — будет обезврежен.

Северус поднял бровь.

— Обезврежен?

— Прилипнет к потолку, — невозмутимо ответила Помона. — И тогда их может отлепить только декан или директор.

Она активировала плетение. Золотистая волна прошла по коридору и мягко растворилась в камне.

— Это действует в оранжереях, в коридорах вокруг Хаффлпаффа, рядом с кухней и… — она взглянула на него, — я расширила периметр до подземелий.

Северус неуклюже поцеловал ей руку. Она в ответ потрепала его по волосам.

Эффект не заставил себя ждать. Через два дня двое гриффиндорцев, попытавшихся толкнуть слизеринца в узком переходе, с глухим звуком взмыли вверх и прилипли к потолку, беспомощно болтая ногами.

Минерва Макгонагалл явилась через десять минут.

— Помона.

— Хельгина защита, — спокойно ответила та. — Срабатывает только в случае нападения на студента.

Минерва сжала губы. Снять заклинание она не могла — плетение было встроено в саму структуру замка и привязано к Основательнице.

— Я заберу их, — сказала она.

И так происходило ещё несколько раз.

Альбус вмешиваться не стал. А Минерва вскоре провела беседу с гриффиндорцами. Агрессия несколько поутихла.

* * *

Вечером Северус сидел в кабинете Помоны. На столе стоял чайник и тарелка с печеньем.

— Ты все делаешь правильно, — сказала она, наливая чай. — Защита и дисциплина. Без истерики.

Он молчал.

— Ты знаешь, Северус, — сказала она мягче, — на моём факультете тебе было бы спокойнее.

Он приподнял бровь.

— Правда?

Помона улыбнулась.

— С Хаффлпаффа вышло несколько известных зельеваров. А Хельга не только ценила труд и верность, ещё она умела защищать своих. Если бы где-то рядом оказался оборотень… — она коснулась другого знака на стене, — вот это плетение не позволило бы ему приблизиться ни к одному к студенту Хаффлпаффа на территории замка.

Северус на секунду замер.

— Интересно.

— Замок хранит больше, чем мы привыкли думать, — сказала она.

Потом Помона провела его по теплице, похвасталась недавно приобретенными редкими растениями — и пожаловалась на одну из этих редкостей.

— Не поёт, — сказала она, указывая на высокое растение в отдельной теплице. — По описанию, её цветы должны издавать звук, похожий на пение феникса. А она не поёт уже третий месяц. Листва здорова, корни крепкие, но бутоны раскрываются — и тишина, уже третий месяц — тишина. А ведь я удобряю её по всем правилам.

Растение было тонким, почти прозрачным. Лепестки его цветов переливались мягким золотистым светом, но цветы молчали.

Северус внимательно осмотрел удобрение, вытащил из карманов какие-то реагенты, сделал несколько проверок, и наконец сказал:

— Здесь недостаточно огненного компонента.

И через два дня он вернулся с флаконом густого тёмно-золотистого раствора.

— Для вашей Cantatrix ignifera. Концентрат на основе настойки огненного мха, скорлупы яйца саламандры и стабилизированного пепла фениксового гнезда. Без запаха.

Помона посмотрела на зелье на свет, и осторожно вылила его на корни. Почва на мгновение потемнела. По стеблю прошла тонкая линия света. Лепестки дрогнули — и раздался звук: сначала — едва слышная нота — чистая. Долгая. Затем вторая.

Помона замерла.

— Вот так она и должна петь, — прошептала она.

Звук усилился. К пению присоединились соседние цветы. Теплица наполнилась мягким золотым резонансом.

И вдруг воздух у потолка вспыхнул алым светом — Феникс возник без предупреждения. Он опустился на перекладину, склонил голову, слушая. Звуки стали глубже и торжественнее. Птица расправила крылья, облетела круг над растением и мягко спланировала вниз. На каменный стол рядом с Северусом легло перо. Второе перо легло перед Помоной. Феникс посмотрел на них обоих — и исчез в искре пламени. В теплице ещё долго звучало тихое, светлое пение.

Помона осторожно взяла перо.

— Ну что ж, Северус, — сказала она, улыбаясь. — Удобрение удалось на славу.

* * *

Кабинет декана Рейвенкло был заполнен свитками, чертежами и аккуратно разложенными артефактами.

— Филиус, — начал Северус без предисловий, — моих студентов постоянно провоцируют. А мне не хватает опыта, я ведь только первый год, как декан. Может быть, у вас найдется для меня совет?

Флитвик внимательно посмотрел на него поверх очков.

— Да. Я слышал о... происшествиях, — тихо сказал он. — Давай подумаем. В Рейвенкло, как ты знаешь, есть библиотека и лаборатории. Они сейчас доступны только моим студентам. Я могу предоставить твоим доступ к библиотеке Рейвенкло и к зельеварческим лабораториям под башней — при условии соблюдения дисциплины и тишины.

Северус коротко кивнул.

— Большое спасибо. Дисциплина будет.

— Есть и ещё кое-что, — сказал Флитвик с хишной усмешкой и поднял палочку.

— Castellus Reversio.

Лёгкая серебристая плёнка на мгновение окутала его фигуру.

Затем, по взмаху его палочки, стоявший у стола дуэльный манекен выпустил в него простое оглушающее заклинание. Луч ударился о невидимый щит, отразился и с точностью вернулся к источнику, поразив манекен.

— Кокон отражения заклинаний. Работает только против атакующего, возвращает ему его же заклинание. Во-первых, твоим студентам не придётся импровизировать, а во-вторых, их будет невозможно в чем-то обвинить, поскольку это исключительно защитный прием. И это легальные чары, никакой тёмной магии — стандарт дуэльной программы старших курсов, так что никаких претензий со стороны Министерства.

Северус кивнул.

— Впечатляюще! Я включу это в тренировку. Спасибо.

Флитвик улыбнулся.

— А ты молодец, Северус, Настоящий декан!

Северус молча склонил голову и ушёл в подземелья.

Уже через день несколько слизеринцев работали не в общей библиотеке, а в тихом зале факультетской библиотеки Рейвенкло. Там не было насмешек и толчков, только книги, пергаменты и ровный свет окон, а вокруг сидели и работали серьёзные рейвенкловцы.

Другие предпочитали лаборатории — просторные, хорошо оборудованные, с вытяжками и защитными рунами на стенах. Совместная работа над зельями шла спокойно и сосредоточенно.

Нападений в этих зонах не происходило.

* * *

Затем Северус решил сократить количество свободного времени у гриффиндорцев. Поскольку они не возились с растениями в теплицах, как хаффлпаффцы, и не сидели вечерами в библиотеке или лаборатории, как рейвенкловцы, то часто им просто было скучно — вот они и развлекались, цепляясь к слизеринцам.

Он внимательно перечитал Школьный Устав: разделы о дисциплине, о нарушениях правил на занятиях, о неподобающем поведении в коридорах — и теперь на уроках зельеварения и в коридорах Хогвартса для студентов Гриффиндора не было мелочей. Если кто-то из них выходил за рамки правил — даже немного — следовало официальное наказание.

— Мистер Браун, вы добавили иглы дикобраза не вовремя. Нарушение инструкции. Отработка.

— Мисс Лейтон, комментарий во время демонстрации зелья. Отработка.

— Мистер Хопкинс, палочка вне ножен в коридоре. Отработка.

Каждый случай документировался. Дата. Формулировка. Сноска на соответствующий пункт правил поведения в классе зельеварения или Школьного Устава. Через неделю у значительной части гриффиндорцев появились регулярные часы отработок.

В конце концов Минерва явилась в его кабинет.

— Северус, ты назначаешь слишком много взысканий с Гриффиндора.

— Все случаи зафиксированы, — спокойно ответил он и передал ей копии записей. А к моменту, когда она дошла до директора, копия уже лежала и на столе Альбуса.

— Ученики должны следовать Уставу и правилам, — спокойно сказал Дамблдор в ответ на ее негодование.

Минерва промолчала. Формально придраться было не к чему.

Отработки проходили строго по регламенту. Часто — у Северуса. Котлы чистились вручную, без магии, до зеркального блеска. Столы отмывались от застарелых пятен. Ингредиенты сортировались и перепроверялись. Часть взысканий проходила у Помоны: гриффиндорцы переворачивали компост, очищали тепличные канавки, переносили мешки с удобрениями. Работа была утомительной. Посылали их и на отработки к завхозу, где они оттирали полы и стены в заброшенных кабинетах — Аргус высоко оценил подарок декана Снейпа — зелье, которое улучшило блеск шерсти Миссис Норрис.

Вскоре у многих гриффиндорцев почти не осталось свободных вечеров. И всем в Гриффиндоре стало понятно: даже малейшее нарушение приведёт к официальной записи и утомительной отработке. И письмо от родителей тут ничего не изменит — записи о нарушениях были безупречны, не придерешься.

Количество провокаций и нападений резко сократилось.

* * *

Северус, разумеется, не забывал, кто поддержал его факультет в самый напряжённый момент.

Помоне он помогал без лишних слов. Когда в оранжереях появлялись редкие растения, требующие сложных стабилизаторов почвы, он готовил концентраты лично. Для хаффлпаффцев он проводил дополнительные занятия по зельеварению — без той ледяной резкости, которая доставалась гриффиндорцам. Он корректировал рецептуры их исследовательских работ и помогал доводить формулы до чистоты. Если у кого-то из хаффлпаффцев возникали проблемы с теорией ядов или антидотов, дверь его кабинета была открыта.

Рейвенкловцы получили доступ к его лаборатории для сложных экспериментов с ингредиентами, которые требовали точной температурной стабилизации. Он разрешил использовать редкие катализаторы — под своим контролем — и лично проверял их расчёты. Иногда он читал для старшекурсников Рейвенкло короткие лекции по взаимодействию защитных чар и алхимических сред.

Взаимная поддержка стала негласной нормой. Хаффлпаффские теплицы обеспечивали Слизерин свежими ингредиентами без задержек. Рейвенкловская библиотека оставалась тихой зоной для его студентов.

В результате все четыре факультета были заняты делом, происшествий стало меньше, и директор был очень доволен.

— Северус оказался неплохим деканом, — сказал он Минерве за чаем.

— Да, надо сказать, ты прав. Всё стало тише, все при деле — отозвалась та. С её точки зрения, чем меньше было шума и чем реже ей приходилось разбирать жалобы, тем лучше. Каждый инцидент — это нервы: вопиллеры, объяснительные в Министерство, письма родителям. Это время, которого и так не хватает.

Если гриффиндорцы перестали задирать слизеринцев в подземельях — значит, стало тише. Если их снимают с потолка у Хаффлпаффа — значит, защита работает. Если часть учеников сидит на отработках и не шатается по коридорам — значит, коридоры спокойнее. Она могла быть недовольна методами Северуса, но ничего противозаконного он не делал, а результат был очевиден: дисциплина выросла, жалоб стало меньше, и ей не пришлось переутомляться, разбираясь с очередным вопиллером или претензией из Министерства.

Северус приходил к Дурслям каждую субботу в одиннадцать, без опозданий, с угощением и подарками. Дадли ждал подарков. Гарри просто радовался.

Арабелла Фигг, соседка, часто заходила к Петунье и предлагала посидеть с детьми, если Петунья уставала. Она с удовольствием возилась с ними и говорила о Гарри с теплотой, как о своём племяннике. Книзлы обожали детей, а дети — их. Пушистые звери без устали с ними играли и даже мурлыкали громче обычного.

Время шло быстро.

Однажды Гарри испугался соседской собаки, выскочившей за забор с громким лаем. Он отшатнулся, сжал кулаки — и в следующую секунду густая рыжая шерсть пса стала ярко-синей. Собака замерла, ошарашенно глядя на себя. Петунья на всякий случай сразу же написала об этом Северусу в протеев блокнот. Тот появился через минуту.

— Поздравляю, Гарри, ты волшебник! Мы с тобой будем теперь учиться работать с твоей магией.

Собака заскулила, и Северус её перекрасил обратно в рыжий цвет.

С тех пор он регулярно занимался с Гарри, и вскоре Гарри научился управлять магическими импульсами, а потом — и чинить разбитые чашки. Никто в их семье уже давно не боялся магии.

Гарри и Дадли пошли в первый класс. Оба учились неплохо, сидели рядом, возвращались домой вместе, и всё шло спокойно, пока однажды на большой перемене Саймон, сын школьного футбольного тренера — высокий, уверенный в себе мальчик — не сказал при всех Дадли:

— Эй, толстомордая свинья, подвинься!

Кто-то засмеялся. Кто-то отвернулся. Дадли покраснел, неловко шагнул в сторону и промолчал. После урока он исчез. Гарри искал его на площадке, в коридоре, возле раздевалки... Наконец он услышал тихий всхлип в школьной уборной. Дадли сидел в кабинке, дверь была закрыта.

— Дадли? — тихо позвал Гарри.

Тот не ответил сразу. Потом вышел, вытер лицо рукавом и сказал глухо:

— Он сказал это при всех… И все смеялись.

На следующий день на перемене, когда Саймон снова оказался рядом, Гарри подошёл поближе и сосредоточился. Он вспомнил, как Северус учил его: не горячиться, не давать магии выйти рывком. Сжать энергию магии внутри, и направить точно в цель.

Саймон как раз собирался что-то сказать — и неожиданно для себя произнес:

— Хрю.

Он моргнул.

— Хрю.

Дети вокруг замерли. Кто-то фыркнул. Кто-то засмеялся. Саймон покраснел и снова попытался заговорить.

— Хрю.

Так продолжалось весь день — на уроках, в столовой. Даже когда его вызвали к доске — вместо ответа звучало только тихое, отчаянное «хрю». В конце концов его отправили к медсестре. Та ничего не нашла, но на всякий случай дала ему витаминную таблетку.

Хрюкание прошло лишь к концу дня.

Дадли шёл домой рядом с Гарри, сдерживая улыбку.

— Это ты, да? — тихо спросил он.

— Нннну... Только не рассказывай никому.

Дадли широко улыбнулся.

— Договорились.

Он поднял ладонь.

— Пять!

Гарри ударил по ней.

Позже Дадли поговорил с родителями о своём весе. Вернон отнёсся к этому серьёзно и записал его в секцию бокса. Тогда и Гарри, по совету Северуса, пошел на теннис — разрабатывать кисть для палочки.

Петунья тем временем потихоньку попросила у Северуса средство для мягкой коррекции веса — безопасное и без резких эффектов — и через полгода Дадли вытянулся, плечи расширились, движения стали быстрее и увереннее. Он выглядел мощным и крепким, и уж точно не «толстомордым». В школе все решили, что дело исключительно в боксе и дисциплине.

* * *

Альбус перелистывал отчёт Арабеллы Фигг. Дети здоровы. Гарри играет спокойно. Петунья устает, но справляется. У книзлов родился котёнок.

Он потёр переносицу. Она добросовестна, но в её отчётах всегда слишком много бытовых подробностей, поэтому он их так редко читает. Главное, никаких тревожных сигналов — вот и чудесно.

* * *

Котёнка назвали Старри — Звездочка — за серебристые крапинки на тёмной шерсти, будто маленькие звёзды.

С самого начала он выбрал Гарри. Он просто подошёл к Гарри, внимательно посмотрел ему в лицо и устроился у него на коленях так, будто это было единственно возможное место. С того момента они стали неразлучны. Старри спал у Гарри в постели, всюду за ним ходил, терпеливо сидел рядом, когда мальчик делал уроки. Если Гарри расстраивался, котёнок сразу оказывался рядом, мурлыкал и мягко толкал его головой, показывая "я с тобой!"

Северус однажды сказал:

— Попробуй говорить с ним не словами.

— А как?

— Сосредоточься. Не думай фразами. Передай ощущение.

Гарри закрыл глаза. Представил тепло, доверие, радость.

Старри поднял голову и тихо мурлыкнул.

— Вот! А теперь ещё раз, — сказал Северус.

Через несколько недель Гарри уже различал простые импульсы Старри: голод, интерес, тревогу. Это не были слова — скорее образы и направления внимания. С каждым днём они понимали друг друга всё лучше.

— Если он тебя укусит, не пугайся, — предупредил Северус. — Это будет означать, что он станет твоим волшебным фамильяром.

И показал Гарри, как осторожно подкармливать котёнка магией — не всплеском, а ровным тёплым потоком.

Старри вскоре стал заметно умнее. Его движения сделались точнее, взгляд — осмысленнее, а шерсть засияла мягким серебристым блеском. Однажды утром Старри долго смотрел Гарри в глаза — в переданном образе был солнечный луч, соединяющий их — а затем осторожно прокусил кожу на его руке и громко замурлыкал. Гарри испугался лишь на мгновение, а потом понял: у него появился настоящий фамильяр.

После этого их связь укрепилась еще больше, и им стало еще легче общаться: раньше от Старри приходили лишь образы — тепло, направление движения, смутные картинки — а теперь начали возникать слова — короткие, чёткие сигналы: «Тепло», «Идём», «Играй». Иногда в его ментальном голосе проскальзывало лёгкое мурлыканье, словно даже слова проходили через вибрацию.

— Он перешёл на вербальный уровень, — спокойно прокомментировал это Северус, когда Гарри примчался к нему с новостями. — Это редкость. Обычно фамильяры обшаются на уровне образов.

Тем временем сестра Вернона подарила Дадли щенка — коренастого, энергичного бульдога по имени Кили. Щенок сначала носился по дому, громко лая и пытаясь установить свои правила, пока не встретился со Старри. Котенок посмотрел на него, медленно вытянулся — и его тело увеличилось почти вдвое. Шерсть поднялась, плечи стали шире, глаза — ярче. Кили тут же лег на пол и вильнул хвостом, признавая старшинство. Через минуту Старри снова стал обычного размера, легко и без напряжения.

— Он учится управлять собственной формой, — произнёс Северус. — Не безгранично. Но достаточно, чтобы быть удобным… или внушительным. Попробуй попросить его стать меньше.

И Старри послушался — уменьшился до размеров ладони.

Он в конце концов научился менять размер очень быстро — от крошечного — почти как мышь — чтобы незаметно проскользнуть в щель — до размера рыси, чтобы выглядеть серьёзным защитником.

Их связь становилась все глубже, мысли текли яснее. Старри больше не был просто питомцем — он стал союзником.

А щенок Кили с тех пор следовал за Старри по дому, останавливался, если тот останавливался, и никогда не пытался отобрать у него его место. Вернон наблюдая это, хмыкнул.

— Ну надо же. Кот командует собакой.

Северус знал, что Альбус обязательно заметит исчезновение Метки и начнёт задавать вопросы, и они с Хранителем заранее обсудили, как на них отвечать.

Оба пришли к выводу, что директору нет нужды знать подробности. Он неизбежно попытается взять ситуацию под контроль — и лишь внесёт лишнюю сумятицу.

— Таким, как он, следует сражаться с чудовищами, бороться за власть или вести в бой армии, — говорил Змей. — А мелочи и тонкие детали — не его стихия. В них он начинает вязнуть. Пусть занимается тем, в чём по-настоящему силён.

— Но он точно заинтересуется, почему пропала моя Метка, и может попытаться, например, усыпить меня и проверить чарами, — сказал Северус.

— Пусть пытается, — ответил василиск. — Попробует легилименцию — прочтёт воспоминания об усталости и долгом сне. Попробует диагностические чары — увидит, что ты пару лет назад сильно переутомился. И все. Он ведь, насколько я понял, не знает, как именно работает Метка и как её можно убрать.

Северус кивнул.

— А если он задаст прямой вопрос?

Василиск прищурил глаза.

— Ответ простой. Метка пропала. Ты точно не знаешь, как именно это случилось. Это ведь так и есть.

* * *

Спустя несколько месяцев Альбус действительно задержал на нём взгляд дольше обычного и мягко спросил:

— Твоя Метка… всё ещё беспокоит тебя?

Северус выдержал паузу ровно столько, сколько нужно.

— Нет. Она исчезла.

Диагностические чары Альбуса показали лишь неровную, но стабилизированную структуру магического поля — как после сильного перенапряжения. Ничего более.

* * *

После того, как несколько лет назад Северус помог Нарциссе Малфой пережить тяжёлую беременность — несколько раз стабилизировал магическое поле, снял спазмы зельями собственной разработки и буквально вытащил ситуацию в последний месяц, — Малфои были ему обязаны.

Люциус выразил благодарность по-своему.

— Мы хотели бы, чтобы ты стал крёстным Драко, — сказал он.

Северус принял это без лишних слов. С тех пор он часто бывал в Малфой-мэноре — как родственник. Он часами просиживал в великолепной библиотеке Мэнора, проверял здоровье Драко и иногда задерживался на ужин.

Однажды, когда они беседовали в библиотеке у камина, рукав мантии Северуса слегка сдвинулся. Люциус увидел чистую кожу предплечья и замолчал на полуслове. Позже, когда они остались одни, он спросил ровно:

— Твоя Метка?..

— Исчезла, — спокойно ответил Северус.

Люциус медленно кивнул.

Его собственная Метка по-прежнему темнела на коже. Иногда она ныла — не больно, но тревожно. Он ненавидел эти ощущения. Он помнил, каким был Лорд в месяцы до исчезновения, как становился всё более непредсказуемым и использовал Метку, чтобы причинять боль, и надеялся, что возвращения не будет.

— Есть ли способ… — Люциус не договорил.

Северус посмотрел на него внимательно.

— Я посмотрю, что можно сделать.

* * *

Северус спустился в Тайную Комнату поздно вечером.

Вода в огромном бассейне была неподвижна, только лёгкий пар поднимался к своду, покрытому древними рунами.

— Хранитель, — тихо произнёс он.

Из глубины поднялась огромная голова.

— Говори, декан.

— Речь о Метке. Не моей. Моего… друга. Он из Слизерина. Был старостой.

— Его имя?

— Люциус Малфой.

— Малфой? Хорошшшший, богатый Род! Многие из Малфоев были в доме Сссалаззара. Ну что жжже...

Змей поднялся выше. Вода стекала по чешуе, оставляя на камне тёмные следы. Рога тускло засветились.

— Видишшшшь ли, декан, Метка — это не просто знак. Это якорь. С-смотри:

Он коснулся кончиком рога одной из рун на бортике бассейна. Руна вспыхнула, и в воздухе возник рисунок — узор Метки, переплетённый с черным магическим источником.

— Я могу разорвать связь с тем, кто ее посс-ставил, — продолжил он. — Но, чтобы твой друг при этом выжил, нужно заменить ее ссс-вязью с другим мощным источником магии. Если я ссс-ниму Метку, ему придется быть связанным ссс Хогвартсом. И раз он не Декан, как ты, то будет сссвязан с ним как Защитник.

Рисунок изменился: узор погас, а вместо него возникла сеть серебристых линий, уходящих в фундамент Хогвартса.

— Его магия будет вплетена в защитный контур. В случае угрозы замку он будет обязан помогать. Замок сможет призвать его. Он не сможет не прийти.

Руны по своду потолка отозвались мягким гулом, словно подтверждая сказанное.

— Это будет не рабская Метка, как у него сссейчас, — добавил Хранитель. — Это будет клятва. Осссознанная и добровольная.

Северус медленно кивнул.

— Я передам условия.

Василиск опустился обратно в воду.

— Пусть решает сам. Защитник Хогвартса — это великая честь.

Вода сомкнулась, и руны постепенно погасли.

Ответ был ясен, цена — тоже.

* * *

— Я нашёл способ, — сказал Северус.

Люциус поднял взгляд.

— Метку можно снять полностью. Но тогда ты будешь связан с замком.

— Что это означает? — спросил Люциус спокойно.

— Ты станешь Защитником Хогвартса. В случае угрозы замок сможет призвать тебя нa помощь. Ты будешь обязан ответить. Обратного пути не будет.

Люциус медленно провёл пальцами по Метке.

— Хогвартс — единственное место, которое Лорд не смог подчинить, — произнёс он тихо. — Я согласен.

* * *

Люциус прибыл в Хогвартс поздно ночью через камин в покоях Северуса. Зелёное пламя погасло, и он шагнул на каменный пол, стряхивая пепел с мантии. Лицо было спокойным, но плечи напряжены.

— Всё готово? — спросил он.

— Да, — коротко ответил Северус.

Комната уже была запечатана несколькими уровнями защиты. По периметру едва заметно светились руны стабилизации. Воздух был плотным от магии.

— Ложись и закатай рукава, — сказал Северус.

Люциус не задавал лишних вопросов. Он лег на диван, обнажив предплечья.

— Somnus, — сказал Северус.

...Когда Люциус открыл глаза, в комнате было тихо. Северус стоял рядом.

— Как ты себя чувствуешь?

Люциус поднял руку. Кожа была чистой. Он медленно, сел, проверяя внутреннее ощущение магии. Структура ее стала немного плотнее, глубже, будто у него появилась дополнительная опора.

А потом в его сознании прозвучал голос — глубокий, шипящий.

— Люциус, лорд Малфой из Дома Слизерина, теперь ты Защитник Школы. И вот твое первое задание. Найди сгусток чёрной магии, что отравил артефакт Ровены и пытается отравить Замок.

* * *

Люциус не стал откладывать.

Если голос был прав, начинать следовало с самого́ артефакта Ровены. А раз речь шла о древней реликвии Хогвартса, то один из немногих, кто мог знать её историю, — это Кровавый Барон.

Барон всегда относился к Люциусу благосклонно: слизеринец, староста, чистокровен и безукоризненно воспитан. И Люциус спустился в подземелья и остановился у старой ниши с потемневшей гербовой плитой.

— Господин барон, — произнёс он негромко, но отчётливо.

Воздух ощутимо похолодел. Камни покрылись тонким инеем. Из стены медленно выступила высокая серебристая фигура — тяжёлые цепи звякнули глухо, будто звук шёл сквозь воду.

— Люциус Малфой… — голос Барона был сухим, шуршащим. — Приветствую тебя, Защитник Хогвартса. Я знал, что ты достигнешь высот. Чем могу служить?

Люциус чуть склонил голову — ровно настолько, чтобы подчеркнуть уважение, не умаляя достоинства.

— Господин барон, Хогвартс требует от меня найти и уничтожить артефакт Ровены Рейвенкло, осквернённый чёрной магией. Я был бы признателен за указание направления поиска.

Барон долго молчал. Его полупрозрачный взгляд стал глубже.

— Я не знаю, где он сокрыт, — наконец произнёс он. — Но есть та, кто может знать — Леди Хелена Рейвенкло. Предупреждаю тебя — она не любит говорить с чужими. И не любит слизеринцев — с тех пор как была обманута слизеринцем. Риддлом.

Имя прозвучало глухо, но Люциус не изменился в лице.

— Я не Риддл.

Барон пристально посмотрел на него и усмехнулся.

— Это верно.

Он медленно кивнул.

— Я позову её.

Барон исчез, и некоторое время в нише было пусто. Потом воздух стал плотным, как перед грозой, и из полумрака выступила высокая женская фигура — прозрачная, лёгкая, почти светящаяся изнутри. Серебристые волосы спадали по плечам, взгляд был холодным и отстранённым.

— Зачем ты искал меня, слизеринец?

Люциус поклонился — глубоко и почтительно.

— Леди Хелена.

Она не ответила на поклон.

— Я не даю советов честолюбцам, — произнесла она тихо. — И не помогаю тем, кто ищет силу.

Люциус поднял взгляд.

— Тогда вы не ошибётесь, если выслушаете меня.

Она чуть прищурилась.

— Говори.

— Я лорд Малфой, Защитник Хогвартса. Мне поручено найти артефакт вашей матери, который осквернён тёмной магией и причиняет вред Замку.

Её лицо дрогнуло.

— Кто сказал тебе об этом?

— Сам Замок, — ответил он спокойно.

— Многие хотели найти ее диадему, — сказала она. — Чтобы достичь превосходства или власти.

Люциус чуть улыбнулся — мягко, почти печально.

— Я не стану использовать её. Если я найду её — я уничтожу скверну. Если потребуется — сам артефакт тоже.

Она резко взглянула на него.

— Ты уничтожишь диадему моей матери?

— Я Защитник. Я уничтожу всё, что причиняет вред Замку, — спокойно ответил Люциус.

— Ты поклянешься в этом? — спросила она тихо.

Люциус выпрямился и поднял левую ладонь вверх, обнажив запястье — как полагалось перед серьезной магической клятвой.

— Клянусь своим Родом и своей жизнью. Я не сохраню артефакт для себя и не использую его. Если он несёт тьму — я уничтожу его.

Хелена смотрела на него долго.

— Ты не похож на него, — наконец произнесла она.

— На кого?

Она отвела взгляд.

— Не важно.

Потом тихо добавила:

— Я покажу тебе, где она.

И она повернулась, двигаясь сквозь стены, лёгкая, как лунный свет.

Люциус последовал за ней.

Серая Дама скользила впереди, а Люциус следовал за ней по пустым коридорам. Они остановились на седьмом этаже у глухой стены, и Хелена повернулась к нему.

— Здесь, — произнесла она тихо. — Попроси дверь открыться и скажи вслух, зачем ты собираешься войти. Если скажешь правду, Выручай-Комната откликнется.

Люциус посмотрел на стену внимательно. Он слышал рассказы о Выручай-Комнате, и в легендах ее просили открываться как-то по-другому. Но сейчас не до этого. Он громко произнес:

— Мне нужна диадема Ровены Рейвенкло, чтобы уничтожить скверну, что отравляет её и Замок.

В стене сразу же появилась высокая резная дверь, ее ручка мягко засветилась, и дверь открылась. За ней раскинулся огромный зал, заваленный бесчисленными предметами — шкафы, сундуки, книги, зеркала, доспехи, сломанные артефакты. Хелена остановилась на пороге. Её прозрачное лицо стало серьёзным.

— Я чувствую её, — произнесла она тихо. — Здесь.

Она медленно подняла руку, и вокруг её пальцев вспыхнул слабый серебряный свет. Воздух дрогнул.

— Ты говорил правду, Защитник, — добавила она. — Диадема осквернена.

Люциус шагнул внутрь. Серебристые линии, едва видимые, потянулись от его магического ядра к камню пола — тонкие нити связи с Замком.

— Комната приняла тебя, — сказала Хелена, и в её голосе больше не было холода. — Это редкость. Идем. Я покажу тебе, где она.

Диадема лежала на старом бюсте, почти незаметная среди других вещей. Тонкий серебряный обод мерцал мягким светом.

Люциус опустился на одно колено и коснулся ладонью каменного пола.

— Хогвартс, — произнёс он тихо. — Я нашёл сгусток зла.

По полу прошла едва заметная волна, камень под его рукой потеплел, и из тени между двумя сундуками скользнула маленькая змейка, тёмно-зелёная, с золотистыми глазами.

Люциус отступил на шаг. Змей подполз к полке, поднял голову и зашипел — диадема в ответ выгнулась, как живое существо, и вся ощетинилась крошечными иглами. Змей резко ударил клыками и впился в металл. Раздался яростный, отчаянный, почти человеческий вопль, и камень в центре вспыхнул грязно-багровым светом. Но постепенно крик становился все тоньше, и наконец оборвался. Камень пересекла глубокая трещина.

Змей скользнул в тень и исчез.

— Это был голос Тома Риддла, — произнесла Хелена тихо. — Того, кто когда-то солгал мне. Ты исполнил клятву, Защитник, скверна уничтожена. Благодарю тебя.

Люциус осторожно поднял почерневший обруч. В нем чуствовалась только древняя, спокойная магия — истощенная, но живая.

— Леди, как вы теперь желаете распорядиться диадемой? Передать декану Рейвенкло? Или вы предпочли бы скрыть её вновь?

Хелена долго смотрела на обруч в его руках. В её взгляде больше не было тревоги — только тихая память.

— Пусть будет возвращена Дому Рейвенкло. Декан Флитвик сохранит её.

Люциус кивнул.

— Я должен покинуть Замок до рассвета. Но декан Слизерина завтра же передаст её декану Рейвенкло.

Люциус бережно завернул диадему в свою мантию, чтобы защитить повреждённый металл и направился к выходу. Хелена задержала его на мгновение.

— Ты достойный Защитник, слизеринец Малфой.

Люциус поклонился — на этот раз чуть глубже.

— Благодарю вас, леди.

* * *

Утром Северус поднялся к кабинету декана Рейвенкло. Диадема была аккуратно завернута в тёмную ткань, чары стабилизации мягко мерцали по краю, удерживая ещё уязвимую магическую структуру.

— Северус? Доброе утро. — Флитвик был явно удивлен, но не задавал вопросов.

Северус молча положил свёрток на стол посредине кабинета, залитого утренним светом. Ткань раскрылась, и Флитвик замер.

— Это… невозможно, — прошептал он.

В комнате внезапно стало прохладнее. Серебристый свет разлился у окна, и появилась Хелена Рейвенкло. Флитвик резко встал.

— Леди Хелена…

Её фигура была яснее обычного, почти плотной. Она посмотрела на Северуса.

— Ты передал её, как было обещано, — сказала она тихо. — Благодарю.

Затем перевела взгляд на Флитвика.

— Филиус. Диадема была осквернена. Скверна теперь уничтожена, но диадема ослаблена. Восстанови её — и храни вне досягаемости похитителей.

Флитвик склонил голову.

— Клянусь честью Рейвенкло, она будет защищена.

Он осторожно коснулся обруча палочкой. Тонкие голубые чары вспыхнули вокруг диадемы, мягко выравнивая структуру серебра. Трещина в камне начала светлеть.

— Я помещу её под тройной защитный контур, — добавил он тихо. — И доступ будет возможен только по решению декана Дома Рейвенкло.

Хелена кивнула.

— Моя мать была бы довольна этим решением.

Свет вокруг неё мягко рассеялся, и фигура растворилась. Флитвик аккуратно поднял диадему.

— Северус, — сказал он негромко, — ты сделал великое дело. Но где ты её нашел?

— Место, где она была, указала сама леди Хелена. Меня лишь попросили доставить её вам и взяли клятву молчания.

* * *

Вечером, когда подземелья уже опустели, Люциус стоял в покоях Северуса, держа в руках бокал с огневиски, к которому так и не притронулся.

— Знаешь, — сказал он наконец. — Лорд оставил у меня тетрадь. Обычную на вид, похожа на дневник. Но когда я увидел диадему, я вспомнил о ней. Она ощущается так же.

Северус поднял взгляд.

— Где она?

— В мэноре. В сейфе. Я не открывал её с тех пор, как Лорд исчез.

* * *

Малфой-мэнор встретил их тишиной. Люциус открыл скрытую панель в библиотеке, снял защитные чары и вынул тонкую чёрную тетрадь в потёртом кожаном переплёте. От неё исходило едва уловимое, липкое ощущение — словно тетрадь наблюдала за ними.

— Не прикасайся к страницам, — тихо сказал Северус, и Люциус надел перчатки из драконьей кожи.

Они перенеслись обратно в Замок. В подземельях было все так же темно, и факелы отбрасывали длинные тени. Люциус опустился на колено и положил тетрадь на пол.

— Хогвартс, — позвал он.

Из щели между плитами скользнула змея. Ее золотые глаза сверкнули неожиданно ярко, просвечивая тетрадь до основания. Тетрадь дрогнула, страницы сами по себе начали перелистываться, будто невидимая рука пыталась найти нужную запись. На листе проступили чернила: “Кто ты? Что ты делаешь?”

Удар был быстрым, клыки вонзились в переплёт. Страницы почернели, буквы расползлись, как живые. Из тетради вырвалась тень — смутный силуэт юного лица, искажённого злобой, и послышался крик — резкий, яростный, полный ненависти:

— Нет!

Змей удерживал укус. Яд тек по бумаге, прожигая её изнутри. Кожа переплёта пузырилась и трескалась. Тень сжалась, распалась на чёрные искры и исчезла. Крик оборвался. И наконец, тетрадь рассыпалась пеплом.

В сознании Люциуса раздался глубокий, шипящий голос.

— Здесь была та же магия, что и в Диадеме. Это хоркрукс. Эта тетрадь была сделана, чтобы возродить зло, она могла открыть врагу доступ в Хогвартс или подчинить студента, но ты принес её сюда и предотвратил это, Защитник. Спасибо. И вот что, Люциус, — в голосе послышалась улыбка, — называй меня не "Хогвартс", а “Хранитель”.

В конце июля Северус постучал в дверь кабинета директора. Альбус Дамблдор сидел за столом, перебирая письма первокурсникам.

— Северус, — произнёс он, поднимая взгляд. — Чем обязан?

— Через несколько недель Гарри Поттер поступает в Хогвартс. Ему необходимо приобрести школьные принадлежности. Поскольку в учебное время ответственность за него всё равно ложится на меня, я предлагаю сопроводить его в Косой переулок.

Альбус внимательно смотрел на него поверх очков.

— Ты проявляешь неожиданную инициативу.

— Я предпочитаю заранее знать, с чем придётся работать, — сухо ответил Северус. — Кроме того, мальчик вырос среди магглов. Переход будет резким. Лучше, если рядом окажется кто-то, кто способен объяснить правила.

Директор сложил пальцы домиком.

— Ты знаешь, где он живёт?

— Я пришёл спросить об этом у вас.

Альбус медленно кивнул.

— Пожалуй… пришло время.

Он открыл ящик стола и достал пергамент.

— Гарри проживает у своей тёти, Петунии Дурсль, в Литтл-Уингинге, Суррей. Тисовая улица, дом номер четыре. Заодно передай ему письмо с приглашением в Хогвартс, вот оно. И, Северус, я рассчитываю, что ты будешь действовать сдержанно.

— Разумеется.

— И без излишних… комментариев о прошлом.

Северус слегка наклонил голову.

— Моей задачей будет подготовить ученика к школе, а не обсуждать историю.

Альбус кивнул.

— Передай Гарри, что я буду рад видеть его в сентябре.

— Непременно.

Северус развернулся и направился к двери.

— Северус, — мягко окликнул его директор. — Постарайся не пугать мальчика.

— Я не имею привычки пугать первокурсников до начала занятий, — сухо ответил Северус.

* * *

Августовское солнце было тёплым, но не жарким, когда Северус и Гарри вошли в «Дырявый котёл». Для Гарри это было впервые, волшебный мир вокруг словно приоткрыл, наконец, занавес, и хотя Гарри слышал много рассказов, все равно увидеть все на самом деле было захватывающе! Но Северус не давал ему времени растеряться или отвлечься на мелочи.

— Держись рядом, — сказал он тихо.

Косой переулок распахнулся перед мальчиком, как страница старой книги. Магазины сияли вывесками, в витринах крутились самопишущие перья, мётлы мягко подрагивали в воздухе, котлы звякали сами по себе. Гарри смотрел на все это с восторгом.

— Мы начнём с банка, — сказал Северус.

Банк Гринготтс возвышался над домами белой крепостью. Внутри было прохладно и тихо, лишь скрип перьев и шелест пергамента нарушали тишину. Гоблин за стойкой поднял глаза.

— Добрый день. Это Гарри Поттер, он хочет пройти в свой сейф.

— Ключ от сейфа?

Северус замер на долю секунды. Никакого ключа у него не было. Ну что же, это даже неплохо, ведь если ключ существует, и лежит у кого-то другого, этот другой прямо сейчас потеряет доступ к сейфу Гарри.

— Ключ не был передан, — сказал он ровно. — Есть ли иной способ подтвердить личность наследника?

Гоблин чуть прищурился.

— Есть. Кровь.

Он порылся в ящиках стойки, и положил на стойку пергамент с гербом Поттеров.

— Капля.

Гарри посмотрел на Северуса.

— Это не опасно, — коротко сказал тот.

Гоблин лёгким движением уколол палец Гарри серебряной иглой. Капля крови упала на герб. Пергамент вспыхнул мягким золотым светом. Линии ожили, образуя древо рода. Имя «Гарри Джеймс Поттер» загорелось ярче остальных. Гоблин кивнул.

— Подтверждено.

Северус добавил:

— Отмените, пожалуйста, действие старого ключа. И сделайте новый механизм доступа, в случае утраты.

— Дополнительный галлеон в год за обслуживание.

— Приемлемо, — ответил Северус.

* * *

Тележка мчалась по рельсам в глубину. Гарри сжимал край сиденья, волосы развевались, мимо мелькали подземные озёра и кристаллы, светящиеся голубым огнём. Сейф открылся с тяжёлым вздохом, стоило Гарри прикоснуться к двери, и Гарри увидел гору золота — прямо на полу.

Хорошо, что они, перед тем, как спуститься вниз, купили в банке кошелёк из зачарованной кожи грифона. Он был небольшим, но внутри было расширенное пространство, в которое можно было положить сколько угодно монет.

— Его невозможно украсть, — объяснял гоблин. — И его можно даже использовать как небольшую сумку, если понадобится.

Кошелек стоил целых десять галлеонов, но Гарри и Северус решили, что это разумная трата. Позже в магазине, где продавали волшебные чемоданы и сундуки, они купили удобную сумку, очень похожую на гоблинский кошелек, с таким же расширением пространства и очень легкую.

Следующей по списку была школьная мантия.

В ателье мадам Малкин пахло тканью и горячими утюгами, вокруг летали подушечки с иголками, швейные ножницы и чашки с чаем и кофе для посетителей, ожидающих готовые мантии.

— Северус! — раздался голос его крестника, и Драко Малфой, светловолосый и аккуратный, спрыгнул с подставки.

— Здравствуй, Драко. Познакомьтесь: Драко Малфой, Гарри Поттер.

Мальчики посмотрели друг на друга. Драко очень хотелось поговорить со знаменитым Гарри Поттером, но сейчас, когда везде летали иголки с нитками и ножницы и рядом сидел Северус, это было не слишком удобно.

— Ты тоже в этом году идёшь в Хогвартс? — спросил он.

— Да, — ответил Гарри.

— Тогда увидимся в поезде, — сказал Драко с лёгкой улыбкой.

Мадам Малкин щёлкнула пальцами, и ткань сама обернулась вокруг Гарри, подгоняясь по росту.

* * *

Лавка Олливандера была узкой и высокой, словно башня, набитая коробками до самого потолка. Пыль в лучах света кружилась медленно, будто caмo время здесь текло иначе.

— Ах… мистер Поттер, — прошептал Олливандер, выходя из тени. — Я ждал этого дня.

И Гарри стал пробовать палочки — одну за другой. Первая палочка — ничего. Вторая — лёгкий ветерок. Третья — искры и упавшая полка. Олливандер лишь мягко улыбался и предлагал попробовать еше одну.

Наконец Гарри почувствовал отклик. Эта палочка была приятно холодила руку. Как только Гарри коснулся её, по лавке прошёл золотистый импульс. Пыль поднялась вихрем, свет стал ярче, коробки тихо зазвенели, словно стеклянные колокольчики.

— Остролист, одиннадцать дюймов, перо феникса, — прошептал Олливандер. — Сестра-близнец этой палочки когда-то выбрала волшебника, который оставил ваш знаменитый шрам.

Гарри нахмурился.

— Сестра-близнец палочки того, кто на меня напал? А можно попробовать другую?

Олливандер удивился, но возражать не стал.

— Конечно. Палочка выбирает волшебника… Но волшебник может понравиться нескольким палочкам.

Еще пять минут проб, и Гарри опять почувствовал отклик. Палочка уверенно легла в ладонь, она чувствовалась, почти как рукопожатие. Тёплый свет мягко окутал Гарри с головы до ног — не вспышкой, а ровным, спокойным сиянием.

Гарри осторожно взмахнул ею. Разбросанные коробки на столе плавно поднялись, развернулись и улеглись в аккуратный круг. Стекло в витрине тихо звякнуло, как будто подтверждая выбор.

Палочка оказалась из тиса с волосом единорога. Тис, как объяснил мастер, — дерево стойкости, внутреннего стержня, холодного решения, а волос единорога — проводник чистой, стабильной магии. Это была палочка для сильного и рассудительного мага, который способен принимать жёсткие решения. Такая палока будет верна своему хозяину и никогда не сработает против него.

— Да, она мне нравится, она спокойнее и добрее, чем та, первая, — сказал Гарри.

— Она, похоже, устойчивее, — добавил Северус.

Олливандер посмотрел на него долгим взглядом.

— Иногда это мудрый выбор.

Аккуратно упаковывая тисовую палочку, он очень тихо сказал Северусу:

— Не стоит оставлять без присмотра и палочку из остролиста, столь тесно связанную с… прошлым. Она может притягивать события.

— Спасибо. Мы возьмем её. У вас ведь есть комната уничтожения ненужных палочек?

— Конечно. Внизу.

Под лавкой находилась небольшая круглая комната с чёрным камнем на стенах. Руны на полу образовывали защитный круг. Северус положил сестру палочки Лорда в центр. На стене сразу же загорелась руна разрушения, он коснулся её, и в кругу вспыхнуло Адское пламя, синевато-белое, как сердце звезды. На мгновение воздух наполнился тонким звоном — словно лопнула натянутая струна, затем пламя сомкнулось и погасло.

Северус постоял секунду, ощущая, как магический фон комнаты выравнивается, и вернулся наверх.

Гарри уже ждал с аккуратно перевязанной коробкой в руках.

— Всё в порядке? — спросил он.

— Да, — спокойно ответил Северус.

И Косой переулок вновь зашумел вокруг них — как старая сказка, в которой каждый предмет знает своё место.

* * *

После банка Гарри настоял, чтобы часть денег обменяли на фунты. Вечером он протянул их Вернону.

— Дядя, у меня теперь есть свои деньги в волшебном банке. Это… на расходы, — сказал он просто.

Вернон посмотрел на купюры, потом на мальчика.

— Очень достойно с твоей стороны, — произнёс он. — Но мы справляемся. Оставь себе.

Петунья кивнула и заплакала, Гарри её обнял, все расчувствовались, обнялись, и решили куда-нибудь поехать в субботу всей семьёй. Даже Северус согласился поехать с ними. В конце концов выбрали зоопарк, где продавали любимое мороженое Дадли, и куда они давно уже не выбирались.

* * *

У террариума с рептилиями Гарри задержался. Большая змея лежала, свернувшись кольцами под стеклом. Её чешуя отливала тёплым бронзовым светом. Гарри подошёл ближе.

— Какая ты красивая — тихо сказал он.

Змея подняла голову.

— Ссспасссибо, — ответила она.

— Ты… ответила.

— Конечно, ответила, — прошипела змея. — Ты говоришшшь правильно.

Северус подошёл ближе, взгляд стал внимательным.

— Гарри, — произнёс он спокойно, — ты понимаешь её?

— Да… а что?

Северус едва заметно улыбнулся.

— Это называется парселтанг.

Змея посмотрела на них обоих с явным интересом.

— Два говорящщих, — довольно протянула она.

Северус тихо сказал Гарри:

— О том, что ты умеешь говорить со змеями, лучше никому не рассказывать, особенно в магическом мире. Там этого боятся и тут же запишут тебя в темные колдуны. Зато в Хогвартсе есть кое-кто, кто будет очень рад познакомиться с тобой.

Гарри поднял глаза.

— Кто?

— Узнаешь, — ответил Северус.

И змея за стеклом довольно зашипела, будто соглашаясь.

Первого сентября воздух был прозрачным и прохладным. Северус решил не идти через маггловский вокзал, а аппарировать прямо к поезду. Он взял Гарри за плечо.

— Держи своего фамильяра крепче.

Гарри кивнул. Старри, уменьшившийся до размера мыши, удобно устроился в кармане мантии, и оттуда поблёскивали его зеленые глаза.

Мир слегка дрогнул, и в следующее мгновение они уже стояли на платформе девять и три четверти.

Везде звенели клетки с совами, чемоданы и сундуки подпрыгивали, пытаясь удержать равновесие. Алый паровоз дышал густым белым паром, пар клубился в воздухе, словно облака. В воздухе пахло углём и металлом. Старри тихо замурлыкал в кармане Гарри, ощущая вокруг магию.

Северус заметил знакомых — светловолосого волшебника в безупречно сидящей мантии и мальчика рядом с ним — и стал проталкиваться к ним сквозь толпу. Люциус и Северус о чем-то заговорили, а Драко, уже в новой школьной мантии, поздоровался с Гарри и сразу же познакомил его с друзьями — Винсом и Грегом. Мальчики перекинулись парой слов, и решили, что пора зайти в поезд, чтобы заранее найти хорошее купе.

В купе, где они устроились, было светло и уютно, мягкие сиденья — обиты тёмно-зелёной кожей. Старри осторожно выглянул из кармана, его шерсть мягко засветилась — неярко, но достаточно, чтобы Драко это заметил.

— Он… светится? — тихо спросил он.

— Иногда, — ответил Гарри.

— Отличная порода, — сказал Винс. — У тетки ферма книзлов, так там на таких записываться надо. Они очень умные и размер менять умеют. А где ты его взял?

— Он однажды сам пришел, еще когда совсем маленький был, забрался на колени, и все, — улыбнулся Гарри и погладил котенка. ("Врать без необходимости не стоит, но выкладывать все подробности совершенно незачем." — учил его Северус.)

За окном все еще мелькали чемоданы и совиные клетки, но вот паровоз дал протяжный гудок — глубокий, почти музыкальный, а затем поезд тронулся. Колёса начали ровно стучать по рельсам, платформа поплыла назад, алый паровоз медленно вышел из-под стеклянного свода. Вокзал исчез, будто его и не было.

Сказка началась.

* * *

Гарри и Северус заранее обсудили, как и о чем говорить в первое время в школе.

— В поезде и в школе будет много разговоров. Твоя задача — слушать. Скажи правду — ты вырос у магглов, о волшебном мире знаешь немного — и задавай вопросы. Пусть говорят они.

Гарри кивнул. Это было просто, он умел слушать.

Поезд уже набрал ход, колёса ровно отбивали ритм, за окном мелькали зелёные поля. Драко устроился у окна, Гарри — рядом, Винс и Грег заняли противоположную скамью.

— Ты ведь жил у магглов? — наконец спросил Драко.

— Да, — спокойно ответил Гарри. — Я почти ничего не знаю о волшебном мире.

Он не стал ничего добавлять, просто посмотрел с интересом. Это сработало.

— А про квиддич ты слышал? — спросил Драко, заметно оживляясь.

— А что это? — спросил Гарри.

Винс тут же подался вперёд.

— Игра! На мётлах!

— Три мяча, — серьёзно добавил Грег. — Квоффл и два бладжера. И еще есть снитч.

Драко перехватил инициативу.

— Ловец ловит снитч. Это маленький золотой шарик с крылышками. Он летает очень быстро. За него дают сто пятьдесят очков.

— Сто пятьдесят? — уточнил Гарри.

— Да! — Драко улыбнулся. — И игра заканчивается, когда его поймают.

Гарри слушал внимательно, задавал короткие вопросы, и очень скоро Винс и Грег уже спорили о том, кто играл сильнее — последний капитан Слизерина Дугал МакКоркадейл или вратарь Паддлмира. Драко с жаром рассказывал о метле «Нимбус» и о том, что его отец обещал подарить ему лучшую модель, когда он попадёт в команду. Гарри улыбался и кивал. Старри тихо урчал в кармане, будто тоже слушал.

Поезд уже мчался через холмы, и разговор о квиддиче разгорелся не на шутку, когда в дверь купе резко постучали. Дверь распахнулась шире, чем требовалось, и в проёме появился рыжеволосый веснушчатый мальчик с живыми, искрящимися глазами.

— Привет, малышня! — объявил он бодро. — У нас тут сбежал тарантул. Вы не видели?

Он обвёл купе внимательным, но весёлым взглядом.

— Большой такой. Чёрный. Мохнатый. Очень общительный.

— Тарантул? — повторил Драко с лёгким недоверием, чуть приподняв подбородок.

— Ну да. Да ты не бойся так! Он почти ручной. Не слишком ядовитый и кусается только по вторникам, — невозмутимо пояснил рыжий.

Гарри заглянул под сиденья и на пол.

— Здесь нет.

— Жаль, жаль, — вздохнул рыжий с притворным сожалением. — Он как раз искал новых друзей.

Он подмигнул Гарри и уже на выходе добавил:

— Если что — кричите. Мы прибежим. Или он.

Дверь закрылась, и в купе повисла короткая пауза.

— Тарантулы, — пробормотал Грег.

— Уизли, — с лёгкой усмешкой ответил Драко.

И следующие полчаса они объясняли Гарри о том, что такое Предатели Крови, а также рассказали о том, что такое Древний род, о книге Двадцати Восьми, о семье Поттеров, и о том, кто из их рода и когда роднился с Поттерами. Все они оказались дальними родственниками, а Драко — даже троюродным племянником Гарри.

Минут через сорок в дверь снова постучали, и вошла девочка с густыми, непослушными каштановыми волосами. Рядом с ней стоял полный мальчик, нервно сжимая рукава мантии.

— Привет, — быстро и громко сказала девочка. — Это Невилл, он потерял жабу. Её зовут Тревор. Вы ее не видели?

Мальчик рядом тихо добавил:

— Он… часто теряется.

— Тут ее нет, — ответил Грег.

Драко негромко заметил:

— Удивительно, кого люди привозят в школу. Тарантулы, жабы…

Девочка повернулась к нему.

— В Хогвартсе разрешены совы, кошки и жабы, — отчеканила она. — Это указано в правилах.

— И тарантулы? — невинно уточнил Винс.

— Если они не запрещены — значит, можно, — ответила она сухо.

Гарри с интересом посмотрел на неё.

— Ты что, уже все правила прочитала?

— Конечно, и ещё историю Хогвартса. И первые главы во всех учебниках. — серьёзно ответствовала девочка.

Мальчик рядом с ней покраснел.

— Пойдём, — тихо сказал он.

Поезд тем временем ускорялся, и за окном начали появляться холмы Шотландии.

* * *

Поезд остановился с протяжным вздохом пара. Двери распахнулись, и внутрь хлынул холодный вечерний воздух. Они вышли на тёмную платформу. Над горами висел тонкий серебряный месяц, озеро впереди казалось чёрным зеркалом.

Над платформой возвышалась огромная фигура: борода, плащ из грубой ткани, голос, похожий на раскат грома.

— Первокурсники! Сюда!

— Это Хагрид. Лесничий. Он наполовину огр. — объяснил Винс.

Они прошли через лес, подошли к причалу, и Хагрид начал шумно распределять всех по лодкам. Гарри оказался в лодке с двумя девочками и рыжеволосым мальчиком, похожим на того, который в поезде искал тарантула. Лодки мягко двинулись, от тёмной воды озера исходило мягкое свечение — будто глубоко под поверхностью горели огни.

Из рукава рыжего мальчика выглянула облезлая серая крыса.

— Тарантул, жаба… теперь крыса, — подумал Гарри.

Старри в его кармане мгновенно напрягся. Его шерсть едва заметно встала дыбом, из-под ткани показались острые клыки. Крыса пискнула и юркнула обратно в рукав мальчика.

— Эй! — возмутился тот. — Ты ее напугал!

Одна из девочек скривилась.

— Я не люблю крыс. А ты?

— Тоже нет, — ответила другая.

Рыжий мальчик покраснел и поспешно спрятал животное глубже. Старри успокоился, но не полностью. Его маленькое тело оставалось напряжённым, как натянутая струна.

Лодки скользили по воде. Замок становился всё ближе.

Шляпа коснулась головы Гарри.

— Хм-м… — прошелестел голос прямо у него в сознании. — Интересно. Очень интересно.

Гарри вспомнил, как Северус готовил его к разговору со Шляпой — нужно не мямлить, не защищаться, не оправдываться, а концентрироваться на своей цели. И он мысленно произнёс спокойно и чётко:

"Я хочу понять магический мир. Я хочу получить знания. Я хочу стать мастером."

Шляпа тихо хмыкнула.

— Вижу, амбиции есть. Структура есть. Контроль — тоже. Очень по-слизерински, знаешь ли.

"Не Слизерин,"— ответил Гарри без колебаний.

— Не Слизерин? — удивилась Шляпа. — Ты уверен? Там ценят силу. Там любят тех, кто идёт к вершине.

"Я полукровка," — ответил Гарри. — "И не хочу тратить годы на то, чтобы доказывать, что достоин быть там."

Шляпа задумалась.

— Хм. Разумно. Тогда, может быть, Гриффиндор? Храбрость у тебя есть. Решительность — тоже. Там это оценят.

"Слишком шумно. Там трудно сосредоточиться."

Шляпа рассмеялась тихо, почти одобрительно.

— Ты выбираешь рационально. Это редкость.

Она задержалась ещё на миг, будто перебирая варианты, прислушиваясь к глубинным слоям его намерений.

— Знания... Структура... Тишина... Мастерство...

И затем громко, на весь зал:

— РЕЙВЕНКЛО!

* * *

Вечером в подземельях было тихо. Камень дышал прохладой, огонь в камине горел ровно, и Северус уже собирался закрыть рабочие записи, когда под дверью раздался громкий скрежет — когти по камню, короткий рык, настойчивый толчок. Северус поднялся и открыл дверь.

На пороге стоял Старри. Он был ростом с рысь. Шерсть взъерошена, глаза светятся, хвост напряжён. В зубах — серая крыса. Живая, но парализованная страхом. Старри медленно положил добычу на камень, не выпуская из-под лапы, и посмотрел Северусу прямо в глаза.

В сознание Северуса хлынул образ.

Человек.

Kрыса.

Человек.

Крыса.

— Анимаг, — тихо произнёс он.

Крыса дёрнулась. Слишком разумный взгляд. Слишком осмысленный ужас. Северус поднял палочку.

— Revelio Animagus.

Воздух вокруг крысы задрожал, словно натянутая плёнка. Тело дёрнулось, исказилось, кости начали удлиняться с неприятным хрустом, шерсть втянулась в кожу. На холодном камне под лапой Старри корчился человек. Маленький, лысеющий, с бегающими глазами. Питер Петтигрю.

Он задыхался, хватая воздух, пытаясь отползти.

— Я… я могу объяснить…

Северус смотрел на него без выражения. Старри тихо зарычал, не убирая лапы с его груди.

— Объяснить? — голос Северуса был ледяным.

Петтигрю судорожно сглотнул.

— Я скрывался… ради безопасности…

Северус поднял палочку.

— Incarcerous.

Верёвки сжали руки Петтигрю.

— Ты сейчас расскажешь мне всё. И очень подробно.

Старри, уже размером чуть больше обычной кошки, сел рядом, хвост аккуратно обвил лапы. Северус погладил его и приказал домовым эльфам как следует накормить котенка.

* * *

Три капли веритасерума — аккуратно, точно в рот. Зрачки расширились, дыхание стало ровным.

— Имя?

— Питер Петтигрю.

— Анимагический статус.

— Aнимаг.

Петтигрю рассказал все, в том числе и то, что работал на Тёмного Лорда и привёл того в дом Поттеров. Северус не комментировал. Он фиксировал всё самопишущим пером, которое скользило по пергаменту без остановки. Когда показания стали достаточно подробными, он отправил короткий патронус, затем ещё один. Через десять минут в лаборатории появились Помона Спраут и Филиус Флитвик.

Помона побледнела, увидев связанного Петтигрю. Флитвик же сразу сосредоточился.

— Ты уверен в дозировке? — тихо спросил он.

— Абсолютно, — ответил Северус. — Хотите проверить?

Флитвик кивнул. Северус снова дал Петтигрю три капли. Петтигрю вновь рассказал, кто он и когда проник в замок в виде крысы. Перо записывало его ответы. Затем все трое деканов подписали протокол допроса.

— Как же он прошёл через активные контуры? — пробормотал Флитвик. — Замковые чары настроены на обнаружение враждебной магии, несанкционированных перемещений, анимагических искажений…

Он замолчал, и в его глазах мелькнуло понимание.

— Когда в школу привели оборотня… — медленно произнёс он.

Помона резко посмотрела на него.

— Вы хотите сказать…

— Да, — продолжил Флитвик тихо, — трансформация оборотня из человека в волка на территории Хогвартса вызвала бы ответный импульс замка, и оборотень сразу же был бы уничтожен. Значит, кто-то сознательно скорректировал алгоритмы и ослабил защиту.

Помона скрестила руки.

— И это, получается, длилось годами?

Флитвик выпрямился.

— Мы должны пересмотреть весь защитный контур Замка. Полная диагностика. Параметры, временные допуски, исключения...

— Вызовем директора?

— Секунду, — Флитвик снял копию с протокола и чарами отправил в свой личный сейф — на всякий случай — затем кивнул.

Патронус Северуса ушёл к директору, и спустя несколько минут в подземельях раздались лёгкие шаги. Альбус Дамблдор вошёл в лабораторию так же спокойно, как входил в Большой зал, и остановился у стола. Связанный человек, пергаменты с показаниями, зелья, Флитвик с жёстким выражением лица, Помона — непривычно суровая. Интересно...

— Коллеги, — мягко произнёс Альбус. — Объясните, что происходит.

Северус передал ему копию протокола.

— Мы поймали анимага. Допросили. Это Петтигрю, и именно он привёл Лорда к Лили. При допросе был использован Веритасерум, протокол подписан тремя деканами Хогвартса.

Альбус пробежал глазами строки. Его лицо оставалось безмятежным, но пальцы чуть сильнее сжали пергамент.

— Питер… — тихо сказал он.

Петтигрю дёрнулся.

— Директор… я…

Флитвик шагнул вперёд.

— Главный вопрос — не только в личности нарушителя. Проникновение анимага означает пробоину в оборонном контуре замка.

Альбус слегка склонил голову.

— Да, — произнёс он мягко. — Похоже, некоторые участки защиты были в своё время ослаблены. Временно. По особым причинам.

Филиус внимательно посмотрел на него, но ничего не сказал. Помона тоже промолчала. Территории факультетов — башня Рейвенкло, подземелья, теплицы, прилегающие коридоры — были под прямой властью деканов, и там Петтигрю не смог бы действовать без риска быть обнаруженным. Проблема касалась общего защитного слоя замка — той части, которая находилась в ведении директора, и, возможно, территории Гриффиндора.

Альбус не стал спорить.

— Защита будет укреплена завтра же, — сказал он. — Сейчас уже поздно. Давайте обсудим подробности завтра в восемь утра, в моем кабинете.

Как только все вышли, Северус связался с Хранителем.

* * *

Директор вернулся в кабинет. Но не успел он сесть в кресло у камина, как огонь в камине погас, портреты замолчали и словно подернулись туманом, и в тишине громко прозвучала песня Фоукса. В ней не было обычной мягкости и утешительных нот, она звучала глубже — как древний зов.

Альбус едва успел удивиться — и мир вокруг потемнел: он мгновенно заснул. Во сне он стоял на самом нижнем уровне Замка, там, где проходили линии древнего защитного контура. Из темноты медленно проступили светящиеся нити — серебристые, сложные, вплетённые в фундамент, и одна из них вспыхнула — показывая то место, где много лет назад он сознательно ослабил контур, чтобы Замок не отреагировал на мальчика-оборотня как на угрозу.

Из глубины прозвучал голос — низкий, красивый, немного шипяший, лишённый гнева, но полный силы.

— Альбус Дамблдор из Дома Годрика! Ты ослабил защиту Замка, и враг воспользовался этим. Сейчас Замок полностью восстановил защиту. Не вздумай её ослабить вновь. Ты сильный маг, и Замок оставляет тебя директором. Но ты допустил две серьёзные ошибки, касающиеся Хогвартса. Третья ошибка не будет прощена.

Альбус проснулся в кресле. Огонь горел в камине. Всё было как прежде.

— Вот это сон, — прошептал Альбус. — Но мы с тобой не верим снам, правда, Фоукс?

Феникс сорвался с места, и его песня теперь звучала боевым кличем, а не прекрасной мелодией. Он взлетел вверх и, прежде чем Альбус успел подняться из кресла, подхватил его когтями. Он с силой ударил клювом в стекло директорского кабинета — стекло разлетелось — и взмыл высоко в небо. Альбус пытался поговорить с ним, потом заколдовать его — тщетно. Магия скользила по алым перьям и рассеивалась. Феникс летел вертикально вверх.

Когда земля внизу превратилась в тёмное пятно, он разжал когти.

Альбус устремился вниз.

Он уже решил, что это конец — в таком падении невозможно остановиться, а любая трансфигурированная сеть не поможет, когда падаешь с такой высоты — но за пару ярдов до земли когти вновь подхватили его, и через пару минут директор уже сидел в своем кабинете, в кресле у камина.

Огонь в камине горел. Портреты молчали. В разбитое окно врывался холодный воздух, и он машинально починил его взмахом палочки.

"Теперь ты поверишь, Альбус, или тебе все ещё недостаточно доказательств?" — вновь прозвучал голос из сна прямо в его сознании.

Дамблдор закрыл глаза на секунду. Когда он их открыл, в них уже не было паники, только понимание.

— Достаточно,— прошептал директор.

После истории с Петтигрю Северус не стал полагаться на случай. Тем же вечером он позвал Гарри в свои покои и коснулся палочкой его плеча, налагая сигнальные чары. В воздухе вспыхнули тонкие серебристые линии — сложный рисунок, похожий на паутину — и мягко вплелись в магическое поле мальчика.

— Малейшая попытка направленного вреда, — объяснил Северус, — и я получу импульс.

Он замкнул контур, и серебристые линии исчезли.

— И вы сможете ко мне аппарировать? — спросил Гарри.

— Не аппарировать, — поправил Северус. — В Замке аппарировать нельзя. Но у деканов есть свои привилегии. Смотри!

Он сделал шаг к стене, коснулся камня ладонью и произнёс негромко:

— Хогвартс. Открой проход декану Слизерина.

Камень в ответ засветился зеленым, и на долю секунды в нём проступили древние руны.

— В пределах школы есть внутренняя система перемещения, — сказал он. — Доступ к ней имеют только директор и деканы.

Гарри слушал, затаив дыхание.

— Если я получу сигнал, — продолжил Северус, — я обращусь к Хогвартсу, и школа сама выведет меня туда, где ты находишься.

Он убрал руку от стены. Камень снова стал обычным.

— Лучше, чтобы это никогда не понадобилось. Но если понадобится — я буду рядом.

* * *

На следующее утро директор поднялся в шесть. Он не стал звать домовиков и не зажигал камин — просто накинул мантию и вышел из кабинета. Коридоры ещё пустовали, камень хранил ночную прохладу, и прозрачный утренний воздух освежал лицо.

Директор спустился по винтовой лестнице и направился туда, где в толще стен сходятся древние линии защиты. Он начал с проверки внешнего пояса охранных чар — нитей магии, что вплетены в сам фундамент школы. Положил ладонь на потемневшую от времени плиту и тихо произнёс заклинание. Камень отозвался мягким теплом, по скрытым линиям пробежал свет — ровно, без разрывов и дрожи. Ни трещин, ни спутанных узлов.

Он двинулся дальше — к глубинным слоям защиты. Там, внизу, где древняя магия сходилась и расходилась, как жилы в сердце, пересекались охранные линии. Там школа различала своих и чужих. Альбус коснулся камня, и тонкие серебристые нити проступили в воздухе, переплетаясь в сложный узор. Он провёл вдоль них палочкой — спокойно, без нажима. Контур ответил ровно.

Далее — к точкам восприятия движения — школа всегда знала, кто входит, кто выходит, кто перемещается между этажами. Он ощутил знакомый отклик — чистый, без разрывов. Ни одной затемнённой области.

Затем — к слоям распознавания анимагов. Эти чары были особенно тонкими и почти невидимыми. Они не мешали законным превращениям и не вмешивались в зарегистрированные магические подписи. Но если анимаг, чужой для замка или не внесённый в его магический реестр, пытался пройти незамеченным в звериной форме, защита срабатывала мгновенно. Сначала анимаг ощущал, как его звериная форма больше не удерживается и "спадает". Это было предупреждением и приказом повернуть назад. Если же он пытался сопротивляться, следующий слой чар фиксировал его в промежуточной форме — ни полностью зверь, ни полностью человек — это состояние было крайне неудобным и лишало возможности двигаться. Одновременно замок отправлял импульс директору или ближайшему декану с чётким указанием места вмешательства.

Альбус проследил работу этого слоя особенно внимательно. Решётка соответствий сияла ровно: ни затемнений, ни пробелов. Он медленно кивнул. Теперь даже крыса не прошла бы незамеченной. Он проверил отклик на знакомые анимагические подписи — Минерва, к примеру. Её анимагическая форма была официально вписана в защиту, и для неё контур оставался прозрачным, не создавая ни сопротивления, ни тревоги.

Система различала «своих» и «чужих», и теперь она снова работала безупречно.

Всё совпадало. Никаких скрытых несоответствий, никаких замаскированных следов. Каждый раз магия отвечала чётко и ясно, как инструмент, идеально настроенный мастером. Альбус опустил палочку. Замок был стабилен.

Он позволил себе едва заметную улыбку.

— Прекрасно, — тихо произнёс он.

И школа отозвалась спокойной, глубокой тишиной.

* * *

В восемь утра в директорском кабинете собрались деканы. Минерва, Филиус, Помона и Северус заняли свои места. Альбус выглядел спокойно, даже чуть бодрее обычного.

— Доброе утро, — произнёс он с улыбкой. — Я проверил защитные контуры Замка. Всё восстановлено и функционирует в полном объёме.

Минерва чуть нахмурилась.

— Были проблемы?

— Незначительное ослабление одного из старых узлов, — ответил Альбус ровно. — Теперь всё исправлено.

Он перевёл взгляд на Филиуса.

— Я буду признателен, если вы, как специалист по защитным чарам, дополнительно проверите систему.

Флитвик кивнул.

— Разумеется, директор!

И через секунду он уже шел вдоль стены касаясь камня кончиком палочки и произнося сложные диагностические формулы. Все видели, как серебристые всполохи отзывались на каждое заклинание — контур реагировал без задержек.

Филиус вернулся к столу, сияя.

— Всё работает безупречно. Очень чистая структура. Никаких трещин.

* * *

Квиррелл почувствовал это сразу. Он вышел из своих покоев и на границе между лестничной площадкой и коридором словно прошёл сквозь плотную завесу. Воздух стал тяжелее, магия — гуще. Защитная магия Замка больше не пропускала его так свободно, как раньше.

Где-то в глубине отозвалось что-то холодное и яростное.

— Ты чувствуешь? — прошептал голос.

Квиррелл сглотнул.

— Да, Милорд.

Он ступил на лестницу, где раньше защитные чары почти не реагировали на него, а теперь по коже пробежал резкий укол. Замок проверял его на каждом шагу. Руны в стенах вспыхивали тусклым, предупреждающим светом. Хорошо, что никто этого пока не заметил.

В глубине сознания раздалось раздражённое шипение.

— Защита усилена. Кто-то вмешался.

— Что прикажете делать, Милорд?

— Пока — ничего. Мы не будем привлекать внимания. Днем ты продолжишь преподавать. Слабость и придурковатость — твоя лучшая защита. А ночью...

Квиррелл кивнул, чувствуя, как холод под тюрбаном немного отступает.

— Ночью мы выйдем в лес. Нам нужна кровь. Опять поохотимся на единорогов.

Квиррелл вздрогнул. Он помнил серебристую кровь, обжигающую горло.

— Да, Милорд.

— И будь осторожен, — прошептал голос. — Замок теперь за тобой наблюдает.

Квиррелл направился к классу Защиты от Тёмных искусств, и по пути ему казалось, что тени в коридорах стали плотнее, а портреты — внимательнее.

В классе давление защитных чар ослабло, и он аккуратно положил книги на стол. Урок начинался через десять минут. Нужно было выглядеть рассеянным, робким, немного смешным. А ночью — в лес.

Урок начался, и Квиррелл принялся суетливо и нервно перелистывать страницы, заикаясь на каждом втором слове.

* * *

Гарри почувствовал лёгкое давление в висках, затем боль резко усилилась. Он сжал край парты. Старри, свернувшийся в кармане мантии, мгновенно насторожился, шерсть поднялась дыбом, зрачки сузились в узкие вертикальные щёлки. Квиррелл сделал несколько шагов по классу — и когда его затылок оказался обращён прямо к Гарри, боль вспыхнула с новой силой. Гарри зажмурился.

Старри выскочил наружу и одним стремительным прыжком метнулся к профессору.

— Старри! — ахнул Гарри.

Книзл, уже размером с рысь, вцепился когтями в тюрбан, тот соскользнул набок, и на затылке проступили искажённые черты второго лица — бледного, с красными глазами, горящими ненавистью.

В ту же секунду в дверях класса возник Северус. Сигнальный импульс пришёл к нему мгновение назад — короткий, холодный толчок в сознании — и он переместился к этому импульсу.

— Petrificus Totalus. Silencio.

Квиррелл рухнул, скованный заклинанием. Старри отскочил, приземлился на стол и выгнул спину, шипя. Лицо на затылке судорожно дёрнулось.

— Всем оставаться на местах, — произнёс Северус ледяным, ровным голосом.

Он направил палочку на Квиррелла.

— Incarcerous.

Верёвки плотно обвили того и затянулись, подавляя любое движение. Северус поднял его в воздух.

— Вам не о чем волноваться. Это была крайне неудачная попытка магического эксперимента, — произнёс он спокойно. — Занятие отменяется. Я займусь профессором Квирреллом. Мистер Малфой, отведите студентов Слизерина в подземелья. Мистер Поттер, отведите студентов Рейвенкло в вашу башню. Никто не обсуждает произошедшее.

Он не повышал голос, но спорить не пришло в голову никому.

Через несколько минут Северус уже стоял у камина в кабинете директора, удерживая Квиррелла под чарами.

— Альбус, — произнёс он ровно.

Он опустил Квиррелла на каменный пол затылком вверх.

— Взгляните на это.

Квиррелл лежал на полу кабинета, скованный чарами, тюрбан съехал в сторону. Второе лицо злобно сверкало красными глазами. Дамблдор смотрел на него спокойно, с сосредоточенным вниманием исследователя.

— Останься, Северус, — сказал он спокойно. — Тебе будет интересно.

Северус кивнул и отошёл к стене. Директор закрыл дверь и наложил на кабинет три уровня изоляции.

— Первый слой — отражающий, — пояснил он негромко. — Если он вздумает сражаться, у него это не получится.

По периметру комнаты вспыхнул тонкий серебристый контур.

— Второй — поглощающий. Он не позволит магии утекать в ткань Замка. Я не хочу, чтобы всякая грязь взаимодействовала с основным контуром.

Воздух стал тяжелее, как перед грозой. На мгновение вокруг Квиррелла проступила тонкая сеть синих линий.

— Третий — фиксирующий, удерживает чужеродную сущность в текущем носителе. Если она попытается отделиться, купол замкнётся и прижмёт её к материальному якорю.

Третий купол лёг бесшумно и бесцветно, но воздух стал плотнее.

— Теперь можно работать.

Он подошёл к Квирреллу.

— Обрати внимание. Это не одержимость в чистом виде. Магическое поле не вытеснено.

Он поднял палочку.

— Contineo.

Вокруг затылка Квиррелла проступил тёмный узел — рваный, неровный, будто чужеродная ткань вшита в живую структуру.

— Видишь? Тут не цельный дух, а какой-то ошметок духа.

Он посмотрел на Северуса.

— Я подсвечу свои чары золотым спектром. Так тебе будет проще видеть границы слоёв.

И уже громче, с точным нажимом:

— Legilimens.

Магия развернулась сетью золотых линий, тут же погрузившихся в сознание Квиррелла.

— Видишь, — тихо сказал Дамблдор, — я не ломаю защиту. Я ищу слои и швы между ними. Когда я открою слой, я дам тебе доступ, и ты увидишь то же, что и я.

Первым слоем стали поверхностные мысли Квиррелла. Страх. Унижение. Жажда признания. Годы посредственности. Восторг от прикосновения к силе.

— Идеальный сосуд, — заметил директор.

Затем золотые чары углубились внутрь. Температура в комнате понизилась.

— А это уже второй слой, — сказал Дамблдор уже тише. — Чужой.

Северус видел, как напряжение на лице директора усиливается.

— Это фрагмент. Осколок личности... Ну-ка, чьей?

Он замолчал на мгновение, определяя это.

— Я уже видел эту магию, — тихо сказал он.— Очень давно. Почерк знаком. Неужели все-таки Риддл…

Он задумался.

— Так. Теперь я поменяю направление поиска. Попробуем просканировать его память. Percussio mentis! (ментальный удар -лат.)

Золотые линии пронзили всего Квирелла, лицо его перекосилось, как от удара или ожога.

— Legillimens Maxima!

И все тело Квиррелла засветилось ярким, пронизывающим золотом, a oба его лица совершенно расслабились и прикрыли глаза. Он как будто задремал.

— Revelare nexus!

Над телом развернулась схема. Несколько тяжелых черных нитей, уходящих в пустоту.

— Это указатели оставшихся осколков души, закреплённых в предметах, их еще называют хоркруксами или крестражами. Если их создатель погибает, теоретически один из них может послужить инструментом для его возрождения.

Он чуть помолчал.

— Теория эта древняя. Почти никто не решается применять её на практике, тем более, что с тех пор появились более эффективные методы...

Он помолчал минуту, затем повернул голову к Северусу.

— Видишь — их целых пять! Конечно, чем их больше, тем выше устойчивость конструкции, а Том никогда не был склонен к риску. И эта идея наверняка его привлекла тем, что каждый из них нелегко уничтожить. Нелегко, но возможно: яд или огонь сильных магических существ, древние клинки. Да даже Адское пламя! Ладно, давай посмотрим на каждый из них повнимательнее...

Он коснулся первой нити.

— Эта — активна.

Вторая. Третья.

— Эти тоже.

Четвёртая, пятая...

— Интересно… Отклика нет. Возможно, они убиты или носители уничтожены. Подожди-ка, вот еще какая-то тоненькая нить... Какой-то непонятный кусочек. Это не закрепленный хоркрукс, а какой-то мелкий осколок. Он ослаблен и как будто парализован. Очень интересно.

Дамблдор разорвал контакт. Воздух потеплел не сразу — словно комната медленно вспоминала, что она живая.

— Да уж. Я надеялся, что Том ограничится теорией. Ладно, давай посмотрим в его памяти, что это за предметы, и где они находятся.

Золотые линии медленно внедрялись в мозг Квиррелла, пробивая сопротивление слоя за слоем, но черная магия не собиралась сдаться без боя. Лицо Дамблдора напряглось, как будто он поднимал непомерную тяжесть. Напряжение достигло предела.

И тогда зазвучала песня Феникса. Фоукс опустился на плечо Альбуса, и Северус ощутил, как магия Замка мягко усиливает золотую сеть. Хогвартс поддерживал своего директора в борьбе с врагом Замка.

Дамблдор вздохнул свободнее, и Северус увидел прозрачные, но вполне четкие образы: уже знакомый ему дневник в нише за камнем, затем — прекрасная диадема среди мусора, кольцо в старой коробочке, медальон, погруженный в прозрачный сосуд, и чаша, блистающая на фоне гоблинского золота.

Директор вновь поднял палочку.

— Да… Бедный Квиринус. Теперь он уже почти не человек, а лишь сосуд с паразитом. Я подумаю, как ему помочь. А пока… Stasis profunda.

Вокруг Квирелла засияли чары стазиса. Вспыхнул мягкий янтарный свет. Воздух стал вязким, движение замедлилось, словно мир вокруг него погрузился в густую смолу. Магическое поле застыло — плотное, неподвижное, и Квиррелл в нем — как насекомое в янтаре.

Дамблдор открыл нижний ящик стола и достал контейнер — матовую обсидиановую капсулу с тонкими рунами подавления по внутреннему контуру, в её стенки были вплетены поглотители магических колебаний. Он коротко взмахнул палочкой. Скованное тело поднялось в воздух, уменьшилось и бесшумно опустилось внутрь. Крышка закрылась сама, руны вспыхнули и погасли.

В кабинете стало тихо. Дамблдор посмотрел на Северуса.

— Северус, — произнёс он спокойно, — мы имеем дело не просто с тёмным магом. Мы имеем дело с расчётливым стратегом.

И неожиданно улыбнулся — голубые глаза вспыхнули ярким, почти мальчишеским светом.

— Но он не единственный в мире стратег, правда?

Северус невольно улыбнулся в ответ. Теперь он ясно видел: перед ним стоял сильный, опасный маг, который принял вызов — и не сомневался в исходе.

Он невольно вспомнил слова Хранителя о директоре: "Таким, как он, следует сражаться с чудовищами, бороться за власть или вести в бой армии. А повседневные хлопоты — не его стихия. В них он начинает вязнуть. "

На следующий день в Большом зале было шумно — первокурсники всё ещё путались в расписании, старшие обсуждали происшествие с профессором Квирреллом, а совы клекотали под потолком. Гарри сидел за столом Рейвенкло. Старри, размером с ладонь, аккуратно устроился рядом с его тарелкой и внимательно наблюдал за окружающими.

К их столу подошёл рыжеволосый мальчик — тот самый, что плыл с ним в лодке, и у которого была противная крыса. На нем был гриффиндорский галстук.

— Это твой книзл? — без приветствия спросил он, указывая на Старри.

Гарри спокойно кивнул.

— Да.

— Он украл мою крысу! — выпалил мальчик. — Я видел, как он на неё смотрел на лодке! А сегодня утром Скабберса нет! Верни его! Или… или плати два галлеона!

Несколько рейвенкловцев заинтересованно подняли головы. Драко, сидевший за слизеринским столом, уже наблюдал с лёгкой улыбкой.

— Ты уверен, что это сделал Старри? — спросил Гарри спокойно. — Ты видел, как он её уносил?

— Нет… Но он оскалил на нее зубы в лодке!

Рыжий говорил громко, не понижая голоса. Он стоял, расставив ноги, словно у себя во дворе, а не в Большом зале. Галстук был перекручен, рубашка выбилась из-под мантии.

— И нечего на меня так смотреть! — добавил он, заметив взгляды рейвенкловцев. — Все знают, что они таскают мелких животных!

За столом Рейвенкло послышался тихий смех.

— «Все знают» — это серьёзный аргумент, — сухо заметила девочка с аккуратной косой.

— Я сказал — он на неё пялился!

— Наблюдение не является нападением, — лениво отозвался кто-то с другого конца стола Воронов.

Несколько старших рейвенкловцев переглянулись и пожали плечами: "Гриффиндор..."

От слизеринского стола тоже донёсся смешок.

— Два галлеона? — протянул Драко достаточно громко, чтобы слышали оба стола. — Уизли, ты серьёзно оценил свою крысу в два галлеона?

Винс хрюкнул от смеха. Грег уткнулся в кубок, чтобы не рассмеяться вслух.

Рыжий покраснел до корней волос.

— Может, это породистая крыса!

— Старри все время был в моей комнате, — сказал Гарри. — И если твоя крыса пропала, разумнее искать её в местах, где крысы обычно прячутся. А в школе, кстати, много животных, которые питаются крысами, например, совы и кошки.

— Ты мне указываешь?!

— Я предлагаю логичные варианты, — ответил Гарри.

Рыжий шумно выдохнул.

— Если я узнаю, что это он, — пригрозил он, тыча пальцем в сторону Старри, — пожалеешь!

Старри тихо, почти беззвучно заурчал. Не угрожающе — скорее с насмешкой.

Со слизеринского стола снова донёсся смешок.

— Уизли, — лениво протянул Драко, — если крыса от тебя сбежала, возможно, она просто предпочла более достойную компанию.

Теперь все смеялись уже откровенно.

Вдруг словно из ниоткуда возник декан Слизерина.

— Мистер Уизли, — произнёс он тихо. — Опишите вашу крысу.

Рон вспыхнул, но начал:

— Серая. Её зовут Скабберс. На одной лапе нет пальца. Она у нас давно живёт.

— Сколько лет? — голос Северуса стал холоднее.

Рон замялся.

— Ну… лет десять.

В Большом зале повисла короткая пауза.

— Интересно, — произнёс Северус. — Обычная крыса живёт не более трёх лет. Мистер Уизли, пройдёмте к директору.

* * *

Вскоре в кабинете Дамблдора появились взволнованные родители Рона. Молли суетилась, всхлипывала, уверяла, что её мальчик ни в чем не виноват. Артур стоял чуть в стороне — добродушный, немного рассеянный.

Северус посмотрел на них внимательно. Если Петтигрю жил у Уизли десять лет, и его никто не распознал, то… Он посмотрел в глаза Дамблдору — долгим, настойчивым взглядом. Проверьте их всех.

Дамблдор едва заметно кивнул и коснулся Фоукса. Феникс расправил крылья. Песня началась мягко, но быстро набрала силу. Звук прошёл по комнате светлой волной, разрушая любые чары подчинения.

Артур Уизли вздрогнул, побледнел, сделал шаг назад, словно теряя опору, и рухнул на пол. Молли вскрикнула.

Дамблдор уже стоял рядом. Палочка чертила в воздухе сложные диагностические формулы. Над головой Артура вспыхнули серебристые контуры, и под ними проступил тонкий тёмный слой — аккуратно вживлённый в ментальное поле.

Директор помрачнел.

— Следы Империуса, — тихо сказал он. — Давнего. Его регулярно поддерживали.

— Но… это невозможно… Артур… он просто…

Она замолчала. Лицо её побледнело.

— После рождения Джинни… — прошептала она. — Он изменился. Стал отстранённым. Построил этот сарай… Всё время проводил среди маггловских вещей. Я думала — устал. Работа. Дети…

Слова оборвались.

Дамблдор поднял руку. Фоукс усилил песню, и тёмный слой в ментальном поле Артура дрогнул. Чёрная нить вспыхнула и сгорела в золотистом огне. Артур резко вдохнул — как человек, всплывший с глубины. Он сел. Его взгляд стал другим — сфокусированным, ясным. Он посмотрел на Молли — внимательно, будто впервые за долгое время действительно её видя.

— Молли?.. — тихо сказал он. — Почему мы в Хогвартсе?

Он всё ещё сидел на полу, медленно приходя в себя. Молли опустилась рядом, не решаясь прикоснуться.

Дамблдор поднялся.

— Артур, Молли, нам нужно обсудить ещё один вопрос. Он касается крысы вашего сына.

— Крысы? — растерянно прошептала Молли.

Северус вмешался холодно и чётко:

— Это не крыса.

В комнате повисла тишина.

— Животное, прожившее десять лет, с отсутствующим пальцем, — продолжил он, — соответствует описанию анимагической формы Питера Петтигрю, кавалера ордена Мерлина, геройски погибшего десять лет назад.

Артур медленно поднял голову.

— Петтигрю… Тот, которого убил Блэк?

Дамблдор кивнул.

— Да. Он считался погибшим. Исчез примерно десять лет назад. Примерно в то время, когда родилась Джинни.

Молли замерла.

— Вы хотите сказать… он жил в нашем доме?

— Под видом крысы, — спокойно ответил Северус. — Вероятно, намеренно выбрал семью с множеством детей и минимальным вниманием к мелкому грызуну.

Артур побледнел ещё сильнее.

— Но зачем?

Дамблдор смотрел на него внимательно.

— Питер Петтигрю был сторонником Тома Риддла. Если он искал безопасное убежище, дом с устойчивой репутацией и доступом к Министерству был бы… разумным выбором.

Артур закрыл глаза.

— Я… не замечал.

— На тебя был наложен Империус, — тихо сказал Дамблдор. — Лёгкий, но устойчивый. Он подавлял настороженность и критическое мышление.

Молли медленно сжала кулаки.

— Он был рядом с моими детьми.

— Да, — ответил Дамблдор без смягчения. — Но теперь он больше не представляет угрозы.

Питера Петтигрю к тому времени уже передали Амелии Боунс. В Министерстве он заговорил быстро — веритасерум в сочетании с холодным профессионализмом мадам Боунс не оставлял пространства для манёвра.

Дамблдор занялся другим вопросом. Чего именно хотел Петтигрю от Артура Уизли? Он пригласил Артура к себе, и тот зашел поздним вечером. Школа уже стихла. Фоукс тихо светился на жердочке.

— Артур, — мягко сказал Дамблдор, — позволь мне проверить остаточные следы воздействия.

Артур кивнул.

Диагностические руны вспыхнули у его висков. Альбус действовал осторожно, слой за слоем. Империус оказался тонким, слабым ментальным контуром. Он лишь приглушал восприятие, ослаблял настороженность, сглаживал несоответствия.

Воспоминания Артура начали понемногу восстанавливаться:

Сарай... Навязчивое ощущение, что именно тот угол сада «подходит для сарая лучше»... Повторяющаяся мысль: «там удобнее работать». Мелкие провалы в памяти, нерегулярные, но систематические.

Петтигрю под веритасерумом признался: сарай давал ему возможность время от времени становиться человеком. Там он жил, спал, держал украденную маггловскую одежду, немного наличных, прятал записи. У него там была крошечная комната с раскладной кроватью, столом и стулом. Никаких великих заговоров — ему нужно было убежище, и чтобы хозяин дома не замечал странностей.

— "Забывай детали. Не связывай события. Не проверяй", — повторил Дамблдор тихо, воспроизводя структуру заклинания.

— А дети? — спросил Северус, присутствовавший при разборе.

Детей проверили тоже. На Роне и Джинни обнаружились лёгкие поведенческие чары: рассеивание внимания, повышенная импульсивность, неумение делать выводы.

— Чтобы не замечали, если крыса исчезает на часы, — холодно произнёс Северус.

Когда остаточные чары были сняты, директор мягко посоветовал Артуру проверить служебные записи. На всякий случай.

Проверка показала, что в течение многих лет Артур часто забывал снимать жалование со своего банковского счета, и теперь в его личном сейфе лежала внушительная сумма.

Молли плакала — от облегчения и от злости одновременно.

Артур сидел тихо. Он постепенно осознавал масштаб утраченных лет. В его взгляде впервые появилась сосредоточенность. Рассеянности больше не было.

В тот вечер в «Кабаньей голове» было дымно и шумно. Хагрид, как всегда, сел в самый дальний угол — туда, где тени гуще и лишние вопросы задают реже. Маг, с которым у него была назначена встреча, говорил тихо и почти не смотрел в глаза.

Яйцо лежало в простом деревянном ящике, укрытое грубой шерстью. Снаружи оно было тусклым, серо-зелёным, его легко можно было принять за крупный камень, но когда Хагрид коснулся скорлупы, по ней прошла едва заметная тёплая волна.

Продавец просил дорого. Хагрид не торговался. Он копил на этот случай годами.

* * *

Дракончик вылупился вовремя, у него был хороший аппетит, и Хагрид был счастлив.

Снаружи всё выглядело как обычно. Над Запретным лесом стелился туман, окна хижины светились мягким оранжевым светом, а чары, наложенные Хагридом по совету старой книги о драконах, гасили избыточные магические всплески. Так продолжалось до тех пор, пока подросший дракончик не решил, что хижина слишком тесна, а все время летать над озером скучно, и полетел к замку.

— Туда не надо, малыш! — кричал Хагрид, взлетая следом на огромной метле. — Там же школа!

Драконёнок, размером с небольшую лошадь, уже был у башен Хогвартса. Он сделал неловкий вираж — слишком крутой — и ударился боком о край Астрономической башни. Башня содрогнулась. Раздался второй удар, третий. По сводам вспыхнули серебристые руны. Не тревожно — раздражённо.

Дамблдор поднял голову.

— Это не нападение, — произнёс он тихо. — Это… беспорядок.

Он выглянул в окно. Над башнями кружил молодой дракон. Чешуя медно-коричневая, с золотистыми прожилками. По ней пробегали искры сырой огненной магии — излишек энергии, который он ещё не умел сдерживать. Во дворе громогласно стонал Хагрид.

— Это Норберт! Он не хотел!

Дракончик чихнул огнём. Струя была короткой, но вполне способной подпалить флюгер. Защитный контур Замка вспыхнул серебристой сеткой, и огонь погас, не коснувшись камня. Руны загудели, и несколько защитных линий усилились, перехватывая тепло и перераспределяя его по контуру — так, что часть жара ушла в озеро. Вода на мгновение закипела у берега, подняв пар.

Деканы Гриффиндора и Рейвенкло уводили студентов в подземелья, где Северус поспешно создавал две копии факультетских гостиных, работая с чарами расширения пространства.

Альбус посмотрел на Фоукса.

— Поговори с ним. Он совсем малыш.

Феникс поднялся в воздух и завис перед мордой дракончика. Его песня сначала была укоризненной — короткие, строгие ноты. Дракончик фыркнул.

— Я не хотел ломать!

Песня изменилась. Стала мягче. В ней появилось солнце, тепло гнезда, чувство защищённости. Фоукс объяснял: высота — не игрушка. Башни — не мишени. Пламя — ответственность.

Дракончик моргнул.

— Но я же только играю…

Но перестал дышать огнем, поудобнее устроился на крыше и потихоньку задремал.

* * *

Тем утром Люциус резко проснулся. Серебристые искры пробежали по внутреннему зрению и сложились в образ: башня, огонь, нестабильная энергия. Призыв Хогвартса!

Люциус мгновенно послал патронуса Северусу: "Что-то случилось?"

Ответ пришёл почти сразу:

— Детёныш дракона атакует башни.

Люциус еще застёгивал мантию, когда на его драконьей ферме в Уэльсе вспыхнули три камина подряд, и три ведущих драконолога застыли, ожидая указаний. Он подошел к своему камину.

— Всем доброе утро. Ловим драконёнка в Хогвартсе. Подготовка по протоколу “молодой нестабильный”. Вход через камин декана Слизерина. Немедленно.

Через пять минут в подземельях взвилось зелёное пламя, и из камина Северуса вышли трое драконологов в плотных зачарованных куртках из шкуры венгерской хвостороги. Они несли серебряные сети, по краям которых шли руны подавления огненного дыхания, и длинные шесты. Наконечники шестов излучали мягкое поле, способное усыпить любого дракона, даже разъяренную самку с детенышами.

— Где он? — спросил старший драконолог.

— Астрономическая башня, — ответил Северус.

* * *

Дракончик дремал. Феникс сидел рядом с ним и тихо пел колыбельную.

Старший драконолог взмахнул палочкой, и в воздух взвилась серебряная сеть. Она раскрылась веером, оплела крылья и осторожно перенесла малыша на землю. Тот обиженно взрыкнул во сне. Второй маг зачарованным тросом зафиксировал хвост, а третий коснулся лба зверя шестом. По чешуе прошёл мягкий зелёный стабилизирующий импульс. Дракончик зевнул. Искры на чешуе погасли.

— Он не атаковал, — с улыбкой сказал старший драконолог. — Он, так сказать, проверял мир на прочность. А потом его успокоил феникс.

Фоукс опустился на крышу рядом и коротко кивнул — будто подтверждая. Внизу Хагрид вытирал глаза рукавом.

* * *

Помона, Филиус и Минерва занялись студентами.

Во дворе Хогвартса остались директор, Северус — и Люциус Малфой. Ветер трепал его мантию, но он стоял спокойно, словно прибыл на заранее назначенную встречу. Альбус повернулся к нему.

— Благодарю за помощь. Вы прибыли удивительно быстро.

Люциус ответил ровно:

— Меня позвал Замок, и я сразу же пришел.

Альбус посмотрел на него внимательнее.

— Позвал?

Люциус выдержал взгляд.

— Я связан с Хогвартсом как Защитник.

Дракончик, теперь аккуратно упакованный в светящуюся клетку, недовольно сопел. Фоукс сел на край клетки и тихо запел снова.

К ним подошел Хагрид.

— Он просто хотел полетать… Он хороший, — бормотал он.

— В этом я не сомневаюсь, — сухо ответил Люциус.

— В следующий раз, Рубеус, — сказал Снейп, — рекомендую ограничиться гиппогрифом. Они хоть огнем не дышат.

Хагрид тяжело вздохнул.

— Да понял я… А можно его навещать?

— Можно... — снисходительно кивнул Малфой.

Дракончик чихнул — уже без огня.

* * *

Малфой — Защитник! Альбус почувствовал укол раздражения и ревности. Хогвартс всегда был его опорой, его бременем и его правом. И вот теперь кто-то ещё слышит дыхание этих стен...

Он выдохнул, и раздражение схлынуло так же быстро, как возникло.

Связь Малфоя с Хогвартсом означала много хорошего.

Во-первых, это значило, что Малфой не был связан с Томом — такие привязки не могли существовать одновременно. Во-вторых, род Малфоев всегда выбирал сторону силы — не сторону добра или идеалов, а сторону устойчивого центра тяжести — и если сейчас именно Хогвартс видится Люциусу таким центром, это отличные новости для МагБритании. В-третьих, Люциус будет полезным союзником: финансирование школы станет проще, Совет попечителей будет сговорчивее, а старые Рода будут слушать внимательнее, если за спиной Дамблдора стоит не только авторитет, но и древнее имя.

С какой стороны ни посмотри, Хогвартс сделал прекрасный выбор.

И, наконец, самое важное. Часть нагрузки, которую Альбус нёс в одиночку годами, теперь можно будет разделить. Это означало возможность выдохнуть, освободить время, заняться отложенными делами Визенгамота и МКМ... Замок не отнял у него власть, а добавил ему ресурс, дал помощника.

Он невольно вспомнил тот недавний вечер, когда Хогвартс напомнил ему, где проходит граница его власти. Да, он могучий маг, сильнее почти всех ныне живущих, но в масштабе древнего Замка он оставался всего лишь очередным директором... Впрочем, это было справедливо. И он, в конце концов, не Риддл, чтобы обижаться на подобные напоминания.

Директор с легкой улыбкой посмотрел на Люциуса.

— Хогвартс редко ошибается в выборе, — произнёс он спокойно. — Особенно в критические моменты. Большое спасибо, что откликнулись.

Это прозвучало без прежней отстранённости, приветливо и по-деловому.

— Вы уверены? — спросил Дамблдор. — Все материалы по делу Блэка проверены повторно?

— Да, — ответила Амелия Боунс. — Свидетельских показаний нет. Экспертиза проведена формально. Приговор вынесен в спешке. Халатность, но наказать за нее уже некого, следствие вёл Робардс, он сейчас на пенсии, живёт в Канаде.

— Значит, Блэк невиновен.

— Да, — спокойно сказала Боунс. — Он провёл в Азкабане годы за преступление, которого не совершал.

В кабинете повисла тишина. Да... Он должен был проверить дело Блэка еще тогда. Ладно, будем работать с сегодняшней реальностью.

— Раз так, — сказал он ровно, — я беру ответственность за его немедленное освобождение. До официального пересмотра дела.

Боунс на мгновение задумалась.

— В данном случае я не вижу оснований возражать. Мы уведомим «Пророк». Оформление займёт время, но освобождение можно произвести немедленно.

Через несколько часов ворота Азкабана распахнулись. Сириус Блэк вышел, шатаясь, и посмотрел по сторонам полубезумным взором.

* * *

Целитель Сметвик долго изучал результаты диагностики.

— Магическое и физическое истощение. Следы воздействия дементоров. Типично после Азкабана.

Альбус стоял, сложив руки за спиной.

— Что можно сделать? Желательно, быстро.

— Ускорить восстановление возможно, — сказал Сметвик. — Но потребуются компоненты высокого порядка. Фениксовы слёзы. В идеале, микродоза философского камня.

— Микродоза?

— Размером с песчинку.

Альбус медленно кивнул.

— Я понял.

* * *

Комната в парижском доме Фламеля была выложена тёмным камнем, испещрённым алхимическими знаками. В воздухе висел слабый запах металлов и старой магии. Здесь редко зажигали обычные свечи: вместо них в нишах мерцали кристаллы, дававшие ровный, бесцветный свет, не искажающий оттенки субстанций.

Николя Фламель сидел за широким столом, на котором были разложены пластины с формулами. Его глаза оставались удивительно живыми для человека, прожившего столько столетий.

— Вы давно не заглядывали, Альбус, — сказал он без упрёка. — Я уж начал думать, что вы слишком погрузились в мирскую суету.

— Мирская суета затягивает, — согласился Дамблдор. — Но порой в ней встречаются по-настоящему интересные вещи.

Он не стал садиться. Медленно прошёлся вдоль стеллажей, словно между делом разглядывая запечатанные колбы.

— Интересные? Так расскажите.

Глаза Фламеля загорелись. Он очень любил редкие сведения, особенно научные — как новые открытия, так и древние тайны.

— Вы ведь слышали о хоркруксах? — закинул удочку Альбус.

Рыбка клюнула сразу.

— Разумеется. Тема исключительно любопытная. С огромным удовольствием посмотрел бы хотя бы на один. Но ведь никто в здравом уме не станет их создавать.

— Как выяснилось, Вселенная не оскудела, — усмехнулся его бывший ученик. — И идиоты не перевелись. Например, совсем недавно я нашёл подробные сведения о свежих хоркруксах, — произнёс он так же буднично, как говорят о погоде.

— И у вас достаточно данных, чтобы понять их структуру работы, места хранения, способ закрепления? — уточнил Фламель.

— Да.

Фламель замер. Перо в его руке зависло над пергаментом.

— Вы уверены в источнике?

— Это воспоминания их создателя, — ответил Альбус. — Подлинные. Извлечённые непосредственно из его памяти.

В комнате стало тише. Даже кристаллы будто потускнели.

— Сколько их? — спросил Фламель негромко.

— Три, — спокойно сказал Дамблдор.

В глазах Фламеля вспыхнуло почти детское восхищение.

— Настоящие хоркруксы… — прошептал он. — Вы понимаете, что подобные артефакты не описаны в полной мере ни в одном из доступных трактатов? Даже мои собственные заметки — всего лишь гипотеза. Я должен их увидеть.

— Увидите, — легко согласился Дамблдор. — Прежде чем мы уничтожим их. Разумеется, под соответствующие клятвы.

Фламель резко поднял голову.

— Вы позволите мне наблюдать?

— Я позволю вам изучить структуру, сигнатуру, поведение магического ядра хоркрукса в пассивном состоянии, — уточнил Альбус. — Без прямого контакта. Вы же знаете, некоторые вещи не прощают прикосновений.

Фламель тонко улыбнулся.

— И вам понадобится от меня небольшая услуга.

— Мне нужен фрагмент философского камня. Микродоза для лечебного зелья.

Взгляд Фламеля стал внимательнее, не настороженным, а оценивающим.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Вы получите фрагмент камня. Но я хочу присутствовать при каждом этапе работы с хоркруксами. Не издалека. Я хочу видеть, как именно они сопротивляются уничтожению.

Позже, уже у себя в кабинете, Дамблдор усмехнулся в бороду. Том думал, что его тайна сакральна, что его мерзость — это «нечто за гранью». А в действительности его “величайшее достижение” превратилось в разменную монету в переговорах между двумя старыми магами.

* * *

Сириус быстро приходил в себя в Мунго. Он был еще худ, но в его глазах уже не было пустоты Азкабана и даже почти не было усталости.

Дверь его палаты приоткрылась.

— Сириус.

Он поднял голову и улыбнулся.

— Цисси!

Волосы Нарциссы слегка растрепались от бега по коридорам. Она бросилась к нему и крепко обняла.

— Я знала, что ты выкарабкаешься, — сказала она тихо. — Ты всегда был упрямым.

— Это ты была упрямой, — ответил он. — Эти одеяла с гербом Малфоев… Шоколад… Спасибо, Цисси!

Она наконец села рядом.

— Ты держался в облике пса, да? Я догадывалась. Дементоры хуже видят зверей.

— Не хуже, — ответил он. — Просто им скучно с тем, у кого нет человеческих мыслей. В собаке мало воспоминаний, мало страхов. А человеку так легче не сойти с ума.

— Слава Мерлину, Дамблдор вмешался, — сказала она. — Но только тогда, когда у него появились факты.

— К нему у меня претензий нет. Я ведь и сам не подавал апелляций: пока крыса бегала на свободе, всё это было бы просто суетой. А потом крысу поймали, он понял, что я не виноват, и вытащил меня. Быстро. И Цисси, врачи мне шепнули, что он принёс слёзы феникса и даже… — он очень тихо сказал прямо ей на ухо, — камень Фламеля. Душу, что ли, за него продал?

Нарцисса погладила его по руке.

— Ты ведь станешь главой Рода?

— Я против родовых собраний и занудства, — сказал он. — Но хочу, чтобы Блэки перестали быть посмешищем или инструментом для психопатов, как бедняжка Белла.

Нарцисса быстро вытерла слезу и встала.

— Отдыхай. Тебе ещё предстоит привыкать к свободе.

— С этим у меня проблем не будет, — хмыкнул он.

Во время обеда в Большом зале было, как обычно, шумно. Дамблдор беседовал с Флитвиком, и выглядел безмятежно, лишь внимательный взгляд мог заметить лёгкую усталость в его глазах.

Когда шум на мгновение спал, директор на миг повернулся к Северусу.

— Северус, не зайдёшь ли ко мне сегодня вечером? Я как раз собираюсь поработать над тем проектом, который мы недавно начали.

Северус едва заметно кивнул.

— В котором часу?

— После девяти. Когда замок немного утихнет.

Он вновь повернулся к Флитвику и продолжил разговор о новых чарах для библиотечных полок, словно ничего особенного не произошло. Но Северус прекрасно понял, о каком «проекте» шла речь, и перед тем, как зайти к директору, решил взять с собой несколько флаконов с мощным Укрепляющим.

* * *

Когда в девять вечера Снейп вышел из директорского камина, на столе у Дамблдора уже стояла обсидиановая капсула, где в стазисе сохранялся Квиррелл.

Директор неторопливо поставил три уровня защиты кабинета: отражающий, поглощающий и фиксирующий. Серебристый контур мягко замкнулся по периметру, воздух стал плотнее.

— Сегодня будет тяжелее. Мы попробуем извлечь точные координаты одного из активных якорей.

Северус кивнул. Директор коснулся палочкой крышки капсулы.

— Aperi.

Крышка раскрылась беззвучно. Янтарное свечение внутри стало ярче. Скованное чарами тело Квиррелла медленно поднялось в воздух и вновь увеличилось до нормальных размеров. Он лежал неподвижно, как фигура из воска.

— Stasis suspendere.

Янтарная вязкость слегка разжалась. Воздух стал легче, но вокруг тела сохранялся стабилизирующий контур. Фоукс тихо встрепенулся на жердочке.

Дамблдор поднял палочку.

— Contineo.

Вокруг головы Квиррелла вновь проступил тёмный узел — теперь он выглядел плотнее, глубже, словно укреплённый после предыдущего вмешательства.

— Я снова подсвечу свою магию в золотом спектре. Следи за слоями.

И директор повелительно произнёс:

— Legilimens Maxima!

Золотая сеть развернулась шире прежнего — плотная, напряжённая. Линии уходили глубоко, туда, где чернота уже не пряталась, а лежала открыто и густо, как смола, и впивались в неё, рассекая слой за слоем. Тьма отзывалась на прикосновение, как живая ткань: сжималась, уплотнялась и выбрасывала чёрные шипы в сторону золотых нитей, пытаясь прорезать их и отбросить.

Дамблдор усилил нажим.

— Revelare strata.

Золотые линии начали расслаивать тьму, как хирург раскрывает сросшиеся ткани. В ответ поднялся вихрь — иллюзии, ложные воспоминания, мнимые коридоры памяти. Северус увидел образы моря, гор и какие-то лица, шипящие на парселтанге: "Кто ты?"

— Ловушки, — тихо сказал директор. — Он не доверял даже собственному будущему “я”.

Он сменил тактику.

— Percussio mentis! (Ментальный удар — лат.)

Мощный золотой импульс прошёл сквозь тёмную массу, и часть защиты треснула — но в ответ из глубины вспыхнули острые шипы. Тьма рванулась в контратаку, пытаясь рассечь золотую сеть и прорваться к самому ядру сознания директора. Фоукс сорвался с жердочки и опустился на плечо Дамблдора, песня феникса заполнила кабинет, и Северус почувствовал, как энергия Замка мягко усиливает золотой спектр.

Золотая сеть вскоре стала плотнее и ровнее.

— Отлично, отлично… — прошептал Дамблдор и углубился дальше. В памяти Квиррелла мелькнули сцены: холодная пещера, чёрное озеро, остров в центре. Каменная чаша. Вода, неподвижная, как зеркало... И слой вновь закрылся.

— Закрылся. Хитро. Том качественно поработал, ничего не скажешь, — произнёс Дамблдор. — Ладно, давай тогда изменим угол входа. Revelare nexus specificum!

Золотая сеть перестроилась, стягиваясь к одной точке в глубине защиты — туда, где сквозь слои тьмы проступала чёрная нить, пульсировавшая особенно сильно. Золотые линии с усилием вгрызались в чёрную нить, поддевая и отрывая её клочья, слой за слоем.

В кабинете резко похолодало, и мантия Северуса покрылась инеем. Лицо Дамблдора побледнело, лоб блеснул испариной. Северус видел, как директор буквально выцарапывает информацию из памяти Квиррелла — или Риддла — не ломая её, а отделяя защиту от ядра. Слой за слоем.

Чёрная нить постепенно истончалась и рвалась.

Наконец золотой луч коснулся настоящего воспоминания. Каменная стена в утёсе, вход, скрытый чарами крови, чаша с зелёным зельем. И медальон Слизерина, лежащий на ее дне. Образ был чётким, устойчивым, и Дамблдор удержал его несколько секунд — достаточно, чтобы Северус запомнил детали. Потом директор резко оборвал контакт. Золотая сеть рассыпалась, чёрные остатки сжались и вновь затихли в узле, а Дамблдор пошатнулся. Фоукс тихо коснулся его виска крылом.

— Достаточно, — хрипло произнёс директор.

Он поднял палочку.

— Stasis profunda.

Янтарный свет вновь окутал Квиррелла. Движение замедлилось, дыхание почти исчезло. Магическое поле застыло.

— Recondo.

Тело вновь уменьшилось и опустилось в обсидиановую капсулу. Крышка закрылась, руны вспыхнули и погасли. В кабинете стало тепло не сразу. Воздух словно медленно возвращался в нормальное состояние. Дамблдор опустился в кресло, тяжело выдохнул. Северус поставил на стол два флакона с укрепляющим, директор с благодарностью кивнул и выпил оба залпом.

— Медальон Слизерина, — сказал он тихо. — Спрятан умно. — Его глаза сверкнули. — Но не безупречно.

Фоукс продолжал тихо петь, и золотое свечение постепенно выравнивало пространство.

Война переходила в фазу охоты.

* * *

Северус лишь теперь позволил себе выдохнуть. То, что он только что увидел, была работа уровня, до которого добираются единицы. Выверенное давление, ювелирная работа со слоями, смена угла атаки в нужный момент...

На месте Дамблдора он сам, скорее всего, уже дважды попался бы в ловушки. Ложные коридоры памяти и смещённые слои — всё это было знакомо в теории, но в живом, агрессивном исполнении Риддла работало куда коварнее. А там, где он попытался бы продавить защиту или ускорить процесс, директор спокойно обходил капканы. Особенно поражала его невозмутимость: даже в момент, когда защита рванулась в контратаку и холод ударил по комнате, Дамблдор и не дёрнулся — ни одного резкого движения, только расчет и точность, будто он работал не с враждебным разумом тёмного мага, а с капризным механизмом.

Он еше раз взглянул на директора — тот был явно счастлив, его голубые глаза сияли. Северус невольно вспомнил, как он видел по телевизору теннисного чемпиона после тяжёлой победы — у него была такая же радостная улыбка и почти детская ясность во взгляде.

И ему вновь вспомнились слова Змея о том, что таким, как Дамблдор, нужно вести в атаку армии или бороться за власть, а повседневные хлопоты вызывают у них скуку.

Пещера встретила Дамблдора холодом. Он не стал зажигать Люмос, дал глазам привыкнуть к темноте и прислушался к тяжёлому дыханию камня.

Чужая магия лежала в стенах плотными слоями, как старая плесень: враждебная, впитавшаяся в саму породу.

Печати на крови раскрылись неохотно, но камень, наконец, разошёлся, впуская его в узкий тоннель. От озера, где вода была неподвижной, как тёмное стекло, веяло жутким холодом.

Остров с чашей стоял там, где и показало воспоминание Риддла. Дамблдор не стал подходить к чаше вплотную, а ограничился внешним осмотром: проверил фон, структуру чар, тип защиты. Для разведки этого было достаточно. Он запомнил рисунок печатей, плотность зелья в чаше, характер магического фона и то, как зелье «держалось» в камне — и ушёл, не тронув ни воду, ни камень.

* * *

Северус выслушал его рассказ молча.

— В чаше зелье, — сказал Дамблдор. — Очень сложное. Я не смог определить, что это. Мне нужна твоя помощь, Северус.

— Вы хотите, чтобы я пошёл туда, где повсюду магия Риддла, и где я буду рисковать жизнью?

— Да, — спокойно подтвердил Дамблдор.

— И для чего это мне?

— Потому что без тебя я могу допустить ошибку. А ошибка там будет стоить мне жизни. Северус, этот человек убил Лили — не забывай.

— Альбус, если вы ещё раз произнесёте её имя, этот разговор мгновенно закончится.

— Понятно. Хорошо. Что ты хочешь за эту услугу? — спросил Дамблдор тоном наставника, которому неловко за меркантильность своего подопечного.

Но попытка задеть Снейпа упрёком в корыстолюбии не сработала. Он посмотрел директору в глаза.

— Я хочу гарантию. Не на словах, а на магии.

Дамблдор поднял брови.

— Какую?

— Непреложный Обет, — сказал Северус. — Прямо сейчас. Что вы не используете Гарри Поттера ни как приманку, ни как оружие, ни как разменную фигуру в этой войне. Ни прямо, ни косвенно.

— Ты ставишь серьёзное требование.

— Вы просите меня пойти туда, откуда можно не вернуться.

— Ты понимаешь, что этим связываешь мне руки, — произнёс Дамблдор.

— Нечего использовать ребёнка как инструмент, — грубо ответил Северус.

Дамблдор долго смотрел на него. Что ж. Северус не обязан помогать, а попытка надавить через память о Лили не сработала. Он взвесил риск. Искать другого зельевара? Тот запросит гораздо больше. А у него уже есть источник сведений о хоркруксах, и кто-то неизвестный, судя по всему, уже уничтожил часть из них. Пророчество оставалось одним из факторов, но не единственным путём к победе.

В конце концов Гарри всегда был лишь запасным вариантом.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я согласен на клятву.

Клятву попросили скрепить мадам Помфри. Та удивилась, но скрепила.

* * *

— Покажите воспоминание.

Северус наклонился над Омутом. Воспоминание было чётким: камень, остров, зелёная вязкая жидкость в каменной чаше. Магический фон зелья давил даже сквозь иллюзию. Он видел, как зелье словно «держится» в чаше, как будто не просто налито в камень, а вплетено в него.

— Это не просто яд, — произнёс он спустя паузу. — Это живое зелье, сильно завязанное на чарах. Многослойное. Оно разъедает магию пьющего постепенно. Сначала расшатывает память, потом волю, затем ядро.

Он выпрямился.

— Надо бы взять пробу, но это будет непросто. Такие зелья не любят покидать сосуд.

— Что тебе понадобится? — спросил Дамблдор.

— Несколько довольно редких реагентов для предварительного тестирования — я приготовлю список. И поглощающий флакон старого образца, с печатью стазиса. Такой, что вытягивает зелье сам и тут же запечатывается. Иначе оно либо рассеется, либо ударит в ответ.

* * *

Северус долго работал в пещере. Он начал с того, что бросал в воздух над зельем крошечные капли реагентов, наблюдая, как те испаряются, темнеют или теряют магический отклик. Одна из проб вызвала слабую волну в самой чаше — зелье отозвалось, словно недовольное вмешательством.

— Оно «чувствует» попытки взять пробу, — негромко сказал Северус. — Будет сопротивляться.

Он медленно поднёс маленький, но очень дорогой поглощающий флакон к поверхности зелья. Зелёная жидкость дрогнула и словно отпрянула от горлышка, стягиваясь к центру чаши. Между стеклом и поверхностью жидкости прошла тонкая, злая рябь.

Но вот флакон потянул зелье в себя, и оно нехотя, рывками, начало втягиваться внутрь, оставляя в чаше рваные, медленно затягивающиеся дыры. Наконец руны на флаконе сомкнулись и крышка захлопнулась.

Северус выдохнул.

— Есть проба.

* * *

Он работал до глубокой ночи в лаборатории Хогвартса. Проба зелья вела себя нестабильно и несколько раз пыталась разъесть стенки колб, оставляя на стекле мутные тени, будто следы когтей.

Он быстро понял: никакой стандартный антидот не подойдёт. Это связка, сплетение чар и зелий. Разбирать это по слоям — значит потратить месяцы. Возможно, год.

Северус остановился, глядя на тёмную каплю во флаконе. Год — если идти обычным путём. Но Салазар, например, редко ходил обычными путями и работал с очень необычными зельями. Это сейчас живые зелья, сплетённые с чарами, — редкость, потому что их никто не использует, а во времена Салазара они были более популярны.

И он спустился к себе в покои и произнёс:

— Хранитель.

— Я слушшшаю, декан.

— Есть ли в трудах Салазара упоминания о способах нейтрализации живых зелий, сплетённых с чарами? — спросил Северус. — Тех, что разрушают магию слоями.

Молчание затянулось.

— Есть, — ответил Хранитель. — Мой яд смертелен для всего живого, в том числе и для живых зелий. Он также растворяет любые чары. Всякое зелье того типа, что ты описал, через минуту превратится в инертный газ от одной капли.

— Хранитель, мне нужна эта капля.

В глубине камня что-то медленно сдвинулось.

— Ты получишь её.

* * *

Пещера встретила их иначе, чем в прошлый раз. Темная магия лежала по стенам рваным фоном, будто всполошенный зверь, не понимающий, что происходит. Зелёная жидкость в чаше почти не колыхалась.

Северус вынул узкий фиал, помеченный печатью Слизерина. Капля тёмной жидкости сорвалась вниз и коснулась поверхности зелья.

Зелье дрогнуло, потускнело, словно выцветая изнутри. Поверхность пошла рябью, и оно начало рассыпаться, теряя плотность. От чаши поднялся тонкий сероватый пар. Магический фон вокруг стремительно редел. Через несколько секунд в чаше осталось лишь бледное марево инертного газа.

— Сработало! Спасибо, Северус! — тихо сказал Дамблдор.

Он натянул перчатки из драконьей кожи и опустил руку в чашу. Газ не сопротивлялся. Пальцы сомкнулись на холодном металле. Альбус вытащил медальон и открыл его.

Внутри оказался свернутый пергамент.

«Тёмный Лорд, я знаю, что умру задолго до того, как ты это прочтёшь. Я похитил твой крестраж и уничтожу его, как только смогу. Р.А.Б.»

Северус молчал несколько секунд.

— Регулус Блэк, — произнёс он наконец. — Мы учились вместе. Помнится, весь факультет потешался над этой его подписью.

Дамблдор задумчиво посмотрел на инициалы. Регулус Блэк… Как удачно, что Сириус жив, обязан ему лично за Философский Камень и всё ещё связан с домом Блэков. Есть кому задать вопросы.

— То есть это подделка, — сказал он вслух. — Но и след есть.

— Значит, крестраж вынесли задолго до нас.

Дамблдор медленно кивнул.

— Тогда охота только начинается.

Дом Блэков на площади Гриммо не любил чужаков и ждал Блэков — скрипел, вздыхал, шептал в трубах — и ждал. Когда Сириус вернулся, дом обрадовался: глаза портретов оживились, гобелены будто расправили складки, а измождённый Кричер легче вздохнул в своей каморке.

Вальбурга не выжигала имя сына с гобелена и не отрезала его от Рода. Такое право принадлежало лишь Главе — Ориону Блэку, а Орион не стал так жестоко наказывать наследника за подростковый бунт.

Войдя в родовой дом, Сириус сразу спустился вниз, туда, где в центре старого ритуального зала под тяжёлым потолком скрывался алтарь Блэков — чёрная каменная плита, вся поверхность которой была исписана древними рунами Блэков. От рун ответвлялись тонкие прожилки линий и уходили вглубь камня, словно корни в землю. По краям были углубления для ладоней. В центре — чаша для крови.

Сириус долго стоял перед Алтарем. Он знал: после того как ляжет на него, прежним уже не встанет. Наконец он снял со стены ритуальный нож, и капля крови упала на камень. Алтарь ответил: руны вспыхнули глубоким синим светом. Стены зала отозвались низким гулом — дом будто сделал медленный, облегчённый вдох.

Сириус лёг на плиту. Камень был ледяным, шершавым, с едва ощутимыми прожилками. Руны под его ладонями загорелись синим. Плита загудела низкой вибрацией и начала медленно нагреваться.

Сначала ничего не происходило. Затем по плите прошла волна, и его захватил поток.

В его кровь вливалось не знание — инстинкты. Навыки. Память предков. Он увидел Дом изнутри —ярко-синие нити тянулись от Алтаря к гобелену, к библиотеке, к подвалам. В стены вплеталась его кровь, и тонкая сеть чар проходила по кладке, усиливая древние печати.

Он ощутил, как замыкаются защитные линии дома. Понял, как вплетать магию крови в стены, как чувствовать границы дома и чужую магию на пороге и как отличать врага от гостя по магическому полю. Он понял, как закрывать родовые контуры. Как запечатывать библиотеку. Как читать гобелен Рода.

Он видел Визенгамот как поле боя. Политические союзы, стратегия, слово Блэков, которое ломает атаку противника. В его кровь вплетались рефлексы: обязательная пауза перед ответом, отложенное действие, быстрая оценка риска и расстановки сил. Умение ждать. Умение дозировать информацию. Умение нанести сокрушаюший удар.

Сириус пролежал на Алтаре весь день. Время вокруг текло иначе — то замедляясь, то ускоряясь. Наконец поток ослаб, руны погасли, оставив тонкий холод под кожей. Род принял Лорда.

Когда он встал, взгляд его изменился. Решимость осталась, но простодушие и беспечность исчезли. Из зеркала на него смотрел не мальчик-наследник, а Лорд Блэк.

Он был последним Блэком — это означало долг. Всё, что не касалось Рода, стало вторичным. Род нужно было восстановить.

* * *

Через несколько дней камин в зале мягко вспыхнул, и в огне появилось лицо Альбуса Дамблдора.

— Сириус, мой мальчик, — произнёс он с привычной теплотой.

Сириус чуть склонил голову.

— Директор Дамблдор.

— Рад видеть тебя дома, — продолжил Дамблдор. — Дом Блэков, полагаю, наконец-то снова обрёл хозяина.

Сириус позволил себе короткую паузу. Незачем бесцельно делиться информацией.

— Дом рад, что в его стены вернулся Блэк, — ответил он с улыбкой.

— Мне необходима твоя помощь, Сириус. Я хотел бы узнать кое-что о твоём брате.

Взгляд Сириуса стал внимательным.

— О Регулусе?

— Да.

В пламени мелькнули золотые искры.

— Я обнаружил его подпись в месте, где он, по логике вещей, не должен был быть.

Сириус не вздрогнул, но сердце его забилось чаще. Интересно. Он помнил брата тихим, правильным, слишком послушным. А теперь директор нашёл его подпись в каком-то неожиданном и, судя по всему, важном — или опасном — месте.

— Что именно вы хотите узнать? — спросил он спокойно.

Дамблдор тепло улыбнулся.

— У него был доступ к предмету с очень опасной магией. Я намерен уничтожить этот предмет. Не мог бы ты проверить, не хранится ли он у Блэков?

Сириус на миг задумался. Теперь он знал о хранилищах Блэков больше, чем когда-либо прежде, но это знание принадлежало Дому. Сириус был благодарен Дамблдору, тот вытащил его из Азкабана, помог восстановиться, даже добыл для этого Философский Камень. Но благодарность — не подчинение.

— Я выясню, — сказал он. — И сообщу, если найду что-то существенное.

Дамблдор кивнул.

— Благодарю тебя, Сириус.

Пламя погасло. Сириус подошёл к гобелену Рода. Палочка легко коснулась ткани, и линии Рода засветились мягким серебром. Где-то среди них было имя Регулуса.

Лорд Блэк собирался узнать правду о брате.

* * *

Через два дня Сириус сам связался с Дамблдором через камин.

— Сириус? Рад тебя видеть.

— Взаимно, директор, — улыбнулся Сириус. — У меня есть к вам вопросы по поводу предмета с опасной магией, к которому имел доступ Регулус.

Дамблдор кивнул.

— Я слушаю.

— Какова природа этой магии? Это артефакт, завязанный на крови? На проклятии? На долговременных чарах?

Пламя слегка колыхнулось.

— Это предмет, защищённый крайне тёмными чарами, — осторожно сказал Дамблдор. — Сложными и устойчивыми.

— Какими именно чарами? — уточнил Сириус.

На долю секунды на лице директора мелькнула тень.

— Ты задаёшь весьма точные вопросы, мой мальчик.

— Если опасный предмет когда-либо находился под крышей этого дома, мне необходимо понять уровень риска, — ровно ответил Сириус.

— Это объект, который я считаю крайне опасным, — произнёс Дамблдор тоном строгого наставника. — Его существование нежелательно. Этого достаточно.

Сириус склонил голову. Директор явно что-то скрывает. Очень интересно...

— Понятно. В таком случае я проверю архивы и тайники. Если обнаружу что-то относящееся к делу, сообщу.

— Благодарю тебя, Сириус.

Огонь погас. Защитный круг пламени медленно рассыпался искрами и втянулся в очаг. Сириус не стал пока спускаться в подвалы, где располагались хранилища. Он прошёл в малую приёмную и негромко произнёс:

— Кричер.

Домовой эльф появился с сухим хлопком воздуха.

— Лорд Блэк звал Кричера?

— Да. Мне нужна информация о моём брате. Особенно — о магических вещах, которые он приносил в дом.

Эльф замер.

— Мастер Регулус… — прошептал Кричер.

— Не мямли, говори чётко, — приказал Сириус.

Кричер выпрямился.

— Мастер Регулус велел Кричеру сопровождать его в пещеру. Чёрную пещеру у моря. Там было озеро и каменная чаша с зелёным зельем.

Сириус не перебил.

— Мастер Регулус заставил Кричера выпить зелье. Потом велел забрать медальон из чаши и заменить его другим. Затем приказал вернуться домой.

— Где этот медальон? — спросил Сириус.

Кричер опустил глаза.

— Кричер пытался уничтожить его. Заклинания скользили. Огненные чары не брали. Давящие печати отскакивали. Мастер Регулус велел уничтожить. Кричер не смог.

— Где он?

— В доме, Лорд Блэк.

Сириус медленно кивнул.

— Принеси.

Эльф исчез. Через мгновение он вернулся, держа на вытянутых руках тяжёлый медальон с потемневшей цепью. По поверхности металла пробегали едва заметные волны — артефакт реагировал на родовую магию.

Сириус не стал касаться его. Он произнёс короткую формулу распознавания. Тонкая серебряная сетка окутала медальон и мгновенно погасла, словно утонула в глубине. Магия была плотной, многослойной и крайне темной.

— Помести его в стазис. Принеси герметичный контейнер с подавлением магии и запечатай медальон внутри — здесь, при мне. Потом отнеси в подвал, в хранилище тёмных артефактов. И больше не прикасайся к этому предмету без моего приказа. Понял?

— Да, Лорд Блэк.

Теперь Сириус знал больше, чем сообщил ему Дамблдор.

Сириус долго разбирал бумаги брата, стараясь понять, во что именно оказался втянут Регулус и ради чего рисковал.

Папки в его столе были рассортированы не по датам, а по темам. В них Сириус нашёл копии постановлений Визенгамота, вырезки из старых газет, копии записей Хогвартса, выписки из родословных книг и аккуратно скреплённые письма.

На одной из папок стояла пометка: "Том Марволо Риддл" — это имя было подчеркнуто дважды.

Сириус открыл папку и разложил документы на столе. Мальчик, рожденный в 1926 году в маггловском приюте. Фамилия матери — Гонт. Отец — маггл по имени Том Риддл. Выписка из реестра браков. Свидетельство о рождении. Сопоставление дат. Копия метрической записи из приюта. И старая фотография из хогвартского архива: худой тёмноволосый юноша с правильными чертами лица и холодным, внимательным взглядом — эти черты были безошибочно узнаваемы — Сириус видел их не раз, но в ином облике. На обороте значилось: Том Марволо Риддл, староста Слизерина.

Регулус собрал материал так, чтобы не оставалось никаких сомнений: лорд Волдеморт — Том Марволо Риддл — полукровка.

Он закрыл папку.

* * *

Ночь в доме на площади Гриммо была тихой. Защитные линии после активации Алтаря работали ровно: по стенам едва заметно пробегали серебристо-синие импульсы, откликаясь на уличную магию и глуша её у порога.

Сириус стоял перед гобеленом Рода.

Линии Блэков светились глубже прежнего. Погасшие ветви оставались тёмными разрывами. Активных узлов было слишком мало.

Он провёл палочкой вдоль имени Андромеды. Ткань отозвалась мягким мерцанием — родовая связь не была разорвана окончательно. Под её именем вспыхнули тонкие ответвления — муж, дочь. Связь существовала, но была ослаблена.

— Восстановимо, — произнёс он тихо.

Род можно было расширять по трем направлениям: через возвращение утраченных ветвей, через новые брачные контракты и через введение в род как законных детей Блэков, так и их бастардов.

Его взгляд скользнул по линии Малфоев. Старые договоры всё ещё хранились в архиве — включая положения о вторых детях в случае нехватки наследников в смежной ветви. В принципе, второй ребенок Нарциссы мог стать Блэком.

Палочка коснулась имени Гарри. Тонкая золотистая нить вспыхнула и соединилась с его собственной. Он вспомнил формулу древнего обряда, связывающий жизнь ребёнка с магией назначенного защитника, по-маггловски — крестного отца. После смерти родителей крёстный принимал опеку лично, закрывая обязательство кровью и печатью рода. А он не сделал этого! Он погнался за Петтигрю, а младенца-крестника передал Хагриду... Мерлин! Азкабан мог быть не только следствием обвинения.

Сириус отвернулся от гобелена.

— Надо проверить, что там с мальчиком, — произнёс он.

Далее — Беллатрикс. Ее имя на гобелене не уничтожено. Основание для восстановления существовало: брак не отменял первородную принадлежность к Дому. При наличии главы рода и при доказанном нарушении должной опеки со стороны Лестрейнджей дело можно было пересмотреть.

Он приказал самопишущему перу:

— Подготовь проект восстановления дочери Рода Беллатрикс Блэк по старым законам, — продиктовал он. — Основание: утрата надлежащего контроля со стороны главы дома Лестрейндж, допущение внешнего темномагического влияния, поощрение к вступлению в террористическую организацию.

Чернила впитывались в пергамент, закрепляясь родовой печатью.

Белла должна будет принести несколько Непреложных Обетов. Запрет на участие в любой политической деятельности. Запрет на причинение вреда Лорду Блэку и дому Блэк. Обязательство подчиняться решениям главы рода в вопросах наследования. Любая попытка обхода — мгновенная смерть через активацию печати. Текст клятв будет подготовлен юристами Блэков и проверен на отсутствие лазеек. Формулы — прямые, без двойных трактовок. Если клятвы будут приняты — она получит свободу. Если нет — останется в Азкабане.

Дальше, Белла должна родить не менее двух детей. Если она вступит в новый союз, дети от брака будут носить двойную фамилию — Блэк первой. А если она не захочет вступать в брак, тогда еще проще — ее дети просто будут носить фамилию Блэк.

Схема начинала выстраиваться. Андромеда — восстановление ветви. Гарри — исполнение обязанностей крестного и возможное усиление линии Блэков через титул Поттер-Блэк. Беллатрикс — возвращение в Род при строгом контроле. Может быть, еще стоит проверить, нет ли бастардов Рода — но это потом.

Дом отозвался лёгкой волной в стенах, как будто понимая, что Род начал восстанавливаться.

* * *

Сириус и Белла провели слишком много времени в соседних камерах, чтобы оставаться друг другу чужими, и сразу же после своего освобождения Сириус распорядился, чтобы ей ежедневно передавали шоколад. Сейчас, когда он пришёл к ней, было заметно, что она выглядит чуть лучше, чем два месяца назад.

По его осанке и Родовому перстню Белла мгновенно поняла, что Сириус принял Род.

— Лорд Блэк.

Он молча положил на узкий столик папку Регулуса с пометкой "Том Марволо Риддл".

— Прочти, — сказал он. — Это собрал Регулус — перед смертью. А я зайду к тебе завтра.

На следующий день он вернулся. Документы лежали аккуратно сложенными.

— Ты всё поняла? — спросил он.

Она кивнула.

— Гонт. Маггл. Приют. Староста Слизерина… — её голос был ровным. — Полукровка.

Факты были изложены безупречно: метрическая запись, реестр браков, фотография из школьного архива. Лицо юноши с подписью «Том Марволо Риддл» не оставляло сомнений.

— Регулус это выяснил, но не успел никому рассказать, — произнёс Сириус.

Белла долго молчала. Она годами задавала себе один и тот же вопрос: зачем она вообще сражалась? У неё было имя, положение, будущее. Она отказалась от всего — ради чего?

Сириус сел напротив.

— Я могу вернуть тебя в Род, — сказал он. — Я подниму старые законы. После этого я подам ходатайство о пересмотре дела.

Она подняла взгляд.

— А цена?

— Во-первых, развод с Родольфусом, а во-вторых, Клятвы. Немедленно. До подачи документов.

Он перечислил условия спокойно и точно: запрет на участие в политике; запрет на контакты с тёмными организациями; запрет на причинение вреда Лорду Блэку и дому Блэк; автоматическая смерть при попытке обойти формулировки. Никаких лазеек. Текст проверят юристы.

Белла слушала внимательно.

— Свобода, — добавил он. — Возможность брака по согласованию Рода. Дети — с двойной фамилией, Блэк первой.

Она провела пальцами по папке.

— А если я откажусь?

— Ты останешься здесь.

Белла закрыла глаза на несколько секунд.

— Я хочу прочесть текст клятв, — сказала она наконец.

Сириус кивнул.

Через две недели после подачи ходатайства и принесения клятв Беллатрикс переступила порог дома на площади Гриммо.

Решение Визенгамота было оформлено сухо: восстановление в роде Блэк, отзыв из-под юрисдикции Лестрейнджей, передача под опеку Лорда Блэка с наложенными ограничениями. Приданое и личное имущество возвращались дому Блэк.

Дверь закрылась за её спиной, и защитные линии дома мягко сомкнулись, принимая возвращённую ветвь. Гобелен в зале на мгновение дрогнул: её имя вспыхнуло бледным серебром и медленно восстановило очертания.

Беллатрикс была истощена. Азкабан оставил тяжелый след — магическое поле вокруг неё было неровным, с провалами и резкими перепадами. Но Кричер встретил её в холле, выпрямившись необычно торжественно.

— Хозяйка Белла вернулась, — прошептал он.

Он немедленно занялся восстановлением. На кухне закипел густой куриный бульон, усиленный лёгкими укрепляющими зельями. На стол легли флаконы с мягкими стабилизирующими настоями — без стимуляторов, только выравнивание магического фона и поддержка после воздействия дементоров. Кричер подавал всё молча и быстро, как предписывал старый порядок дома.

В роскошной ванной комнате на третьем этаже уже был подготовлен очищающий ритуал: тонкая серебряная пыль на полу, руны восстановления, чаша с водой, настоянной на лунном камне. Дом медленно вплетал её магию в общий контур, выравнивая разрывы.

Сириус наблюдал со стороны. Восстановление Рода началось.

* * *

Сириус продолжал разбирать бумаги Регулуса — он до сих пор не нашел никакой информации о том, как к брату попал темный артефакт, который потом годами хранил Кричер. Папки были плотные, прошитые тёмной нитью, с защитными чарами от копирования. Некоторые страницы приходилось раскрывать родовым ключом — лёгким прикосновением палочки к фамильному перстню.

В одной из папок, помеченной инициалами Т.М.Р. — Х., лежал только свёрнутый лист пергамента, запечатанный личной печатью Регулуса. Сириус сломал ее и развернул пергамент. Почерком брата — ровным, строгим, без помарок, было написано следующее:«Медальон Слизерина — якорь Т.М.Р. Якорь (в древних текстах его называют horcrux) — это осколок души, закреплённый в предмете через убийство.»

Под записью — короткая приписка:«Уничтожить. Иначе он сможет вернуться.»

Сириус закрыл глаза на секунду. Теперь всё складывалось. Как там говорил Кричер... Пещера. Чаша. Зелье. Замена.

Регулус не просто украл артефакт. Он попытался уничтожить якорь Волдеморта. Медальон в подвале был хоркруксом, чем-то вроде контейнера с фрагментом души Тома Риддла.

И Дом Блэков держал его под своей крышей.

* * *

В библиотеке Блэков не было тома под названием «Хоркруксы». Были лишь неопределенные намёки да краткие предупреждения, разбросанные по разным книгам; в одном из фолиантов XVII века упоминался «якорь души, скрепленный убийством» — и на этом всё.

Сириус захлопнул фолиант и раздражённо сказал вслух:

— И где же искать книги про драккловы хоркруксы?

В тишине библиотеки едва заметно дрогнули тени. Один из высоких шкафов у северной стены тихо щёлкнул, и между двумя томами появилась тонкая щель.

Сириус подошёл к ней. Там, в глубине полки, стояла книга без названия на корешке, в плотном переплёте, потемневшем от времени. Но, как только Сириус коснулся её, перстень Лорда Блэка на его пальце нагрелся, а на корешке книги проступило название: «Хроники Дома Блэк за XIV-XV столетия».

Книга раскрылась сама на нужном месте, и Сириус начал читать.

«О сосуде хоркруксном и о пользе, от него бывшей Дому нашему.

В лето Господне тысяча четыреста девяносто третье принесён был в Дом наш сосуд хоркруксный, в коем удержан был оскол души мага, дерзнувшего преступить естественный предел жизни. И питала тот оскол магия жизни, великая силою своею, и защищён был он магией презло́й, и скреплён печатью убийства незаконного.

И положен был тот сосуд на Камень Рода. И поднялся из него мрак магии презло́й, что охраняла тот оскол. Но Камень древнее его, и сила Грима крепче вязи чуждой. И разомкнут был якорь, и полилась из него сила жизни, коей назначено было поддерживать жизнь, противную естеству. И принял Камень ту силу, и стал Род наш твёрже прежнего, и в каждом маге Рода нашего стала магия сильнее прежнего. Оскол же души был уловлен искусством Рода, и взят в сосуд стеклянный, и печатью Рода запечатан, и брошен в пучину морскую.»

Сириус перечитал строки ещё раз, медленно, не пропуская ни одного слова.

Выходило, что пятьсот лет назад Дом уже сталкивался с чьим-то якорем души. Тогдашний Лорд положил хоркрукс на Камень Рода, Камень одолел чужую защиту, сам осколок был пойман, заключён в запечатанную бутыль и брошен в море, а сила жизни, что питала его, стала сильной подпиткой для Рода.

— И упомянута «сила Грима», — подумал Сириус. — Да... Похоже, пришло время поговорить с Хранителем Рода.

Он, как наследник Рода, в детстве много читал и слышал о Гриме. Грим уже мелькал в его сознании, когда он лежал на Алтаре, принимая Род. Но говорить с мрачным Хранителем было страшновато.

— Да ладно, — сказал себе Сириус, — не страшнее дементора.

И он закрыл книгу, спустился в алтарный зал, лёг на Алтарь и громко произнёс, как учил когда-то отец:

— Я, Сириус Орион Блэк, Лорд Блэк, призываю Хранителя Рода.

Руны под его ладонями вспыхнули мягким серебром. Глубина плиты стала плотной, как тёмная вода, и из неё прямо рядом с его лицом поднялась тень — вытянутая, мощная, с тяжёлой головой и горящими глазами.

— Приветствую тебя, Лорд Блэк.

— Хранитель, — негромко сказал он, — в руки Рода попал хоркрукс.

Грим расхохотался.

— А ты парень не промах, юный Сириус. Молодец! Род ослабел, пора его укреплять. Хоркрукс для этого — самое то. А не будь его, пришлось бы тебе принести в жертву Алтарю десяток-другой сильных врагов Рода, как в былые времена. А тут никого ловить не надо — всё уже готово, да ещё и в сосуд сложено.

И Грим снова засмеялся лающим смехом.

— Хранитель, это хоркрукс очень сильного мага. Ты справишься с его защитой?

— Об этом не волнуйся. Ты же справишься с яйцом даже очень сильной птицы? Вот так и тут, — фыркнул Грим. — Но ты прав: защита у этой дряни крепкая, и чем больше у неё опор, тем дольше придется с ней возиться... Вот что. Хватит ли у тебя сил встать рядом? Тогда защитная магия полезет и к тебе. Физически ударить она не сможет, но будет говорить с тобой, пытаться ранить, давить, вытаскивать то, что легче всего задеть. А пока она занята этим, мне будет проще её сломать.

Сириус усмехнулся.

— Прекрасно. Значит, будет дразниться, ругаться и пытаться влезть в голову. Ладно. Это я как-нибудь переживу.

Он на секунду задумался и добавил уже веселее:

— А если позвать эльфа? Тогда защите придётся тратить силы ещё и на него.

— Верно соображаешь. Эльф не раз себя хорошо показал. Дому он верен, голову за него положит. Для него будет честью сражаться за усиление Дома.

Сириус кивнул.

— А дух?

— Эту гадость тут держать незачем. В Третьем Хранилище возьми уловитель духов — им джиннов да привидений ловят. Прикажи эльфу поймать духа и запечатать в сосуд. А потом — в море его, и концы в воду.

* * *

Медальон раскрылся.

Из него вырвалась тёмная масса — плотный узел магии, стремящийся закрепиться. Он рванулся к рунам, к стенам, к гобелену Рода. Но Алтарь не дрогнул, а руны на нем сомкнулись плотнее.

Тогда дух бросился на Сириуса, помянул Азкабан и сказал Сириусу, что после него у него никогда не будет детей.«За то, что он сейчас неправ, я Дамблдору точно должен. Надо бы ему потом что-то подарить», — отметил про себя Сириус. Потом дух долго распространялся о том, что Сириус был плохим сыном и плохим братом, плохим крёстным и плохим другом. «Ничего нового, в сущности, — подумал Сириус. — Ничего такого, чего дементоры не твердили мне десять лет подряд».

Позже Сириус спросил Кричера, что дух говорил ему. Эльф ответил с достоинством:

— Я не слушал. Я готовил уловитель духов.

Наконец тёмный предмет начал терять форму и понемногу распадаться на потоки магии, что держала душу на этом свете вопреки естественному порядку. Разогретый борьбой Алтарь втягивал в себя эти потоки — медленно и с удовольствием.

И вот медальон треснул и рассыпался в пыль. По дому прошла волна: в подвалах активировались старые печати, в библиотеке на мгновение вспыхнули символы на закрытых разделах, гобелен Рода стал светиться плотнее, линии имён — ярче. Фундамент углубился, дом стал тяжелее, устойчивее. Руны на плите потемнели.

Кричер с гордостью разглядывал запечатанную бутыль с духом внутри.

Сириус стоял в тишине зала, чувствуя, как сила вливается в основание дома и в него самого. Грим обьяснил, что такие вливания чужой силы нельзя использовать часто — между ними должны проходить столетия. Но однажды Дом Блэков уже возвысился и усилился именно благодаря поглощению хоркрукса — и сегодня он вновь укрепился.

Алтарь остыл. Дом принял дар.

* * *

Изменения входили в жизнь Дома постепенно, без внешних эффектов, будто естественное продолжение того, что произошло в глубине фундамента. Беллатрикс за считанные недели словно помолодела: из зеркала на неё смотрела женщина лет двадцати восьми, а не тридцати пяти, с ясным взглядом и более лёгкой, уверенной осанкой.

Сириус заметно окреп, худоба исчезла, его движения стали увереннее, в фигуре появилась новая плотность и сила. Управление магией давалось ему легче, чары ложились ровнее и устойчивее, чем прежде.

Сам Дом тоже изменился. Его магический фундамент укрепился, внутри открылись новые переходы и появился очаровательный внутренний сад с яблонями и вишнями, красивыми арками и удобными скамьями. Кричер двигался проворнее, ворчал меньше. В Доме появились и ещё два эльфа, которыми он радостно командовал.

Старшие Блэки — Сигнус, Друэлла и Кассиопея — почувствовали себя бодрее. А Нарцисса, заскочив в гости, мельком упомянула о том, что Драко вдруг заметно прибавил в мастерстве в квиддиче — капитан заметил это и пригласил его в команду на будущий год.

И даже Гарри, не понимая причин, заметил перемены: он подрос на несколько сантиметров, плечи стали шире, движения — сильнее и точнее. Магическая выносливость и физическая сила выросли тоже, а Старри теперь мог увеличиваться до размеров не рыси, а тигра.

Беллатрикс Блэк смотрела на Метку, темневшую на коже предплечья. В последние недели привычный туман в ее голове рассеялся, и мысли больше не сползали в вязкую покорность. Мир снова складывался в чёткую, понятную структуру — она вновь могла без особых усилий смотреть на него аналитически, как учил её отец. И она думала сейчас о себе — и о Доме Блэк.

Регулус, несомненно, был героем, его имя внесут в летописи Рода. Он вырвал у Риддла сосуд с осколком души — и заплатил за это собственной жизнью. А Сириус… Сириус, этот «беспутный предатель крови», оказался настоящим Лордом Блэк — куда сильнее многих до него. Он взял Дом в кулак, влил в него силу и заставил древние стены снова дышать магией Рода — ему даже охотно откликается Хранитель! И лишь благодаря им обоим Беллатрикс теперь вышла из Азкабана и из-под чужого гнёта.

Мордред и все его дети! Из всех Блэков её поколения — Нарциссы, Андромеды, Сириуса, Регулуса — она была сильнейшей и самой одарённой — отец готовил её к роли наследницы ветви Блэк-Розье, ей показывали родовые печати, учили работать с древними проклятиями, доверяли тайные знания...

Теперь все, кроме нее, свободны. Андромеда, вышедшая за маглорождённого, жива и защищена. Дом примет её ветвь как Блэк-Тонкс — Сириус уже начал переписывать родовые линии. Их дочь, говорят, метаморф. Редкий дар, древняя мутация крови, знак силы... Обновление крови — да, это многое объясняло. Нарцисса — цела, ее муж Люциус сумел снять с себя Метку и стал Защитником Хогвартса. Малфои, как всегда, вышли из бури даже без царапин — их Дом умел пережидать катастрофы. И только она одна осталась с клеймом рабыни.

Она, которую учили искусству боя такому, что в зале она могла уложить четверых одновременно. Она, для кого тёмная магия была послушным инструментом. Она положила свою волю к ногам лживого полукровки, сына женщины из выродившегося рода Гонтов и маггла.

Он втискивал осколки своей души в сосуды, как начинку в тесто, надеясь обмануть саму ткань магии — жалкий, трусливый способ, известный каждому, кто хоть раз открывал старые гримуары по некромантии, хрестоматийный пример того, как не следует продлевать жизнь! Она вспомнила уроки отца — он подробно рассказывал о том, как устроены тёмные якоря, и чем платят за эту неуклюжую попытку обмануть смерть. А Риддл или не знал этого, или знал, но тем не менее выбрал этот тупиковый путь.

Невежда. Лжец. Трус.

— Я отдала свою преданность ничтожеству, — тихо произнесла она в пустоту комнаты.

Но всё же он заплатил за это, — со злой усмешкой подумала Беллатрикс. В конечном счёте его грязное творение — благодаря отваге Регулуса и упорству Сириуса — пошло на пользу не ему, а Дому Блэков и ей самой. Он хотел обезопасить себя — и сам же стал топливом для усиления чужого Дома.

Беллатрикс не собиралась посыпать голову пеплом и погружаться в раскаяние. Да, в семнадцать лет она поверила обманщику, но ему верили все вокруг — и её муж, и часть семьи, и те, кого она считала сильными умами своего поколения. Сваливать всё на себя не имело смысла. Зато ее ненависть к Риддлу была чистой и холодной. Она больше не называла его иначе, чем Риддл. Каждый раз, произнося это имя, Беллатрикс ощущала почти физическое удовольствие — словно вдавливала каблук в камень, стирая остатки того мнимого величия, которым он когда-то окружил себя.

Она неторопливо привела себя в порядок, надела тёмно-синее платье и вышла из покоев. Кричер уже ждал в малой столовой. Завтрак был подан без лишних слов — как и положено в доме Блэк. Она ела спокойно, без спешки — впервые за долгое время утро не начиналось с туманных мыслей, неуверенности и ощущения, что её куда-то тянет чужая воля — теперь её поддерживал Род, ровно и надёжно, как фундамент держит стены. Дом вырвал её из-под чужой власти и отныне она сделает всё, чтобы ответить тем же — защитить Дом, укрепить его и больше никогда не позволить никому использовать Блэков в своих целях.

После завтрака Беллатрикс накинула плащ и направилась в Гринготтс. Гоблины уже уведомили её: личные вещи, перенесённые из сейфа Лестрейнджей, готовы к выдаче и осмотру — кольца, книги, свитки с пометками отца, несколько артефактов, которые она собирала годами, — всё то, что принадлежало только ей. Пришло время разобрать это без спешки и расставить в хранилищах Блэков.

* * *

Глубинные залы Гринготтса встречали ее привычной тишиной. Магия хранилищ глушила лишние звуки, и даже шаги казались здесь мягче обычного. Гоблин-распорядитель молча наблюдал, как она перебирает вещи, перенесённые из сейфа Лестрейнджей: кольца с потемневшими печатями, шкатулки с защитными рунами, свитки, запечатанные от постороннего взгляда.

И вдруг Метка отозвалась резкой, болезненной вспышкой. Беллатрикс замерла. Холод пробежал по позвоночнику. На краткий миг мир снова качнулся, и память услужливо подбросила знакомое чувство — зов, от которого прежде невозможно было уклониться.

— Нет… — выдохнула она сквозь зубы.

Пальцы сами сжались, будто в поиске палочки. Взгляд метнулся к выходу, к гоблину, к каменным сводам — не могло ли это быть ловушкой? Но боль не усиливалась. Напротив — сигнал был узким, направленным, словно тонкая нить, тянущаяся к чему-то совсем рядом. Беллатрикс сделала шаг, затем второй — и остановилась у простой на вид чаши с выцветшим орнаментом. Вот откуда струилась магия, которой Метка отзывалась всё сильнее.

Она вдруг поняла и рассмеялась — и в ее смехе зазвучали презрение и торжество. Это же ещё один осколок!

— Риддл был уверен, что я не пойму, что это такое, — сказала она вслух, глядя на потускневшее золото.

Она щёлкнула пальцами, подзывая гоблинов.

— Принесите обсидиановый контейнер с глушением магии и с полной изоляцией. С тройным контуром подавления.

Гоблин коротко кивнул и исчез в боковом тоннеле. Вернулся быстро, в руках — тяжёлый чёрный ящик. Поверхность обсидиана была покрыта тонкой сетью рун, втягивающих в себя излишки магии, и от ящика исходил сухой, мёртвый холод — тот самый, что оставляет после себя пустота, лишённая чар.

Беллатрикс подняла чашу, чтобы положить в ящик — и по золотой поверхности прошла тёплая волна, будто чаша узнала её прикосновение.

— Белла, — раздалось в сознании, и она сразу узнала голос. — Не могу поверить, что это действительно ты. Наконец-то я могу сказать тебе всю правду.

Она опустилась на стул. В голове шумело, сердце билось слишком быстро.

— Я всегда любил тебя, — сказал Темный Лорд просто и прямо. — С самого начала. Я просто боялся тебе об этом сказать. Я был глуп, Белла.

Она сжала руки в кулаки, длинные ухоженные ногти впились в ладони.

— Знаешь, я часто представлял себе, каким мог бы быть наш ребёнок.

Перед ней появился ясный образ: мальчик лет пяти, тёмные волосы, правильные черты Риддла, холодные синие глаза Блэков — и магия сильнее, чем у каждого из них. Ребёнок, в чьей крови переплелись бы древняя родовая сила и его собственный дар.

— Он был бы лучшим из Блэков, — тихо произнёс Лорд. — Но главное, это было бы живое воплощение нашей любви.

Шёпот стал теплее, почти ласковым.

— Я не прошу клятв, Белла. Я лишь говорю то, что слишком долго скрывал. Я хочу, чтобы ты знала: я тебя всегда любил, глубоко и нежно. И до сих пор люблю.

Магия чаши потянулась к ней тонкой нитью, словно ожидая ответа.

Беллатрикс поднялась, выпрямилась, достала из кармана белоснежный платок и медленно вытерла со лба выступившую испарину.

— Я верна Дому Блэков, — сказала она ровно. — А ты, Риддл, — всего лишь грязь, прилипшая к моей подошве.

Чаша попыталась вспыхнуть, но руны на обсидиановом ящике уже начали втягивать в себя её магию, словно песок втягивает пролитую воду. Беллатрикс с холодным удовлетворением опустила сосуд внутрь.

— Сиди там тихо, — добавила она, закрывая крышку. — Дом Блэк найдет тебе достойное применение.

Замки щёлкнули, руны на обсидиане погасли, и в хранилище снова стало тихо. Беллатрикс провела пальцем по Метке. Та успокаивалась, тускнея, словно ей перекрыли источник зова.

— Вот и всё, — сказала она негромко. — Ещё одна нитка оборвана.

И Гринготтс, древний и равнодушный, принял это, как принимал все тайны, запертые в его глубинах.

Сириус сначала долго смеялся, услышав, что Дому «привалил» ещё один хоркрукс. А потом задумался: что же с ним теперь делать? И он решил посоветоваться с теми, кто, во-первых, действительно разбирался в тёмной магии, а во-вторых, желал процветания Дому.

О Сигнусе Блэке Сириус вспомнил не сразу — напомнила Беллатрикс. Отец Беллы был известным ученым, специалистом в области Тёмных искусств, хранителем старых знаний о древних чарах, наложении и снятии проклятий и о некромантии. При Орионе к нему почти не обращались: тот с недоверием относился к родственнику, который был его потенциальным соперником за главенство в Роде, и предпочитал держать Сигнуса в стороне, не привлекая к делам Алтаря.

Сигнус был рад, что его опыт и знания больше не воспринимаются Главой Рода Блэк как угроза. Он внимательно выслушал Сириуса, провёл ладонью по воздуху над чашей, словно считывая остаточный след чужой печати, и некоторое время молчал, прислушиваясь к отклику глубинных контуров Дома.

— Ты сделал всё правильно с первым хоркруксом, — сказал он наконец. — Обратился к Гриму, не стал разбирать якорь наугад, усилил Дом Блэков. Это почерк Главы Рода.

— Что до второго хоркрукса, — продолжил он, — подобные поглощения допустимы раз в несколько столетий, когда Дом действительно нуждается в таком притоке силы. Делать это чаще — значит подтачивать собственные основания. А хранить подобный сосуд в границах Рода десятилетиями — всё равно что держать в стенах незаживший разлом. Защитные чары выдержат, но будут постоянно работать на пределе.

— Я бы не советовал оставлять его здесь. И уж точно не повторять подобную подпитку алтаря раньше, чем через триста лет. Мой совет — уничтожить его. Это можно сделать несколькими способами: адским пламенем, драконьим огнём, ядом василиска или гоблинским оружием. Адское пламя нужно научиться удерживать — на это у тебя уйдёт не меньше полугода. Яд василиска стоит безумных денег. С драконами слишком много хлопот: им трудно объяснить, что именно нужно сжечь и как долго держать огонь, значит, придётся искать очень квалифицированного драконолога. С гоблинами договориться можно, но неизвестно, какую цену они заломят за услугу.

Грим, которого Сириус тоже об этом спросил, сказал короче:

— Убери его поскорее с территории Рода.

Иначе говоря, хоркрукс был бесполезным и опасным. Держать его в доме десятилетиями означало перегружать защиту лишней работой и постоянно рисковать тем, что кто-то рано или поздно попытается до него дотянуться.

Сириус уже собирался навести справки о яде василиска — и в этот момент напомнил о себе Дамблдор. Письмо его было вежливо-обтекаемым, как всегда: «Дорогой Сириус, ты не сообщил, удалось ли тебе обнаружить тот тёмный артефакт, к которому, по моим сведениям, имел доступ Регулус. Я по-прежнему считаю важным выяснить его судьбу».

Сириус перечитал письмо дважды — и усмехнулся. Вот он, готовый выход. Чистый и удобный, и при этом он расплатится услугой за услугу. Директор действительно помог Роду, когда достал для будущего Главы Рода кусочек Философского Камня.

— Ну что ж, директор, — негромко рассмеялся Сириус. — Хотели проблему — получите.

* * *

В ответ на письмо Сириус пригласил Дамблдора на ужин в дом на площади Гриммо. Ужин вышел приятным и спокойным: тёплый свет ламп, старое серебро Блэков, тяжёлые шторы, приглушающие шум улицы. Они долго говорили о приятных пустяках и о Хогвартсе. А когда подали чай, Сириус начал разговор, ради которого он и пригласил директора.

— Спасибо за Камень. Без него восстановление заняло бы куда больше времени.

Дамблдор улыбнулся своей привычной, располагающей улыбкой.

— Рад, что смог быть полезен, Сириус. Мы все хотим, чтобы прошлое не тянуло нас назад.

Сириус кивнул — коротко, не поддерживая тему.

— Если я правильно понял, вас интересуют определённые артефакты того же рода, о которых вы спрашивали меня ранее в связи с нашим разговором о Регулусе.

Улыбка Дамблдора едва заметно дрогнула.

— Мне любопытно, откуда тебе известно, что за артефакт был у Регулуса и какие предметы меня интересуют, — сказал он мягко.

— Как Глава Дома Блэков, я располагаю многими сведениями, — ровно ответил Сириус.

На мгновение в комнате стало тише: Дом, казалось, прислушался к разговору.

— Так ты предлагаешь помощь? — осторожно уточнил Дамблдор.

— Возможно. Если у меня окажется нужный вам предмет. Но прежде я хотел бы согласовать условия.

— Я всегда открыт для диалога, — тепло отозвался Дамблдор. — Уверен, мы могли бы найти форму сотрудничества, которая устроит нас обоих.

— Все очень просто — улыбнулся Сириус. — Вам нужен предмет. Я, возможно, смогу могу его вам дать. Цена — клятва о его уничтожении в течение месяца со дня передачи.

— Для начала давай уточним, что мы говорим об одном и том же типе предметов, — осторожно сказал директор.

— Хоркруксы, — коротко ответил Сириус.

Дамблдор удивился, но на лице его оставалась все та же теплая улыбка.

— Клятва — серьёзный шаг, — мягко заметил он. — Иногда для уничтожения подобных вещей требуется время и подготовка. Я бы не хотел спешить там, где цена ошибки высока.

— Какой срок вам подходит?

Дамблдор и без того собирался уничтожить хоркрукс, если это действительно он, а условия выглядели на удивление щадящими. Николя, разумеется, захочет взглянуть на находку как можно скорее, а само уничтожение займёт считанные минуты. Но на всякий случай лучше оговорить более долгий срок.

— Месяц — слишком мало, — сказал он наконец. — Три месяца.

Сириус на мгновение задумался.

— Хорошо. Три месяца. Но не больше.

— Хорошо, — кивнул Дамблдор. — Я готов принести клятву.

Через несколько минут в комнату вошла Беллатрикс, и Обет был произнесён и закреплён. Воздух дрогнул, будто по залу прошёл глухой удар колокола. Когда свет рун погас, Сириус достал из защитного футляра чашу и поставил её на стол.

— Вот ваш артефакт, директор.

Дамблдор долго смотрел на неё, затем осторожно накрыл ладонью защитный контур, проверяя целостность печатей.

— Благодарю, Сириус. Ты оказываешь большую услугу всей магической Британии.

— Еще раз большое спасибо за Камень, — вежливо улыбнулся Сириус.

Когда самые срочные дела были улажены, Сириус наконец решил сделать то, что откладывал всё это время — встретиться с крестником.

— Пора, — произнёс он вслух, будто закрепляя решение.

И написал Дамблдору — официально, как директору Хогвартса, что Лорд Блэк просит устроить встречу с его крестником, Гарри Поттером.

* * *

Минерва коротко постучала и вошла в гостиную Рейвенкло.

— Мистер Поттер, директор просит вас к себе. Я провожу вас.

Гарри удивился и поднял голову от книги. В висках неприятно кольнуло. Директор никогда раньше не вызывал его. Он мгновенно вспомнил разговор, однажды подслушанный в гостиной на Тисовой улице. Тётя говорила тихо, но напряжённо — она не хотела отпускать его в Хогвартс именно из-за Дамблдора.

— Я не доверяю ему, — сказала тогда Петунья. — Он слишком… странный. Непредсказуемый, с непонятными целями. Я боюсь за мальчика, Северус.

Северус ответил спокойно, без раздражения:

— Петунья, не думаю, что у директора дурные намерения. Если бы он хотел по-настоящему навредить Гарри, он давно бы это сделал.

Он помолчал, затем добавил твёрже:

— Но я буду рядом в любом случае. Я сделаю всё, чтобы защитить Гарри. Сначала посмотрю, можно ли серьёзно ограничить то, что Дамблдор вообще имеет возможность сделать. Кроме того, я декан и обладаю достаточной властью в школе, чтобы защитить его. Если понадобится — ценой собственной жизни.

После паузы он усмехнулся:

— Впрочем, думаю, до этого не дойдёт.

Тогда Гарри слушал, затаив дыхание. Он не вышел из комнаты, не подал виду, но запомнил каждое слово. Тогда это звучало как нечто далёкое и взрослое, но сейчас воспоминание об этом разговоре всплыло резко и ясно. Страха не было, было напряжение — и память о том, что Северус всегда появляется, когда его зовут.

Минерва уже ждала его у двери гостиной.

— Мистер Поттер, — поторопила она.

Гарри поднялся. Старри в кармане едва заметно шевельнулся. Гарри мысленно потянулся к нему.

«Найди Северуса. Скажи ему: "Директор"».

Старри мгновенно стал легче, почти невесомым, вытянулся, сжался — и исчез, скользнув под край мантии.

Гарри шёл за Минервой по коридору, удерживая мысленную связь. Он чувствовал, как Старри мчится по каменным переходам, просачивается сквозь щели, меняет размер — то крошечный, как мышь, то большой, как рысь — чтобы быстрее преодолевать расстояние. Вскоре он добрался до подземелий, и Северус Снейп резко поднял голову. Перед его внутренним взором вспыхнуло чёткое изображение: Минерва в гостиной Рейвенкло и слово «директор», которое ему хотел передать Гарри.

— Интересно, что там такое, — тихо произнёс он, поднимаясь.

Через минуту он уже выходил из камина в директорском кабинете.

Дамблдор обернулся. Его взгляд задержался на Старри, который теперь сидел на плече Гарри и был размером с кошку.

— Впечатляющая скорость, Северус, — заметил директор.

— Благодарю, — ровно ответил тот.

Гарри стоял напряжённо, руки сами по себе сжимались в кулаки. Старри едва слышно урчал — не от тревоги, а от концентрации. Дамблдор поднял ладонь и тепло улыбнулся.

— Ничего тревожного, Гарри. Напротив. Это хорошая новость. Твой крёстный отец хочет встретиться с тобой.

В кабинете повисла тишина. Старри потихоньку изменил размер и нырнул в карман. Гарри смотрел на директора, пытаясь осмыслить услышанное.

Снейп молчал. Его лицо ничего не выражало; взгляд был направлен на Дамблдора.

— Сириус Блэк, — добавил директор спокойно. — Он официально признан Лордом Блэком и восстановлен в правах.

Гарри опять напрягся — неизвестность настораживала.

Снейп сделал шаг вперёд.

— Где и когда?

— В ближайшие дни, — ответил Дамблдор. — И только с твоего согласия, Гарри.

* * *

У Северуса не было каких-либо сильных чувств — ненависти или жажды мести — по отношению к Блэку. Школьные стычки давно поблекли на фоне того, что последовало потом: вступление в Пожиратели Смерти, шестнадцатичасовые дни в лаборатории ради звания Мастера зелий, пророчество, падение Тёмного Лорда, смерть Лили, возвращение в Хогвартс и василиск-Хранитель, годы руководства факультетом в состоянии постоянной осады, медленное выправление положения Слизерина в школе, забота о Гарри.

Теперь, после всех этих лет, до предела насыщенных событиями, их подростковые разборки казались мелкими и далёкими. Да, Блэк был жесток к нему в школе — беззаботный аристократ, любимец директора. А потом он отсидел десять лет в Азкабане — без вины, как выяснилось. В представлении Северуса этого было достаточно. Судьба сама выставила счёт.

Теперь Блэку тридцать четыре. Он Лорд Дома. Северус вспомнил слова Люциуса:

— Получить перстень Главы Рода — значит мгновенно стать осторожнее, сосредоточиться на интересах Дома. И… — Люциус тогда едва заметно усмехнулся, — стать мудрее.

Северус, конечно, не был склонен верить во внезапные просветления. Но он знал: ответственность меняет человека быстрее любых нравоучений.

— Тем не менее, — подумал он, — мы примем все меры предосторожности.

* * *

Гарри и Северус решили, что первая встреча с Сириусом Блэком должна пройти в Хогвартсе, на нейтральной территории. Вскоре в подземельях уже была подготовлена для этого небольшая гостиная — сухая, тёплая, с высоким сводчатым потолком. Камни стен прогрели чарами, на столе стоял фарфор с серебряной каймой. Домовые эльфы получили чёткие инструкции: лёгкий обед, без лишнего шума, без разговоров.

— А чего мне ожидать? — спросил Гарри. — И как себя с ним вести?

Северус некоторое время молчал.

Он знал, что означает быть крёстным отцом: он сам был крестным Драко и понимал, что магическая клятва при этом обряде не допускает нанесения вреда крестнику — попытка причинить ущерб вызвала бы тяжёлый откат по магии. Так что нападение со стороны Блэка было крайне маловероятно.

Кроме того, сразу после освобождения Сириуса он обсудил ситуацию с Люциусом и Нарциссой. Они разобрали возможные сценарии, юридические последствия, границы влияния, и Люциус был уверен, что Гарри ничего не грозит со стороны Блэка.

Потом Нарцисса сказала, что Сириус взялся за ум и всерьёз занялся Родом. Северус принял это к сведению. Он также отметил совпадение, которое не счёл случайным. Почти одновременно Гарри и Драко стали заметно взрослее — и физически, и магически. У Драко стабилизировалось ядро, движения стали точнее; его приняли в квиддичную команду без протекции, и на следующий год он будет играть за Слизерин в основном составе. Гарри вытянулся, раздался в плечах, его заклинания стали плотнее и устойчивее. Оба имели отношение к Роду Блэк. Северус не делал поспешных выводов, но факт зафиксировал. Позже, в библиотеке Малфоев он нашёл соответствующие разделы о динамике Магических Родов. В старых трактатах прямо указывалось: усиление Рода нередко отражается на всех, кто включён в его магическую схему — по крови, по брачному договору или по закреплённому обязательству.

Получалось, что Блэк действительно занимался усилением Рода, и тогда тем более ему нет никакого смысла усложнять жизнь Гарри.

Наконец он ответил:

— Скорее всего, он будет вести себя дружелюбно. Как тебе себя с ним вести?.. Слушай больше, чем говори. Задавай вопросы и обращай внимание на нюансы. Составляй собственное мнение. Никаких решений на месте не принимай. Если он будет настаивать — отвечай: «Понятно. Мне нужно об этом подумать».

— А если он… — Гарри замялся, подбирая слово.

— Если что-то покажется тебе некорректным, — перебил Северус спокойно, — встреча прекращается.

Он посмотрел прямо.

— В любом случае, не сиди с ним дольше, чем час-полтора. И разумеется, если почувствуешь давление, угрозу или попытку навязать решение — вызывай меня.

— Как?

Северус протянул ему кольцо с сигнальными чарами:

— Здесь, в подземельях, я могу прийти на помощь быстрее, чем где-либо ещё в замке.

Гарри помолчал.

— Как мне к нему обращаться?

— Лорд Блэк — в начале разговора, — ответил Северус. — Дальше по ситуации.

— Ты доверяешь ему?

Северус не сразу ответил.

— В том, что он тебе не навредит — да. Но дополнительные меры предосторожности мы всё равно примем.

«Всё должно пройти спокойно, — подумал он. — в подземельях контроль всегда принадлежит декану.»

Сириус Блэк прибыл в Хогвартс ближе к половине третьего, и Гарри сразу же вызвали к директору. По дороге в памяти всплывали слова Северуса: слушать больше, чем рассказывать о себе; не принимать скоропалительных решений; при давлении прекращать встречу.

В кабинете директора Сириус стоял у окна, заложив руки за спину. Он обернулся, когда Гарри вошёл.

— Гарри, — сказал Дамблдор мягко. — Позволь представить тебе твоего крёстного отца. Лорд Блэк.

Сириус посмотрел на мальчика внимательно: черты лица — совсем как у Джеймса, а зеленые глаза — как у Лили...

Гарри тем временем сделал шаг вперёд и спокойно наклонил голову.

— Рад с вами познакомиться, сэр. Вы не против присоединиться ко мне за обедом? Всё уже приготовлено.

Сириус моргнул.

— Обедом? — он машинально взглянул на часы. — Сейчас уже почти половина третьего.

— Тогда можем ограничиться кофе, — невозмутимо ответил Гарри. — Или чаем, если это удобнее.

Сириус усмехнулся.

— Хорошо. Пусть будет, как ты скажешь. Обед звучит неожиданно привлекательно.

Они вышли из кабинета, и Гарри повёл его по коридорам. Сириус ожидал, что они направятся в сторону каких-нибудь залов или гостевых комнат, но путь ушёл вниз, к подземельям.

— Подожди, — сказал он. — Мы идём в… подземелья?

— Да, сэр, — спокойно ответил Гарри. — Там тише, чем в других частях замка, и теплее, чем кажется.

По дороге он вежливо заметил, что в этом году замок особенно чувствителен к погоде: в верхних коридорах дождь усиливает сырость в старой кладке, а в подземельях всегда суше, потому что там стабильнее держатся защитные чары. Впрочем, в последнее время стояла солнечная погода, и наверху, в башнях факультетов, это особенно ощущалось.

В небольшой гостиной уже горел мягкий свет. Стены были тёплые на ощупь, воздух — сухой. Гарри предложил Сириусу сесть.

— Вы предпочитаете что-то конкретное? — спросил он. — Или доверимся выбору эльфов Хогвартса?

Сириус на секунду растерялся.

— Пожалуй, пусть будет на их усмотрение.

Гарри кивнул, негромко позвал эльфа и кратко, без суеты, передал пожелания. Через минуту на столе появился лёгкий обед.

Сириус поймал себя на странном ощущении: это не он вёл разговор и задавал тон встрече, а Гарри. Гарри не навязывался, не расспрашивал, не пытался понравиться. Он словно мягко удерживал рамку происходящего: место, темы, паузы, даже саму возможность говорить.

Сириус некоторое время молчал, разглядывая Гарри поверх тарелки.

— Так почему Рейвенкло? — спросил он наконец. — А не Гриффиндор?

Гарри ответил без паузы, спокойно:

— Я хочу стать Мастером. Вероятно, артефактором. А на Гриффиндоре слишком шумно, там, как говорят, трудно сосредоточиться на учёбе.

И тут же перевёл разговор:

— А что в действительности входит в обязанности Лорда Дома? Помимо представительства в Визенгамоте?

Сириус оживился.

— Многое. Управление Родом, родовые активы, защита магических объектов, поддержание алтаря, договоры с другими Домами, контроль за родовыми обязательствами… Это не просто титул, это работа. И да, ещё защита самого Дома как здания.

Гарри кивнул, продумывая информацию.

— Зашита Дома как здания? Тогда нужно ли Лорду разбираться в строительстве или архитектуре?

Сириус поставил бокал с соком на стол и подался вперёд.

— Вот тут всё сложнее. Старые Дома — это не просто стены. В них вплетены чары, часто на уровне кладки и фундамента. Если не понимать, где проходят силовые линии и где заложены старые руны, можно обычным ремонтом ослабить защиту. Мне пришлось поднимать старые планы Гриммо, разбираться, какие перекрытия можно трогать, а какие нельзя. И то я до сих пор консультируюсь с гоблинами и мастерами по старым постройкам.

Гарри слушал внимательно, а Сириус снова отметил, что мальчик расспрашивает его, но о себе говорит крайне мало.

— А ты, случайно, в квиддич не играешь? — спросил он, надеясь, что это заставит Гарри разговориться.

— Пока нет, — ответил Гарри. — Я только на первом курсе. А вы играли в школе?

Сириус широко улыбнулся и рассказал о смешных случаях во время матчей, о том, как играла команда Рейвенкло в его годы и как на её фоне выглядел Гриффиндор. Он увлёкся, но минут через двадцать снова поймал себя на том, что почти всё это время говорил он один.

— А ты так почти ничего и не рассказал о себе, — заметил он. — Где ты живёшь?

— У тёти Пет, — ответил Гарри.

— С магглами?

— Да.

Сириус нахмурился.

— А как она вообще тебя нашла?

Гарри пожал плечами:

— Директор оставил меня у неё на пороге. В корзине. Она до сих пор хранит эту корзину.

Сириус на секунду замер.

— А как она справлялась с магическими выбросами? В детстве же они неизбежны.

Гарри рассмеялся:

— Да, когда мне было пять лет, на улице собака громко залаяла, а я испугался и перекрасил её из рыжей в синюю. Тётя Пет сразу же написала Северусу. Собака визжит, тётя в панике, а Северус просто махнул палочкой — и она снова стала нормального цвета, рыжая. Ирландский сеттер.

Сириус отметил про себя:

«Северус». Интересно.

Сириус расспрашивал дальше — внимательно, выстраивая в голове полную картину.

Из рассказов Гарри выходило, что Северус был рядом с самого начала. Он приходился дальним родственником матери Гарри — и, соответственно, тёте. Он появлялся регулярно, примерно раз в неделю: приносил подарки, приводил дом в порядок, приносил еду из кухонь Хогвартса, когда тётя уставала или болела. Он показал Гарри первые простые заклинания, научил удерживать выбросы, научил устанавливать контакт с фамильяром. И, главное, всегда приходил, если его звали.

Гарри говорил о Северусе как о человеке, на которого можно опереться. В его тоне чувствовалось доверие и спокойное уважение.

«Понятно», — подумал Сириус. — «Вот почему мы сидим здесь, в подземельях. Не из-за тишины и не из-за уюта. Из-за Снейпа. Декана Слизерина, который держит под контролем эту территорию».

Лично к Снейпу у Сириуса особых претензий не было. Да, в школе они с ним обходились жёстко, но и Снейп умел за себя постоять. А после Азкабана всё это и вовсе казалось мелким и несущественным.

Сириус поймал себя на неожиданной мысли. Пока он десять лет гнил в Азкабане, Снейп делал за него его работу — присматривал за его крестником. Тщательно, последовательно, без срывов. Всё это время Гарри не был брошен на магглов так, как мог бы быть.

«Возможно», — подумал Сириус, — «я и не сдох там от отката за недостаточную заботу о крестнике только потому, что мой крестник оказался в порядке. Потому что ему помог Снейп».

Снейп — без сомнений, из-за памяти о Лили — держал оборону все эти десять лет — и Сириус мог только уважать это.

И раз он, очевидно, занимал важное место в жизни Гарри, стоило разобраться, возможно ли с ним ужиться. Сириус ясно видел: Гарри, с его аналитическим складом ума, продуманными действиями и собранной манерой держаться, не потерпит, если кто-то позволит себе неуважение к его «двоюродному дяде» Северусу.

Вскоре Северус получил приглашение на ужин к Малфоям. Как ему пояснил Люциус, это Блэк попросил Нарциссу устроить спокойный вечер без лишних свидетелей, чтобы на новых основаниях поговорить со Снейпом — человеком, который много лет присматривал за его крестником, помогал ему и защищал.

«Изящный ход», — отметил про себя Северус. — «И, надо признать, вполне разумный».

Он не питал иллюзий относительно внезапных перемен в людях, но такой формат встречи снимал лишнее напряжение и переводил возможное взаимодействие в деловую плоскость. Тем более, что от контактов с Блэком все равно никуда не денешься: он остается крестным Гарри.

За ужином их было всего четверо.

В основном говорил Люциус — о недавнем происшествии с маленьким драконом Хагрида, устроившим переполох на башнях Хогвартса. Он с улыбкой рассказывал, как Феникс сумел успокоить буйного дракончика до прибытия драконологов с уэльской драконьей фермы Малфоев. Все хохотали, когда он, а затем и Северус, вспоминали проделки дракончика, отчаяние Хагрида и его неуклюжие попытки вразумить малыша. Люциус добавил, что Хагрид теперь навещает дракона каждую неделю и дарит ему игрушки.

После ужина Малфои извинились и ушли под предлогом срочной связи с Драко, который собирался рассказать о своей подготовке к квиддичу. Северус и Блэк остались вдвоём.

Сначала они продолжали говорить о драконах — о фермах, о правилах их содержания, о том, как быстро молодые особи привыкают к людям. Затем разговор перешёл на Люциуса — на его новую роль Защитника Хогвартса, на появившиеся у него собственные покои в замке и на странную деталь: он оказался единственным слизеринцем, с которым соглашалась говорить Серая Дама.

Постепенно разговор свернул к Слизерину после войны, а затем — к Регулусу. И в какой-то момент оба поняли, что каждый знает лишь половину истории. Сириус сделал про себя вывод, что Снейп вместе с Дамблдором охотился за хоркруксом в пещере, но вслух этого не произнёс.

Вместо этого он осторожно заметил, что удивился, узнав от Гарри о том, что директор оставил его ночью, в корзине, в ноябре на пороге маггловского дома, и спросил, действительно ли, по мнению Северуса, Дамблдор склонен учитывать интересы Гарри.

Снейп криво усмехнулся.

— Дамблдор дал Непреложный Обет, что ни при каких обстоятельствах не будет втягивать Гарри в эту войну.

Сириусу не потребовалось дополнительных пояснений. Он понял, что именно Снейп настоял на этой клятве.

Он кивнул.

— Декан Снейп, я благодарен вам, — сказал он спокойно. — Присматривая за моим крестником Гарри и охраняя его, пока я был в Азкабане, вы оказали Дому Блэков большую услугу. Как Глава Рода, я это высоко ценю. И рассчитываю, что мы сможем и дальше действовать как союзники.

Он протянул руку.

Северус пожал ее. Рукопожатие — не клятва.

— Союзники, — произнёс он ровно.

И мысленно добавил: пока наши цели совпадают.

* * *

Гарри всё ещё немного нервничал из-за Блэка, и после этого разговора Северус решил прояснить ситуацию.

— Я поговорил с Лордом Блэком. Он не собирается использовать тебя в своих интересах или втягивать в какие-то свои дела. Для него крестник — прежде всего ответственность. А это хорошо, потому что делает его поведение предсказуемым.

Он на секунду задумался.

— Он признал, что я защищал тебя все эти годы. Значит, он вряд ли станет вмешиваться или менять правила без согласования со мной. По крайней мере, пока.

Северус внимательно посмотрел на Гарри.

— Ты можешь спокойно с ним общаться. Но если он будет о чём-то тебя просить или что-то предлагать, не отвечай сразу. Скажи, что тебе нужно подумать. А потом придёшь ко мне — и мы подумаем вместе.

* * *

Когда Сириус под клятву неразглашения, даже от Люциуса, рассказал Нарциссе о ритуале, укрепившем Дом Блэков и тем самым усилившем Драко, она слушала внимательно, не перебивая.

Позже, выбрав момент, она обратилась к мужу, словно бы между делом:

— Скажи, что произошло бы, если бы теоретически Алтарю Малфоев пожертвовали хоркрукс — тёмный якорь?

Люциус поднял на неё холодный взгляд.

— Что? Какая мерзость. Мне и в голову не пришло бы предлагать это Хранительнице.

Он не стал развивать тему.

Нарцисса кивнула и больше не возвращалась к этому разговору. Вместо этого на следующий вечер она спустилась в подземный ритуальный зал Мэнора, к алтарю. Алтарь Малфоев был светлым — гладкий камень с мягким золотистым отливом, без углублений. Чистая поверхность. Тонкие линии древней резьбы текли по ней, словно струи по гладкому мрамору. Нарцисса неторопливо легла на камень, положила ладони на обозначенные места и сказала вслух:

— Я — жена Главы Рода и мать его наследника, Нарцисса из Дома Блэк. Я ищу усиления для Рода и для сына. Ответь мне, Хранительница.

Воздух над алтарём дрогнул. Повеяло луговыми травами и свежестью цветов. Свет стал плотнее, и из него проступил образ — не вполне телесный, но ясный. Нимфа. Волосы её текли, как солнечная вода, а взгляд был мудрым и насмешливо-тёплым.

Много веков назад она влюбилась в Армана Малфоя — нормандского волшебника, пришедшего в Британию с Вильгельмом Завоевателем. Она связала себя с ним брачным обетом и стала матерью его детей. Когда Арман умер, она вплела свою сущность в магию их Алтаря, чтобы всегда дарить силу основанному ими Роду.

— Я слушаю тебя, леди Малфой.

— Хранительница, если бы в распоряжении Рода оказался тёмный якорь… усилил бы он Дом Малфоев? И моего сына?

Тишина затянулась. Вода в глубине алтарной чаши едва заметно дрогнула, будто сама магия обдумывала ответ.

— Ты достойная мать Рода, — произнесла наконец нимфа. — Ты спросила не о силе для себя, а о силе для Дома и для сына. Но тебе незачем тревожиться о тёмных артефактах.

Нарцисса не отвела взгляда.

— Ответь мне про якорь, Хранительница.

Нимфа нахмурилась. Черты её стали строже.

— Что ж. Вот тебе прямой ответ. Дом Малфоев не кормится падалью. Мы не псы.

В её голосе не было гнева — только холодная, безупречная брезгливость.

— Сила Малфоев — в удаче и гибкости, в умении не ломаться под тяжестью обстоятельств, в выборе момента. А не в пожирании тьмы.

Нарцисса медленно кивнула.

— Я поняла тебя, Хранительница.

Нимфа улыбнулась:

— Ты искала силу для Рода. И уже усилила наследника. Сейчас же ты отказалась от тьмы без торга. Род видит это.

Она наклонилась ближе. Свет вокруг стал теплее, мягче.

— Род дарует тебе благословение, Нарцисса, леди Малфой, храбрая дочь могучего Дома.

Её голос стал почти шёпотом:

— У тебя будет ещё один сын.

Свет начал рассеиваться.

Нарцисса медленно поднялась с алтаря. Линии резьбы все ещё едва заметно светились золотом.

В глубине алхимической мастерской, где стены сияли ровным, бесцветным светом кристаллов, на прозрачном пьедестале, окружённая тонкими кругами чар, стояла чаша Хельги Хаффлпафф. Из неё проступал плотный образ молодого Риддла — ясный, почти живой.

Над чашей развернулась схема — узлы, переплетённые дуги, плотный центр.

— Я не могу поверить, что мне посчастливилось оказаться здесь, — вдохновенно говорил Риддл. — Я всегда мечтал учиться у вас.

Фламель смотрел на схему.

— Должен отметить, — произнёс он спокойно, — работа впечатляющая. Как вы достигли такой устойчивости?

Голос отозвался мягко, почти почтительно:

— Убийство дало импульс. Но удержание духа — вот искусство. Я создал сеть взаимных подпорок. Если один узел ослабевает, соседние стягивают фрагмент.

Схема вспыхнула сложной геометрией.

— Я почти довёл её до совершенства, — продолжал голос быстрее. — Под вашим руководством я завершил бы её. Мы бы пошли дальше. Я стал бы вашим лучшим учеником.

Фламель слушал — формулы, последовательности, коэффициенты. С каждым словом схема становилась яснее... Да, теперь принцип действия совершенно ясен, вопросов у него больше не осталось.

Наконец голос смолк.

— Это всё? — спросил Фламель.

— Это основа. Остальное я мог бы развить под вашим руководством.

Фламель кивнул.

— Понятно.

Чары вокруг чаши сомкнулись плотнее, и в центре вспыхнула тонкая тёмно-алая искра — почти незаметная. Она ударила точно в узел хоркрукса. Ни пламени, ни взрыва — только короткий, сухой звук.

Образ рассыпался. Чаша осталась целой и невредимой. Фламель спокойно привёл рабочий стол в порядок, будто завершил обычный опыт.

Из соседней комнаты вышел Альбус Дамблдор.

— Чем вы уничтожили его? — спросил он.

Фламель едва заметно улыбнулся.

— Точный удар Адского Пламени. Минимум энергии, точный результат. Вижу, ты этого не знал, Альбус. Твой учитель всё ещё может тебя удивить?

Дамблдор склонил голову.

— Безусловно, учитель.

* * *

Старинное золото чаши мягко мерцало в утреннем свете, словно никогда и не знало чужой тени. Ни следа тьмы. Только тонкая гравировка и спокойное достоинство древней вещи. Директор завернул её в льняную ткань и спустился к теплицам.

Помона Спраут как раз рассказывала третьекурсникам о том, как правильно высаживать крылатую капусту. Увидев директора, она сняла защитные перчатки и подошла ближе. Тот протянул ей свёрток.

— Это подарок.

— Альбус, здравствуйте. Подарок? Мне?

Он молча развернул ткань, и Помона замерла.

— Чаша Хаффлпафф, — тихо сказала она.

Её пальцы осторожно коснулись края. Магия чаши отозвалась тёплым, мягким откликом — как плодородная земля после дождя.

— Мерлин… — прошептала Помона. Голос её дрогнул. — Вы вернули её дому. Спасибо!

Она порывисто обняла директора и поцеловала его в щёку — Альбус тепло и немного смущенно улыбнулся.

В этот момент над теплицами разлилась ясная нота. Феникс сидел на коньке крыши. Его перья вспыхнули солнечным золотом, и он запел — негромко, но чисто. В песне звучала радость возвращения домой, радость восстановленной силы. Директор почувствовал, как в глубине замка что-то откликается — камень под ногами стал теплее, воздух — светлее. Где-то в башнях скрипнула старая дверь и затихла, по коридорам прошёл лёгкий, едва уловимый шёпот. Хогвартс принимал утраченное обратно.

Альбус на мгновение закрыл глаза и почувствовал, как замок благодарит его и делится радостью.

Феникс завершил песню мягким аккордом. Помона всё ещё держала чашу, как драгоценный саженец, который только что удалось спасти от гибели.

— Спасибо, — повторила она тихо.

* * *

Ночью кабинет директора вновь наполнился плотным серебристым светом. Обсидиановая капсула с Квирреллом стояла на столе. Руны на её поверхности горели ровно, без колебаний. Фоукс дремал на жердочке, но открыл глаза, когда Дамблдор поднялся из кресла.

— Проверим, что у нас осталось, — тихо сказал директор.

Он последовательно замкнул три уровня защиты: отражающий, поглощающий и фиксирующий. Воздух уплотнился.

— Aperi.

Крышка капсулы раскрылась. Янтарный свет стазиса мягко струился вокруг уменьшенного тела.

— Stasis suspendere.

Янтарная вязкость разжалась. Квиррелл медленно увеличился до обычных размеров и завис в воздухе. Лицо его оставалось неподвижным, как у спящего.

Дамблдор поднял палочку.

— Revelare nexus residuum.

Золотой спектр развернулся вокруг головы Квиррелла — тоньше, чем в прошлый раз, без давления. Линии скользили по тёмному узлу, не рассекая его, а прощупывая. Тьма отозвалась слабым пульсом. Золотые нити углубились. Внутри чёрной массы проступили связи — тонкие, уходящие в разные стороны. Дамблдор осторожно коснулся каждой.

Первая — мертва. Вторая — тоже. Третья и четвёртая — тоже погасшие, лишённые импульса. Пятая — крошечная, почти незаметная и, похоже, парализована. Директор лишь коротко отметил это и сместил фокус.

Золотой свет стянулся к последней нити — и она отозвалась. Импульс был устойчивым и упругим. Эта нить укоренилась глубже остальных, плотная, окружённая дополнительным слоем защиты.

Дамблдор усилил проникновение. Золотые линии медленно, слой за слоем, отделяли защиту от ядра. Работа заняла почти полчаса. Наконец перед его внутренним взглядом вспыхнуло изображение: полуразрушенная лачуга, старая коробка, в ней — чёрный камень, вросший в перстень. Камень дышал тьмой.

Директор медленно выдохнул.

— Камень Певереллов!

Он удерживал образ несколько секунд, фиксируя координаты, структуру чар и характер поля.

— Достаточно. Stasis profunda.

Янтарный свет вновь сомкнулся вокруг Квиррелла. Тело уменьшилось и опустилось в капсулу. Крышка закрылась. Руны вспыхнули и погасли. В кабинете стало теплее. Дамблдор некоторое время стоял неподвижно, глядя на обсидиановую поверхность.

Четыре хоркрукса уничтожены. Один парализован. И один живой — кольцо.

Война продолжалась.

Много лет назад Альбус задержал Минерву после совета деканов. Непривычно серьёзным тоном он сказал, что в стране происходит нечто, о чём он не может говорить открыто, — и она сразу поняла: речь идёт о Риддле и его Пожирателях Смерти. В Министерстве всё чаще шептались по углам, что Риддл становится сильнее. И ещё говорили, что он боится лишь одного мага — Альбуса Дамблдора.

Он спросил, глядя ей прямо в глаза:

— Минерва, ты доверяешь мне?

К тому времени она знала его десятилетиями — героя, остановившего Гриндевальда, признанного лидера, могущественного волшебника.

— Да, — ответила она без колебаний.

Он кивнул; сказал, что в смутные времена тот, кто ежедневно сражается с невидимым врагом, должен иметь рядом хотя бы одного человека, который доверяет ему безусловно, и попросил о помощи со школьной суетой. Минерва решила: раз он — единственный, кто способен остановить Риддла, и он берёт на себя войну, позволяя стране жить мирной жизнью, она — как он просит — удержит всё остальное: школу, переписку с Министерством, жалобы родителей, бюджет, расписание, инспекции, попечительский совет и бесконечные претензии деканов. И его решения не обсуждаются — если он не объясняет их причин, значит, на то есть основания.

С тех пор она делала и свою, и львиную долю его работы. Уставала, почти не отдыхала, но не позволяла себе остановиться.

Но сейчас, когда он пришёл к ней с просьбой помочь ему в борьбе с мощным тёмным артефактом, хоркруксом Риддла, она удивилась и встревожилась.

Её специальность — трансфигурация. Это оружие поля боя: она умеет работать по площади, менять конфигурацию пространства, лишать противника манёвра. Но тёмные артефакты — не её профиль. Попадись ей подобный предмет, она без колебаний передала бы его директору, в крайнем случае — Флитвику. И потому просьба Альбуса прозвучала странно и неожиданно.

Альбус подошёл ближе, чуть склонив голову, словно был не директором и величайшим магом столетия, а старым другом, которому неловко тревожить её по личному делу, в голосе ни тени приказа — только мягкая просьба и тепло.

— Минни, — произнёс он негромко, коснувшись её руки, — я никогда не просил тебя участвовать в войне. И не стал бы просить сейчас, если бы речь шла лишь о сражении.

Он улыбнулся — той самой тёплой, обезоруживающей улыбкой, из-за которой ему верили даже его противники.

— Но это не просто бой. Я уже сталкивался с его хоркруксами и видел, как коварно и как действенно умеет искушать магия Риддла. И никому, кроме тебя, я не могу доверять настолько, чтобы позволить ему стоять рядом со мной, когда темное творение Риддла начнёт говорить. Я не просил тебя ни о чем таком раньше. Я берег тебя. Но сейчас мне нужна рядом именно ты — человек, которому я доверяю безоговорочно.

Минерва ответила не сразу. Она выслушала его, сдержанно кивнула и сказала, что ей нужно время, чтобы все обдумать. Он не стал настаивать. Только добавил тихо:

— Я понимаю. Но времени у нас немного.

В ту ночь она почти не спала. Он говорил о доверии, и в то же время просил ее шагнуть туда, где даже он не до конца уверен в последствиях!

Мерлин знает, всему есть предел!

На следующий день она вошла в его кабинет уже с решением.

— Я пойду с вами, — сказала она спокойно. — Но при одном условии.

Он чуть поднял брови, но кивнул.

— Да?

— Мы согласуем чёткий план. Подробный. Я должна знать, что именно мы будем делать, какие чары вы предполагаете использовать, какие признаки воздействия считать критическими и что станет сигналом к немедленному отходу.

Она выдержала его взгляд.

— Я видела несколько раз, как вы бываете импульсивны, Альбус. Особенно когда дело касается тёмной магии или интеллектуального поединка. Вы любите риск.

Он хотел что-то возразить, но она подняла руку.

— Если магия Риддла действительно воздействует на разум так, как вы говорите, я должна знать, как вы собираетесь защищать собственное сознание. Конкретно. Не общими словами.

В её голосе не было упрёка — только холодная точность.

— Если его магия способна вызвать безумие, агрессию или… суицидальные импульсы, — произнесла она ровно, — я не буду стоять рядом с таким сильным волшебником, как вы, вслепую. Я не буду так рисковать, не понимая, какие меры вы предусмотрели.

Он улыбнулся, и попробовал ее перебить, но она спокойно и размеренно продолжала:

— И ещё. Если я замечу признаки дестабилизации, я оставляю за собой право немедленно прервать операцию. Даже если вы будете возражать. Если вы хотите, чтобы я шла с вами, я иду как партнёр, а не как ученица.

Дамблдор слушал её молча, его улыбка стала тоньше, а взгляд — внимательнее. На мгновение в его глазах мелькнула тень. Ему редко ставили условия, тем более — Минерва.

— Ты становишься всё строже ко мне, — мягко заметил он.

Но мысленно он уже просчитывал ситуацию. Она согласилась! Он не был в этом уверен и не удивился бы отказу или панике. Что ж. План у него был, он просто не собирался выкладывать его. Но если это — ее условие, то это не слишком высокая цена, тот же Северус запросил бы побольше. Небольшая уступка — за большую выгоду.

— Но ты права, — продолжил он и вновь посмотрел ей в глаза. — Я действительно склонен увлекаться, ты слишком хорошо меня знаешь, Минни.

Она улыбнулась.

Дамблдор отметил про себя: пусть считает, что добилась ещё большего уважения учителя. Это укрепит её решимость. Тем более, что в этот раз ему нужна была не покорность, а твёрдость и лояльность. Его голос наполнился теплом и искренностью:

— Спасибо, Минни. Я всегда высоко ценил твою прямоту и твою дружбу. Мы составим план, и ты будешь знать всё, что сочтёшь необходимым знать.

Он, конечно же, и в самом деле уважал ее, но это не отменяло того, что он по-прежнему управлял расстановкой фигур. И теперь на доске появилась ещё одна сильная фигура — добровольно вставшая рядом с ним. Отличный результат!

План, на котором они сошлись, был прост. Сначала — разведка. Старый дом Гонтов стоял на холме, как тёмный узел в ткани мира. И прежде чем развязать его, им предстояло понять, из каких нитей он сплетён.

Вечером, когда сумерки начали сгущаться, они перенеслись на край пустоши, к дому. Трава вокруг него была выжжена пятнами, будто тёмная магия просачивалась в почву.

Альбус закрыл глаза и провёл ладонью по воздуху, будто проверяя невидимую ткань. Вокруг дома дрожали слои чар сокрытия. Некоторые почти выветрились, как старые паутины. Другие были тёмными и упругими, как жилы.

— Сокрытие, — тихо произнёс он. — И ментальные чары.

Минерва наклонилась к земле и коснулась её кончиками пальцев. Камень под дёрном отозвался тонким сухим звоном — словно внутри него скрывался металлический нерв. Она послала проверочные чары.

— Порог опаснее стен, — сказала она. — Здесь что-то завязано на крови.

Они обошли дом по кругу. Минерва ощущала, как магия дома проверяет их, ощупывает, как слепой ощупывает лицо.

— Он оставил здесь сторожа, — тихо сказала она.

— Не живого, — ответил Альбус. — Но достаточно внимательного.

Когда они вернулись в Хогвартс, ночь уже окончательно вступила в свои права. В кабинете директора они разложили на столе чистый пергамент.

— На пороге — сильная защита, — начала Минерва. — Вероятно, реакция на чужое прикосновение.

— И слой ментального давления, — добавил Альбус. — Он проверяет намерение, не просто присутствие. Я видел, на что способны ментальные чары Тома. С такими может позволить себе играть только Николя — и то лишь в пределах собственной лаборатории.

Он поднял взгляд на Минерву.

— Ты научилась использовать тот точечный удар Адским пламенем, что я показывал?

— Я тренировалась. Но лучше подстраховаться.

— Мы возьмём Шляпу, — решил Альбус.

Минерва кивнула. Старая Шляпа покоилась в витрине, но в её глубине спал меч Гриффиндора. Если хоркрукс будет найден, его нужно уничтожить сразу.

Минерва подняла взгляд от пергамента.

— Мы не входим через порог, — сказала она твёрдо. — Если его защита завязана на крови, идти через порог — ненужный риск.

Альбус улыбнулся краем губ.

— Да уж. Снимаем чары сокрытия вокруг дома — точечно. Не рвём полотно, а ослабляем узлы. Потом — войдем через окно или пробьем стену, в зависимости от отклика магии.

Он провёл пером по пергаменту, обозначая круги вокруг дома.

— Первый слой чар старый. Его можно расплести. Второй плотный. Его держит хоркрукс. Пока он цел, слой будет восстанавливаться. Ударим по периметру, чтобы оглушить его на время.

Минерва задумчиво постучала пальцами по столу.

— Значит, сначала мы заставляем дом раскрыться. Ты входишь первым. Я замыкаю.

* * *

На следующий вечер они вернулись. На Минерве была дорогая серьга гоблинской работы — артефакт, защищающий от ментальных атак.

Она первой нанесла удар. Тонкий луч серебристого света коснулся узла сокрытия чар у западной стены. Паутина их дрогнула, и одна из нитей ослабла. Дом будто вздохнул.

Альбус шагнул ближе и поднял ладонь. Пространство перед стеной разошлось, как вода под давлением. Камень стал полупрозрачным, открывая внутреннюю структуру чар — тёмные жилы, уходящие к центру дома.

— Он действительно связал структуру защиты с хоркруксом, — тихо сказал Альбус. — Элегантное решение.

Изнутри дома прошёл импульс. Минерва мгновенно поставила щит.

— Ментальная проверка, — коротко сказала она. — Он понял, что мы рядом.

— Тогда не будем медлить.

Альбус коснулся стены палочкой. Камень разошёлся бесшумно, открывая проход. Внутри пахло пылью, гнилью и старой магией. Пол скрипнул. Минерва не ступила на него. Она трансфигурировала узкие каменные пластины поверх досок, затем превратила сами доски в труху и убрала труху с помощью Evanesco.

Они вошли в комнату, и внезапно в её сознании возник голос — разумный и заботливый. Ты устала, Минерва. Он уже много лет использует тебя. Посмотри на свою жизнь — бессонные ночи, горы бумаг, решения, принятые за него. Ты его служанка, домовой эльф. Он манипулятор. Такой человек не должен быть директором. Настоящий директор — ты. Ведь с Альбусом может что-нибудь случиться — и тогда...

За десятилетия преподавания, давления и стресса Минерва отточила одно умение до холодного совершенства: отключать эмоцию, когда та мешала ясности. И сейчас она сделала это без усилия. Заботливый голос отступил, стал далёким, словно звучал сквозь толстое стекло, а она молниеносно проанализировала ситуацию.

Голос, несомненно, был частью ментальной защиты хоркрукса. То, что он смог дотянуться до неё сквозь гоблинскую серьгу, говорило о силе этой защиты. Голос практически натравливал её на Альбуса — похоже, расчёт Риддла был прост: если за хоркруксом придут двое, защита разделит их — один из них должен усомниться в другом. А то и уничтожить другого.

Минерва посмотрела на Альбуса. В его лице мелькнула тень напряжения, едва заметная — и она стала просчитывать защиту на случай, если он решит напасть. Сколько она продержится против него?

Но Альбус смотрел не на неё. Его взгляд был прикован к старой коробочке внизу.

— Это он, Камень Певереллов! — произнёс он с каким-то чрезмерным благоговением.

И шагнул вперёд — быстрее, чем следовало.

Этого она не ожидала. Но это лучше, чем драться с сильнейшим волшебником Британии. Посмотрим... Он открыл коробку. Внутри, на выцветшей подкладке, лежало кольцо. Альбус протянул к нему руку, на его лице светилась почти детская надежда...

— Stupefy minor!

Красная вспышка ударила точно. Альбус упал, не коснувшись кольца. Минерва шагнула вперёд.

— Так, — произнесла она ровно. — Теперь поговорим.

Она села рядом с ним и, не понижая голоса, сказала:

— Не будьте идиотом, Альбус. Вы пожилой человек. Директор школы. Вы привели меня в это проклятое место — и собирались надеть кольцо, как пятилетний ребёнок, нашедший блестящую игрушку. Где Шляпа?

Он лежал оглушённый, но сознание уже возвращалось.

— Минерва… — выдохнул он с трудом. — Мы могли бы изучить его. Это невероятный артефакт…

Красная вспышка ударила в него снова.

— На всякий случай, — холодно сказала она.

Она быстро оглядела комнату. В углу валялись старые, высохшие останки змеи — кости и пересохшая кожа. Минерва резко взмахнула палочкой.

Кости поднялись, скрутились, сплелись и превратились в две грубые, но подвижные руки.

— Надень кольцо, — тихо приказала она.

Первая трансфигурированная ладонь взяла кольцо и надела его на палец второй. Камень вспыхнул. Вторая рука мгновенно почернела — не от огня, а от распада. Кожа осыпалась, кость треснула, и всё рассыпалось в пепел.

Минерва не моргнула.

— Надень кольцо!

Оставшаяся рука осторожно вставила палец внутрь обода. То же самое — чернота, треск, распад.

Она повернулась к Альбусу.

— Где Шляпа?

— В… в кармане… — произнёс он, всё ещё не в силах пошевелиться.

С усилием подавив волну ярости, Минерва вытащила из его мантии Шляпу.

— Меч, — произнесла она.

Ткань дрогнула. Из глубины Шляпы показалась рукоять. В этот момент тьма ударила снова. Он предатель. Он всегда использовал тебя. А у тебя в руках — меч.

— Пошёл на гхыр, Том, — грубо сказала она и обрушила меч на кольцо.

Из кольца вырвался крик. Она ударила снова — крик стал выше, яростнее, комната задрожала, пыль поднялась вихрем. Она не остановилась. Наконец камень раскололся окончательно. Чёрная тень вырвалась из кольца, извиваясь, как обожжённая змея, и растворилась в воздухе.

Минерва опустила меч. Руки дрожали. Она медленно опустилась на пол и разрыдалась.

Через несколько секунд послышался спокойный голос Дамблдора:

— Всё в порядке, Минни. Спасибо тебе, дорогая. Ты настоящий герой. А теперь… пожалуйста, приведи меня в чувство.

Она сердито всхлипнула, подняла палочку и произнесла:

— Recovere.

Альбус резко вдохнул и сел, глядя на разрушенное кольцо. Слава Мерлину, что он позвал её с собой. Мерлин знает, как близко он подошёл к краю.

Минерва закрыла дверь своих покоев. По ту сторону ещё звучал голос Альбуса — лёгкий, почти мальчишески воодушевлённый. Он благодарил её, называл героиней, уже переходил к разбору остатков кольца, к следующим шагам и новым возможностям, рассуждая с тем живым интересом, который просыпался в нём всякий раз, когда опасность оказывалась позади.

Словно всё произошедшее было всего лишь удачной охотой и ещё одним изящным эпизодом в длинной цепи его блестящих замыслов.

Она почти не отвечала. Слова хоркрукса продолжали звучать в памяти — как точный, холодный укол, от которого не отмахнёшься.

«Он использует тебя. Как домовика».

Это не было фантазией Риддла. Артефакт вытащил наружу мысли, которые она годами аккуратно отодвигала в сторону, предпочитая объяснять себе последствиями стресса и переутомления.

Она действительно годами брала на себя больше, чем следовало. Закрывала дыры в системе и удерживала равновесие всякий раз, когда очередная блестящая идея директора сталкивалась с реальностью.

Оборотень на её факультете — великодушный жест Альбуса, романтический вызов предрассудкам. А затем годы ee напряжения. Сложные расчёты. Скрытые риски в каждое полнолуние, когда стены замка глухо отзывались на трансформацию — в волка и обратно.

Или младенец Гарри, оставленный ночью на пороге у магглов. Странное решение, oбъяснение которому она так и не получила — ни тогда, ни позже.

Или назначение Снейпа — бывшего Пожирателя — деканом Слизерина. Целый год после этого она жила в постоянной внутренней настороженности. Снейп, на которого когда-то напал гриффиндорец Люпин, вполне мог носить в себе жажду мести — и направить её против декана Гриффиндора, которая этого нападения не предотвратила. Она тогда надолго перестала есть за преподавательским столом. Захоти Снейп, ему не стоило бы труда добавить в её кубок или тарелку зелье без цвета и запаха, растворимое даже в посуде из зачарованного серебра — с формулой, которую не распознают ни одни стандартные диагностические чары.

А сегодня ей едва не пришлось сражаться с самым сильным магом столетия — с тем самым, кто привёл её туда и при этом не удосужился обеспечить собственную ментальную защиту, несмотря на все разговоры о коварстве хоркруксов.

Она — герой? Нет. Она не искала славы и не мечтала о подвигах. Просто, как всегда — как постоянно случалось в течение последних лет пятнадцати — ее поставили в абсурдную ситуацию, и она с ней справилась — быстро, чётко, без паники.

Но сама ситуация была абсолютно предотвратимой. А он отмахнулся от её опасений насчёт ментальных щитов, улыбнулся, сгладил, перевёл разговор в шутку! На секунду ей захотелось как следует засветить ему, прямо в эту его обаятельную улыбку.

* * *

Минерва медленно прошлась по комнате, успокаиваясь и выравнивая дыхание.

Ей нравилась ее жизнь: школа, студенты, порядок. Но ей надоело разбирать завалы после решений, принятых без плана, в школе, которую она удерживала в равновесии и за которую несла ответственность.

Нет — хватит. Это больше не повторится.

Она останется в Хогвартсе. Будет работать, как работала всегда. Но отныне — на своих условиях. Если Альбус захочет её помощи, правила будут оговорены заранее. Задолго до действий. И без импровизаций, сюрпризов, снисходительных улыбок и «Минни, доверься мне».

Доверие не означает отключения рассудка.

Минерва остановилась у окна и посмотрела на тёмный двор школы — спокойный, погружённый в ровное дыхание защитных чар, которые мягко мерцали вдоль карнизов и башен, как и должно быть.

— С меня хватит, — сказала она вслух.

И вдруг вспомнила: именно эту фразу десять лет назад она услышала от декана Слагхорна, когда он пришёл к ней — не к Альбусу — чтобы заявить об увольнении. Тогда он стоял почти на этом же месте, ссутулившись, с усталым выражением лица, и без своей обычной улыбки...

* * *

Альбус не появлялся у неё несколько дней, "не хотел ее тревожить". Но через домовиков начали приходить букетики — ромашки, лютики, васильки. Небольшие, аккуратно перевязанные, в милых фарфоровых вазочках. Полевая простота. Почти трогательно.

Домовик кланялся и говорил:

— От директора, профессор.

Она ставила их на стол. Благодарила коротко. И каждый раз чувствовала, как внутри поднимается холодное раздражение. Он считает, что я совершила подвиг? И присылает полевые цветы? Не признание своей ошибки, а букетики? Это был его стиль — сгладить, очаровать, перевести серьёзное в трогательное. Улыбка вместо извинения. Жест вместо пересмотра поведения.

Минерва медленно выпрямилась.

— Нет, Альбус, — произнесла она тихо. — Я больше не позволю тебе обращаться со мной, как с сентиментальной дурой.

* * *

Когда он наконец появился, с привычной мягкой улыбкой и осторожными комплиментами, Минерва уже была готова.

Он начал с благодарностей. С восхищения её хладнокровием. С заявлений вроде “мне невероятно повезло работать с тобой”. Она выслушала, не перебивая. А затем спокойно спросила:

— Альбус, кто присуждает Орден Мерлина?

Он слегка удивился смене темы.

— Визенгамот, разумеется.

— А вы — Главный Чародей Визенгамота.

Он кивнул, уже внимательнее.

— Вы говорите, что я действовала героически, — продолжила она тем же ровным тоном. — Если это так, я полагаю, что заслужила орден. Как вы считаете, Альбус?

Он моргнул.

— О… возможно, конечно. Я просто не думал, что тебя волнуют подобные вещи…

Минерва слегка приподняла бровь.

— Меня — нет. Но я думаю о школе.

Она выдержала паузу — ровно такую, какую обычно выдерживал он.

— Репутация Хогвартса будет выше, если и директор, и его заместитель — кавалеры ордена. Это укрепит позиции школы в Визенгамоте и перед Министерством.

Он несколько секунд молчал. Теперь пауза работала против него. И он впервые увидел: перед ним стоит не верная заместительница, которая без вопросов и сомнений сделает то, что он просит, а союзник, который понял правила игры, и начал играть по ним.

Старая миссис Паддифут, прабабка нынешней владелицы кофейни в Хогсмиде, была воплощением того, что называют сварливой старой ведьмой — по общему мнению всей деревни. Она обожала бродить по краю Запретного леса, собирая редкие магические травы под пологом древних деревьев, варила у себя на кухне густые, пахнущие полынью и дымом зелья, гадала по пеплу, картам и линиям ладони, а её проклятия отличались такой изощрённой силой, что даже опытные волшебники предпочитали с ней не связываться.

Жители Хогсмида относились к ней с осторожностью и старались держаться подальше, когда она, опираясь на узловатую трость, медленно шла по главной улице; и у них были основания для этого. Однажды Батильда Бэгшот, прославленный историк, позволила себе замечание, которое старая ведьма сочла высокомерным. С тех пор в течение трёх лет всякий раз, стоило Батильде начать серьёзный разговор или выступление, посреди её речи раздавался оглушительный крик петуха — точный, хриплый, с хлопаньем невидимых крыльев, так что чернила вздрагивали в чернильницах. Снять проклятие не смог никто, и деревня надолго усвоила простой урок: с миссис Паддифут лучше не спорить.

Поговаривали, что род Паддифутов испокон веков придерживался старых друидских традиций: что в их доме хранились каменные круги с вырезанными огамическими знаками, что в дни солнцестояния они приносили лесу дары и шептали заклинания не на латыни и не на староанглийском, а на языке, который звучал как ветер в кронах. Сама Эммелинда Паддифут ничего не подтверждала и ничего не отрицала. Если её спрашивали прямо, она лишь недобро улыбалась и неожиданно цитировала Экклезиаста: "Многие знания — многие печали".

Батильду Бэгшот она называла «девчонкой» — с тем снисходительным презрением, которое может позволить себе ведьма трёхсот лет от роду, глядя на ведьму младше её на полтора столетия. Но если к Батильде она относилась как к надоедливой выскочке, то был человек, которого она ненавидела по-настоящему, всей своей тёмной, как мшистый валун, душой.

Это был лесничий Хогвартса — Хагрид.

По её мнению, он «портил лес». Слишком громко ходил, слишком часто рубил, слишком легко вмешивался. Она презирала его привычку приручать то, что должно оставаться диким, кормить и выхаживать существ, которых лес отбраковывал. «Лес — не приют», — шипела она, когда слышала, что Хагрид снова тащит к себе очередное чудовище.

Несколько раз их дороги пересекались на опушке. Тогда воздух густел, словно перед грозой. Под ногами у Эммелинды мягко вспыхивали бледные руны, вырезанные невидимым ножом в самой земле, и мох на стволах темнел, впитывая её гнев. У Хагрида в ответ начиналась икота.

Однажды, когда он срубил старое дерево, она прошептала проклятие — тише шелеста листвы, — и в течение месяца каждый топор, к которому прикасался Хагрид, к утру покрывался рыжей коркой ржавчины, будто пролежал в болотной жиже десятки лет. Говорили, Дамблдору тогда не удалось с ней договориться, и ему пришлось провозиться почти неделю, расплетая тонкую вязь древней магии — той, что творили пикты задолго до основания Хогвартса.

Глубоко в чащу Эммелинда почти не ходила. Её тропы лежали ближе к кромке — там, где старые тисы сплетают ветви над влажной землёй, где растёт белёсый лунный мох и в сумерках слышно, как под корнями шепчутся источники. Она знала эти места столетиями и считала их своими. И поэтому акромантулов она увидела лишь недавно, когда их колония разрослась настолько, что одна из гигантских паучих вышла к участку, где Эммелинда обычно собирала травы.

Ведьма не вскрикнула и не отступила, она нарисовала в воздухе какой-то знак, и пауки испуганно убежали. Потом она провела тростью по влажной земле и прошептала древнюю формулу, которой друиды проверяли норы. В ответ корни под поверхностью земли отозвались глухим эхом, по стволам деревьев пробежали едва заметные стрелки, бледные, как иней, и она поняла, где расположено паучье гнездо.

Позже в деревне она задала несколько коротких вопросов и получила ответ, который и так уже знала. Это Хагрид много лет назад принёс эту пакость в лес.

Она вернулась к Лесу в ту же ночь, и говорила с самим Лесом — с его скрытой глубиной, с тем древним началом, которое новые волшебники по неразумению звали душой. Она стала в круг старых камней, почти утонувших в папоротнике, и медленно начертила в воздухе древние знаки пробуждения. Знаки вспыхнули бледным светом, и Стражи Леса отозвались. Их нельзя было увидеть непосвященным глазом — лишь воздух вдруг дрогнул, тени сместились, и сухая ветвь треснула без всякого ветра.

Но пауки почувствовали их сразу.

Огромные акромантулы внезапно заметались. Невидимая воля гнала их прочь — вглубь, к самому тёмному сердцу чащи, где зевала чёрная пещера, словно раскрытая пасть. Один за другим они сползались туда, повинуясь древнему зову. А когда последний из них исчез во мраке, Лес сомкнул пещеру. Корни переплелись под землёй, как сцепленные пальцы, камни сдвинулись, мох лёг ровно, и проход исчез.

Эммелинда подошла ближе.

Она не любила Адское пламя, которое пожирает всё без разбора. Вместо этого она нарисовала в воздухе Знак Огня, и из её ладони вырвалась тёмно-золотая искра. Искра эта гибко скользнула в толщу камня и осталась внутри, разгораясь. Через час с огромными пауками было навсегда покончено, а Эммелинда почувствовала, как воздух в лесу стал легче.

Следующим на очереди был Хагрид. Он должен был либо убраться отсюда, либо понять: лес — не пристанище для чудовищ. И ему ещё предстояло получить свое наказание.

Она долго решала, как его наказать. Убить было нельзя, это бы вызвало серьёзные неприятности с директором, который, хоть она и называла его чудаком и глупым мальчишкой, был грозным волшебником. Надо было как-то проклясть дракклова полуогра — но как? Многие проклятия на нём не держались: или соскальзывали, как вода с промасленной кожи, или рассеивались в первобытной силе его крови. Яды тоже были бесполезны: организм великанов переваривал почти все зелья.

Эммелинда, однако, не привыкла отступать.

Она заперлась в доме на несколько дней, зашторив окна и усилив порог защитными печатями. Со старых полок были сняты старинные фолианты в потемневших кожаных переплётах. Страницы их шуршали сухо, как листья, когда она перелистывала их, оставляя на полях едва заметные пометки.

Наконец она нашла то, что искала. Это было древнее заклятие, применявшееся в кланах великанов: его накладывали на великанш, чтобы сделать их более привлекательными для вождей.

— Прекрасно, — пробормотала она. — это подойдет! Мы только его чуточку изменим.

И Эммелинда Паддифут приступила к работе.

Она аккуратно переписала формулу на пергамент, вычеркнув несколько знаков, и стала вписывать вместо них другие, меняющие вектор воздействия. Работала она медленно и точно, и наконец, все знаки стояли на нужных местах, капля её крови легла в центр схемы, а серебряная игла прошлась по пергаменту, закрепляя контур. Вспыхнула и погасла черная свеча на столе.

Заклятие было готово.

Хагрид очень скоро понял, что что-то не так. Во-первых, пауки куда-то пропали, и он, как ни старался, не нашел ни одного.

— Арагог! Эй! — кричал он, зайдя подальше в лес, но ответа не было.

А во-вторых, изменился сам Лес. Тропа, которую он знал наизусть, вдруг пошла под уклон. Корни под ногами шевелились, смещаясь на ширину ладони — ровно настолько, чтобы нарушить привычный шаг. Земля осыпалась, открывая глубокие ямы, и на их дне мерцали тусклые руны старой магии. Он едва не провалился в одну из них, еле удержавшись за корень, который в его руках вдруг сделался живым и скользким.

Ветки хлестали его по лицу, вытягивались, переплетались, образуя на секунду знаки запрета, которые были намного старше самого Замка. А старый бук, под которым он проходил сотни раз, скрипнул, и Хагрид еле увернулся от тяжеленной сухой ветви.

Воздух стал густым, как перед грозой. Птицы не пели. Даже фестралы держались в стороне, прижав уши и глядя вглубь Леса.

Несколько раз он пытался идти быстрее, но пространство словно складывалось вокруг него. Прогалины менялись местами. Деревья смыкались, образуя новые коридоры. Он чувствовал себя нежеланным гостем, которого Лес водит и путает. Такого с ним никогда не было.

Когда наконец он подошёл к Хогвартсу, он почувствовал, как давление ослабевает. За спиной прошёл тихий, почти удовлетворённый гул — и воздух снова стал обычным. Невидимая граница сомкнулась за ним. Хагрид обернулся — и на самой кромке Леса, где росли старые дубы, на мгновение блеснуло изумрудное свечение — словно недобро глядящий глаз. Потом всё исчезло.

Не останавливаясь, он направился в замок, к директору.

Но в миг, когда Хагрид шагнул под своды главного входа, по камню прошла волна, и защитные чары Хогвартса вспыхнули по внутреннему контуру; в глубине коридоров зажглись и тут же погасли руны, факелы вздрогнули, и их пламя вытянулось вверх. А затем начался вой, который прокатился под сводами, отражаясь от лестниц, и становился всё громче. Замок чувствовал тролля!

Хагрид повернул голову — и в стекле витража увидел свое отражение. Серое лицо. Маленькие, глубоко посаженные глаза. Лоб, выступающий тяжёлой скалой. Грубые складки кожи. На нём нелепо висела куртка, трещавшая по швам.

Тролль.

* * *

Люциус, прибывший по тревоге, застал всех четырех деканов и директора с палочками наизготовку. Они дружно разглядывали тролля в одежде Хагрида.

— Тролль поймал Хагрида, — тихо произнёс кто-то — Сожрал. И надел его одежду.

Тролль тем временем беспомощно топтался и, казалось, пытался что-то объяснить, но каждый звук выходил, как рык.

— Что-то с этим троллем не так, — решил директор, и тролля быстро проверили на разные чары, но ничего не нашли.

Тролль вел себя спокойно, не нападал, и все, посовещавшись, решили пока посадить его в клетку для особо опасных существ, а там пусть его в какой-нибудь заповедник заберут.

— И откуда он только взялся? — недоумевали все.

Старинные механизмы пришли в движение: в боковой галерее отъехала каменная панель, открывая проход в нижние уровни, по полу скользнули цепи с вплетёнными рунами подавления силы, а доспехи синхронно сомкнули строй, направляя тролля к открывшемуся коридору. Тот не сопротивлялся. Он пытался произнести:

— Проф… Дир…

Но звук распадался на бессмысленное мычание.

Наконец за троллем опустилась решётка — чёрное гоблинское железо с вкраплениями лунного серебра — а внутри клетки вспыхнул купол подавления магической активности, рассчитанный на грубую силу и всплески ярости.

Но тролль явно не собирался грызть или ломать решетку. Вместо этого он подошёл к стене и неловко, с усилием, начал царапать когтем по камню. Камень скрипел, осыпаясь пылью.

Он нацарапал: 'H A G R I D'. Потом — 'A L B U S', потом — имена всех деканов и Малфоя. А потом — слово 'ПОМОГИТЕ'.

* * *

В подземелье было тихо, лишь факелы шептали огнём в железных скобах. Дамблдор стоял перед решёткой, сложив руки за спиной. Рядом с ним стоял Малфой.

После часа стараний директор выяснил, что на лесничем плотным узором лежали очень древние чары— их нити уходили прочь, за каменные стены, за школьный двор, за тёмную кромку Леса.

— Это лесные чары. Держу пари, работа местной ведьмы, старой Эммелинды Паддифут.

— Вы сможете их снять? — вежливо спросил Люциус.

— Смогу, — ответил директор. — Но расплетать придётся долго и осторожно. Заклятие держится за саму землю. Самый простой путь — попросить саму Эммелинду убрать его. Если она откажется, я сниму чары, но это неделя работы, а то и дольше. Но со мной она не захочет говорить, только назовет глупым мальчишкой, как в прошлый раз. Спасибо, хоть метлой тогда не стукнула! Вот если бы к ней пришел кто-то по-настоящему представительный...

И директор посмотрел на Люциуса.

Люциус, который уже понял, к чему клонит директор, усмехнулся.

— Хорошо. Я зайду к вашей ведьме.

* * *

Вечер в Хогсмиде был сырой и туманный. Над крышами стелился дым, а окна кофейни миссис Паддифут светились тёплым янтарём.

Колокольчик над дверью звякнул.

На пороге стоял Люциус Малфой — безукоризненный, будто сошедший со старинной гравюры. Плащ его был застёгнут аккуратно, перчатки сняты, трость оставлена у входа — знак уважения к дому.

Старая ведьма у камина подняла глаза.

— Ну надо же, — протянула она. — Лорд Малфой! Входите.

Люциус слегка склонил голову.

— Для меня честь быть принятым той, кто говорит с Лесом на древнем языке, мадам Паддифут.

Она фыркнула, но в глазах её мелькнуло довольство.

— Обычно ко мне приходят с воплями да угрозами. А тут — вежливость.

— Вежливость редко бывает лишней, — спокойно ответил он.

Она окинула его взглядом с головы до ног.

— Вот каким должен быть волшебник, — пробормотала она про себя. — А не сутулым книжником и не бородатым чудаком в яркой мантии.

Вслух она сказала:

— Садитесь, господин Малфой. Посмотрим, что привело вас в мой скромный дом.

Он сел напротив, спина прямая, движения точные.

— В Хогвартсе случилось недоразумение, — начал он. — В подземелье замка содержится тролль. Его поместили в клетку, решив, что он растерзал лесничего и надел его одежду.

— И что? — прищурилась ведьма.

— Тролль нацарапал на стене имя. Hagrid. Похоже, это и есть наш лесничий.

Старая ведьма молчала.

— Магия вокруг него необычна, — продолжил Люциус. — Похожа на лесную. Я подумал, возможно, у вас найдётся для него мудрый совет.

Она не ответила сразу. Лишь внимательно всматривалась в него. Вдруг её взгляд скользнул по его мантии.

— А это что у вас, молодой человек?

— Прошу прощения?

— На мантии, — она постучала тростью по полу. — Знак.

Люциус чуть опустил глаза. В вышивке серебряной нитью, едва заметной для непосвящённых, скрывался старый защитный символ его Рода, знак их Хранительницы— составленный из древних британских узоров.

— Старый оберег моего Рода, — сказал он спокойно.

Старая ведьма кивнула.

— Да... Вижу, магия у вас родственная земле.

Она помолчала.

— Лес сам решает, кем быть тому, кто его тревожит, — сказала она наконец. — Иногда он просто такого прогоняет. А иногда — меняет облик.

— Значит, это воля Леса? — спокойно уточнил Люциус.

— А чья же ещё? — пожала плечами она, но в глазах её мелькнула искра. — Я старуха. Я лишь собираю травы да варю отвары. Полуогр слишком долго таскал в чащу пакость, а лес терпел-терпел это, а потом перестал.

Она наклонилась ближе.

— Но если тролль уже сидит в клетке и понял, что значит быть не к месту… Лес может смягчиться.

Люциус склонил голову.

— И что для этого требуется?

Она долго смотрела на него, будто взвешивая, и вдруг улыбнулась ему, молодо, почти кокетливо.

— Ох, лорд Малфой, в старину я бы попросила у вас то, о чём вы сами в своём доме не ведаете.

Он не шелохнулся.

— Да не стану. Вы пришли ко мне с уважением. И не стали грозить. Мне это по нраву.

Она постучала тростью по полу.

— Всё. Сняла я чары. Но передайте вашему лесничему: если он снова принесёт в чащу какую гадость — станет троллем вновь. И тогда уже не на одну ночь.

— Спасибо, мадам Паддифут, я передам, — ответил Люциус ровно.

Она поднялась.

— А вы, господин Малфой… — её голос стал мягче. — Берегите свой дом. И спросите жену. Она знает больше, чем вы думаете.

Он чуть склонил голову.

— Благодарю вас.

Когда он вышел, колокольчик снова звякнул. Старая ведьма посмотрела ему вслед и пробормотала:

— Вот каким должен быть волшебник, а не то, что эти, нынешние.

И она послала ему вслед старинные чары удачи — ему и его семье. А где-то в глубине Леса тихо прошелестели листья, словно соглашаясь с её словами.

Сириус виделся с крестником раз в неделю, и однажды по просьбе Гарри принёс ему книги о древних Родах. Первая — тяжёлый том о двадцати восьми древних Родах Британии. Тёмный переплёт, плотные страницы, гербы, родовые древа, краткие заметки о магических специализациях. Вторая — тоньше, но старше. О родах, ведущих начало от братьев Певерелл: Поттерах и о Гонтах. О том, как одна ветвь пошла путём ремесла, а другая — путём замыкания и искажения.

Сириус ожидал максимум вежливого интереса, но Гарри буквально вцепился в книги. Он читал медленно, вдумчиво, отслеживал родословные, возвращался к примечаниям на полях, сравнивал описания традиций. Сириус наблюдал за этим с лёгким изумлением. Ему самому в одиннадцать лет подобные вещи казались скучными. Родовые хроники, магические специализации — всё это было для зануд, его интересовали скорость, дуэли, бунт.

А Гарри привлекали истории о Поттерах, многие из которых были известны как мастера артефактов и искусные зельевары. Он читал об отце-основателе Рода Поттер — Линфреде Стичкомбском, жившем в XII веке, ещё до Статута, в маггловской деревушке. Соседи-магглы считали его безобидным стариканом, постоянно возившимся в саду, и прозвали «Potterer» — «Копуша». Со временем это прозвище преобразовалось в фамилию «Поттер». Линфред был искусным зельеваром и создал основы зелий, используемых по сей день, например Костероста и Бодроперцового. Старший сын Линфреда, Хардвин, предок Гарри, женился на Иоланте Певерелл. Позже другой зельевар их рода, Флимонт, вчетверо увеличил счёт Поттеров в Гринготтсе, создав снадобье «Простоблеск».

Дед Гарри был известным артефактором, а отец вместе с Сириусом в тринадцать лет создал карту Хогвартса. Гарри в подробностях расспросил Сириуса об этой карте, и через несколько дней уже сидел в библиотеке Рейвенкло, в дальнем секторе, где хранились трактаты по пространственным сигнальным чарам, на которых был основан принцип действия карты Мародеров. Он также читал популярные книги о свойствах магических сплавов, и о сочетании зельеварения с артефакторикой.

Сириус наблюдал за этим со странным чувством. Он подсознательно ожидал от Гарри скорости и смелости, а получил сосредоточенность. Гарри, последний Поттер, сам того не осознавая, возвращался к тому, с чего когда-то начинался его род — к мастерству, думал Сириус. Неудивительно, что он оказался на факультете Воронов.

* * *

Когда Сириус вручил Гарри новенькую метлу — лёгкую, быструю, с идеальным балансом, — Гарри улыбнулся и поблагодарил. Искренне, но без восторга. Сириус решил уточнить:

— Тебе… не нравится?

— Нравится, — спокойно ответил Гарри. — Летать на метле — здорово. Но лучше всего — на гиппогрифе.

Сириус моргнул.

— На ком?

Гарри рассказал, как у границы школьной территории и Леса встретил молодого чёрного гиппогрифа. Не взрослого боевого самца, а ещё подростка — длинноногого, с почти угольно-чёрными перьями и внимательными глазами.

— Его зовут Рэйвен, — добавил Гарри.

— Ты его… как именно встретил?

— Я поклонился и передал ментальный образ приветствия и тепла. И подождал. Как учил Северус.

Гарри объяснил, что Северус научил его устанавливать контакт с любыми животными, особенно магическими: нужно передать им ментальный образ приветствия и доброжелательности, а затем позволить им самим решить, как себя вести. Это сработало и с молодым гиппогрифом. Сначала Гарри просто кланялся ему и стоял спокойно, не пытаясь приблизиться, а гиппогриф появлялся всё чаще: сперва наблюдал, затем стал кланяться в ответ, наконец позволил коснуться клюва. Потом — взлететь.

— Он умный, — сказал Гарри. — Он чувствует ветер лучше, чем я.

Сириус слушал с нарастающей тревогой. Метла — предсказуемый инструмент, а гиппогриф — полудикое существо!

Он тут же связался со Снейпом, попросил о срочной встрече, и они встретились в Хогсмиде, у Розмерты. Северус налил огневиски, и Сириус резко спросил:

— Гарри сказал, ты позволил ему летать на гиппогрифе?

Северус отпил.

— Я познакомился с Рэйвеном, потом поговорил с Кеттлберном, и он тоже его осмотрел. Рэйвен — молодой самец, не агрессивный. Он неделю присматривался к Гарри — и выбрал его. Кеттлберн говорит, такие привязываются на всю жизнь.

— Летать на нём всё равно опасно.

— Любой полёт опасен, на метле тоже. Главное — минимизировать риск. Они учились летать вместе под руководством Кеттлберна. Первую неделю летали совсем низко, потом — у верхушек деревьев, и только потом стали летать выше. И ещё: у Гарри в кармане метла с чарами уменьшения, он может развернуть её мгновенно, если гиппогриф все же сбросит его на высоте. А если высота будет небольшой, он применит чары замедления падения — он их отработал до автоматизма.

Сириус выдохнул.

— Метлы всё же привычнее.

— Метла — инструмент, а гиппогриф — как боевой конь — это друг. И он выбрал Гарри.

Сириус молчал. Он выбрал крестнику лучшую метлу, а тот любит летать на существе, которое выбрало его само. В этом было что-то одновременно тревожное и… правильное.

* * *

После этого разговора они не разошлись сразу. Оба понимали одно и то же, хотя не произносили вслух. Каждый из них мог научить Гарри чему-то чрезмерно рискованному. Каждый был уверен в том, что он-то будет осторожен, и подозревал, что другой может недооценить опасность. Единственным разумным выходом было координировать действия.

— Давай связываться раз в неделю, — коротко предложил Сириус. — Без мальчика. Обсуждаем, чему его учим и что планируем.

Снейп кивнул.

— И никаких сюрпризов.

Они обменялись короткими взглядами, и оба подумали, что общество друг друга не раздражает их так, как ожидалось.

Сириус заказал ещё по стакану.

— Знаешь, — сказал он с лёгкой усмешкой, — я раньше думал, что мы с тобой однажды прибьём друг друга.

— Мы и сейчас можем, — ответил Снейп, и уголок его губ едва заметно дрогнул.

Перед уходом Сириус достал из внутреннего кармана плоский серебряный предмет. Небольшое зеркало в тонкой рамке с выгравированными рунами.

— Парное, — пояснил он. — Настроено на меня. Если что-то срочное — вызывай.

Снейп внимательно осмотрел артефакт.

— Двусторонняя связь?

— Немедленная. Я не хочу узнавать о проблемах постфактум.

Снейп убрал зеркало в карман мантии.

— И я.

Они разошлись без рукопожатий, но с негласным соглашением. Оба чувствовали: постепенно они становились союзниками.

Когда Люциус вернулся домой после беседы со старой миссис Паддифут, Малфой-мэнор сиял тихим, ровным светом, тем внутренним сиянием, каким горят древние дома, когда в их стены входит новая жизнь.

Нарцисса встретила его на пороге и сказала с мягкой радостью:

— Хранительница Рода благословила меня. У нас будет сын.

Люциус взял её руку, коснулся губами пальцев, и в его взгляде отразилось редкое для него чувство — любовь, смешанная с благодарностью. Слова были бы излишни.

В ту же ночь, как полагалось Главе Дома, когда его супруга сообщала ему о беременности, он спустился в подземный ритуальный зал, чтобы провести ночь на алтаре.

Алтарь Малфоев покоился в центре — белый, с прожилками золота, покрытый тончайшей резьбой, а вокруг него едва заметно текли нити старой магии. Люциус положил ладони в выемки камня и лёг. Сон опустился на него мягко, как шёлковый покров.

* * *

Во сне он увидел отца.

Абраксас Малфой стоял в своём кабинете, в тяжёлом полумраке. Напротив него — молодой Том Риддл — обаятельный, почти безупречный, с ясными глазами.

В руках у Риддла был крошечный хрустальный флакон. Люциус во сне понял: зелье. Oно подавляло логику и обостряло ощущение угрозы. А еще Люциус заметил едва ощутимое касание разума, которое мягко подталкивало отца к решению. Абраксас колебался, но потом кивнул — и Метка была принята.

Картина сменилась. Юный Люциус стоял перед тем же человеком. Он не знал о зелье и вмешательстве в разум. Он искренне верил, что его решение принадлежит ему. И вот Тёмная Метка коснулась его руки — и между ним и Риддлом протянулась тонкая, почти невидимая нить. Риддл получил доступ к потокам его магии и к его силе. Во сне Люциус ощутил эту связь, как паутину на лице.

Он резко вдохнул. Тьма расступилась, и он проснулся на Алтаре.

Перед ним стояла Хранительница — волосы золотистые, как солнечная вода, а глаза светлые, как утренний туман над озером.

— Почему ты рассказала мне об этом только сейчас, Мать Рода? Почему ты не открыла мне этого раньше? — спросил он.

— Потому что тогда ты бы стал мстить — я не хотела этого. Мне нужно было равновесие и усиление Дома. А твоя месть, как ты видишь, уже свершилась.

В воздухе возникли Дневник и Диадема — и рассыпались пеплом.

— Малфои не воюют прямолинейно, в лоб. Наша сила — в удаче, гибкости и балансе. И ты, Люциус, справился. Ты несколько раз сделал правильный выбор.

Она подняла руку, и перед ним развернулась бело-золотая нить, символизирующая их Род.

— Ты выбрал жену из сильного Дома, и она принесла с собой преданность наследнику и силу своего Рода. Наследник получил кровь Блэков, их стойкость и умение выживать. А недавно еще и часть силы того, кто напал на наш Род.

Чёрная спираль переплелась с бело-золотой, усиливая узор.

— Ты правильно выбрал крестного для Драко. Он помог тебе сохранить наследника, а потом и снять Метку. В результате ты стал Защитником Хогвартса — и этим возвысил Дом.

В воздухе соткался образ Замка, и от него к Малфой-мэнору протянулась ровная серебряная нить.

— А теперь ты даже получил благословение Леса.

В сознании Люциуса возник образ старой ведьмы у камина с живыми, внимательными глазами. Эммелинда Паддифут. Её губы шептали древние слова, и старинные чары удачи ложились на его путь. Лес шелестел согласием.

— Теперь Дом Малфоев победил враждебные силы, Люциус, — сказала Хранительница. — Ты восстановил равновесие.

Она коснулась его лба.

— Ты истинный Лорд Малфой.

И он вновь заснул под ее колыбельную, где кельтские мелодии чередовались с суровыми напевами норманнских воинов.

* * *

Когда Люциус открыл глаза, мрамор уже не светился.

Но он ясно чувствовал: Дом стоял устойчиво — как корабль после шторма, вновь поймавший верный курс.

Беллатрикс не хотела замуж — по крайней мере, не сейчас, не в то время, когда её магия только начинала вновь выравниваться, а Дом Блэк медленно, с достоинством большого хищника, поднимал голову из тени.

Брак — это не белое платье и не кольца, а договор, прошитый рунами. Это чужие фамильные интересы, чужой алтарь, чужой Хранитель, чьи холодные глаза будут смотреть на твоего ребёнка и считать его не Блэком, а «приобретением Дома».

Она не собиралась становиться чьей-то женой ради укрепления чужого рода.

Память о Родольфусе всплыла сама собой — правильный, воспитанный, удобный. Он не был плох, но он был прежде всего инструментом Дома Лестрейнджей. И она не желала второй раз оказаться в роли жены такого человека. Нет. Второй раз — нет.

Но долг перед Домом Блэк оставался, и он не был пустым словом. Грим помнил каждую клятву, и алтарь не терпел уклонений. Она должна была родить Блэкам двоих детей, чтобы кровь Рода не истончилась.

И если отбросить все долги, она сама хотела ребёнка. Тогда, в банке, хоркрукс в Чаше на мгновение коснулся того, что было глубоко под ее бронёй. Она хотела ребёнка. Не от Риддла как такового, а от очень сильного мага, чтобы от сочетания крови Блэков и дара этого мага вспыхнуло по-настоящему мощное пламя.

* * *

Беллатрикс не была сентиментальна, и подошла к задаче аналитически. Она сидела у камина на Гриммо, пламя отражалось в чёрном мраморе, как в глубокой воде, а перед ней лежали бумаги, родовые записи, старые альбомы с портретами, и заметки, сделанные ее рукой.

Кого выбрать?

Главу какого-то сильного Дома? Почти все древние рода Британии держались на старцах, чьи годы перевалили за три столетия, и чьи пальцы редко покидали выемки родовых алтарей. Их магия была глубокой, густой, как заколдованная вода в подземном резервуаре, но она почти не текла. Они жили внутри своих камней и своих традиций, и любой из них, узнав о возможном наследнике, попытался бы юридически и магически перетянуть ребёнка под свой алтарь. Начались бы споры, клятвы, притязания, древние формулы опеки и судебные слушания в Визенгамоте.

Втягивать Дом Блэк в подобную борьбу не имело смысла, тем более что ни один из этих магов не был настолько силён, чтобы оправдать подобные осложнения.

Невыразимцы? Сильные, да, но нестабильные. Слишком много странностей, слишком много пустоты в их взгляде. Она вспомнила Руквуда и ещё нескольких знакомых из Отдела Тайн, и её передёрнуло от воспоминания о неустойчивости их аур.

Авроры? Это исполнители приказов, хороши в погоне, но не в создании наследия.

Министерские чиновники? Они так увлечены политикой именно потому, что им не хватает собственной силы, и они компенсируют её интригами.

Многие по-настоящему сильные маги сидели в Азкабане — Долохов с его тяжёлой, почти звериной мощью, или великолепный менталист Мальсибер. Но маг, прошедший Азкабан, несёт на себе следы дементоров, и это не то, что она хотела передать ребёнку.

Она перебирала имена, как перебирают драгоценности в шкатулке, поворачивая каждую на свет и оценивая чистоту камней, и наконец остановилась на одном имени.

Альбус Дамблдор.

Она усмехнулась, и пламя в камине словно откликнулось искрами.

Самый сильный из ныне живущих магов Британии, и при этом в нём не было той внутренней трещины, того беспокойства, а потом и откровенного безумия, которое разъедало Риддла. Риддл был блестящ, но его сила шла рывками, как пламя на ветру. Магия Дамблдора ощущалась иначе — ровно, как течение широкой реки, которая не шумит, но способна точить камень веками.

Мысль о том, как Риддл взвился бы, узнав о её выборе, заставила её тихо рассмеяться. Если у него ещё остался хоть один хоркрукс, он перевернется от ярости. Она ведь могла тогда попытаться вернуть его из Чаши. Могла. Но он не стоил таких усилий.

Да, Дамблдор, безусловно, сильнее и устойчивее Риддла. И никаких якорей.

Ему всего сто двадцать лет. Для мага его уровня это не старость, а зрелость, середина пути, когда сила уже выстроена, но ещё не исчерпана.

Белла провела исследование. Старые портреты, хроники, выцветшие фотографии, хранящиеся в частных архивах. До того как он стал директором, он выглядел иначе — ни длинной белой бороды, ни пышных мантий, ни образа добродушного старца. Всё это появилось позже, вместе с директорским креслом.

Маска. Удобная для управления школой и для усыпления бдительности врагов.

Она оценила ход, как оценивают красивую шахматную комбинацию.

То, что он никогда не был женат, её не смутило. Женятся сразу после школы в основном Главы Домов и наследники, потому что алтарь не терпит пустоты и требует продолжения крови. Там не дают времени на раздумья, союзы заключаются быстро и стратегически.

Остальные живут иначе.

Долохов не был женат. Рабастан Лестрейндж — тоже. Мальсибер, Эйвери, Макнейр — никто из них не спешил создавать династии. Снейп — тем более. Риддл, кстати, тоже. Хотя монахами, судя по тому, что ей рассказывал Родольфус, они не были. Просто у них не было Дома, о котором нужно заботиться, и не было алтаря, требующего наследника.

Дамблдор находился в той же категории. У него не было родового камня и Хранителя, ожидающего продолжения рода.

Тем не менее, она проверила и то, о чём обычно не говорят вслух: в магическом обществе ходили довольно неприличные слухи о его юности, о Геллерте Гриндевальде и их «особой привязанности друг к другу».

Белла вызвала поверенного Дома Блэк в маленький кабинет рядом с алтарным залом, где Камень под полом глушил любую попытку подслушивания, и заявила:

— Мне нужна полная проверка Альбуса Дамблдора. Личные связи за всю жизнь, включая интимные.

Поверенный не задал лишних вопросов, потому что Дом Блэк был готов платить за точность, и платить дорого. Отчёт был готов через месяц. Вывод оказался однозначным: Дамблдор не избегал женщин, он избегал обязательств.

В двадцать пять лет у него была связь с ведьмой из старого, но не слишком влиятельного рода, и она хотела брака, хотела закрепить союз и вписать его имя в свои родовые книги. Он сказал, что недостоин её, и уехал во Францию — учиться.

После этого он стал осторожнее. Самым простым решением стали маггловские женщины — краткие связи во Франции, в Италии, во время научных конференций или дипломатических визитов. Женщины вне магического мира не тянули за собой политических последствий, родовых претензий и контрактов.

Он не был жесток с ними и не стирал им память. Он всегда оставлял после себя что-то полезное: помощь в деле, финансовую поддержку, защитное заклинание для дома, дорогой подарок, который можно было продать. Но обязательств — никаких.

После дуэли с Гриндевальдом его имя стало символом, и всё изменилось. Ведьмы и даже Главы некоторых Домов начали смотреть на него не как на талантливого, но бедного учителя, а как на потенциального супруга. И тогда он сделал изящный ход. Слух о «особой связи» с Геллертом не возник сам по себе. Он был аккуратно подпитан им самим, без прямых заявлений, только полутонами, намеками, оставленными без опровержения, и паузами там, где можно было бы легко развеять сомнения. Этого оказалось достаточно. Многие ведьмы отступили, Главы Домов потеряли интерес.

А Геллерт Гриндевальд, когда слухи дошли до него, был глубоко задет самим фактом использования его имени в таком ключе и клялся, что отомстит, но так и не смог.

Беллатрикс сделала вывод: Дамблдор не искал семьи. Он искал свободы — и разнообразия, но строго под контролем. И это её устраивало — потому что если он не хочет алтаря и клятв, он не станет претендовать на ребёнка. А Дом Блэк получит то, что ему нужно.

И тогда, в тёплом свете камина, когда пламя тихо что-то шептало древним стенам, игра началась.

Белла связалась с Дамблдором без спешки. Повод был безупречен: её Метка не исчезла полностью. После гибели двух якорей — о прочих она не знала — Метка побледнела, истончилась, словно выгоревший шрам, но временами по коже всё ещё проходила едва ощутимая пульсация, как далёкое эхо разрушенного заклинания.

Она написала ему короткое письмо с просьбой оценить, возможно ли устранить остаточную связь окончательно.

Ответ пришёл почти сразу. Дамблдора это искренне заинтересовало. Он так и не сумел по-настоящему понять, что именно представляла собой Метка и каким образом Снейп с Малфоем ухитрились от неё избавиться. Тёмная магия, пережившая уничтожение якорей создателя, была редчайшим феноменом, а возможность изучить её — серьёзной удачей для исследователя.

Их первая встреча состоялась в его кабинете. В воздухе стоял запах тёплой древесины, старых книжных переплётов и лёгкого дымка от камина. Красавец Феникс на насесте перебирал перья, золотистый свет ламп ложился на пол мягкими кругами.

Беллатрикс держалась спокойно и сдержанно, почти почтительно. Она говорила о Метке, о том, как она чувствовалась и как тянула из нее магию, о том, как изменилась её магия после гибели двух якорей и как выровнялась её аура. Но только маг его силы и опыта сумеет увидеть, разрушена ли Метка окончательно или лишь затаилась, притворившись угасшей. Сказано это было вскользь — и тем вернее достигло цели. В нём отозвалась гордость исследователя.

Он коснулся её предплечья палочкой. Слои чар Метки раскрылись, как чёрные лепестки жутковатого цветка. В воздухе возникли очертания тонких тёмных волокон, едва заметных, как паутина в утреннем свете. Дамблдор сосредоточился. Белла наблюдала.

Он на миг подцепил одно из чёрных волокон и попытался вытянуть его. Она невольно напряглась. Он тут же это почувствовал и смягчил прикосновение. А затем сильный импульс магии обжёг её руку — коротко, чисто — и волокно вспыхнуло и сгорело, рассыпавшись тёмной пылью.

Он улыбнулся. Голубые глаза сверкнули.

— Похоже, я понял принцип работы, — прошептал он.

Она позволила тишине задержаться дольше обычного. В её голосе появился мягкий, задумчивый оттенок.

— Любопытно, — произнесла она словно самой себе, — как по-разному проявляется сила. Немногие смогли бы так аккуратно ударить точно в цель, как вы сейчас.

Он был невольно польщён. Это было наблюдение, высказанное с точностью профессионала. Он подумал, что Белла, скорее всего, училась у своего отца, Сигнуса Блэка, который очень неплохо разбирался в подобных нюансах.

— Благодарю, мисс Блэк, — произнёс он мягко, — и заметил, что голос его прозвучал чуть ниже, чем когда он говорил в своей привычной директорской манере.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Должен признаться, — добавил он тише, уже директорским голосом, — слышать подобные выводы из ваших уст неожиданно приятно. Вы всегда отличались острым умом, хотя иногда и предпочитали демонстрировать иные его грани.

— В юности многие делают глупости, — ответила она, опустив взгляд. — Сила неординарного мага поневоле притягивает и завораживает. А опыта, который подскажет, что перед тобой не по-настоящему выдающийся чародей, а всего лишь позёр, желающий доказать что-то всему миру, ещё нет. А потом остаётся мерзкое клеймо…

Она взглянула на него. По её щеке медленно катилась слеза.

— Простите, — смутился он. Ему захотелось её успокоить, коснуться её руки, но это показалось неуместным.

Он вновь склонился к Метке, медленно, слой за слоем разбирая её структуру. Под его палочкой на мгновение проступали тончайшие схемы заклинаний — перекрещенные, переплетённые, теперь уже ослабленные, но всё ещё упрямо державшие форму.

Беллатрикс сидела в кресле и наблюдала за ним.

Нет, его магия не была магией старика. В ней ощущались сила, выверенная точность и твёрдая уверенность мастера, привыкшего работать с самыми сложными конструкциями.

Её отец был лет на восемьдесят старше директора, но выглядел куда моложе. Сигнус Блэк не был наследником Рода и потому не нёс на себе тяжести алтаря. Он женился поздно — лишь тогда, когда решил, что ему нужен сын, которому можно передать накопленные знания в тёмной магии и некромантии. И всё же, при всём его мастерстве и глубине познаний, отец никогда не был по-настоящему сильным магом. Умным — да. Искусным — безусловно. Но той мощи, которую она ощущала сейчас в каждом движении палочки Дамблдора, в нём не было.

На её правой руке едва заметно мерцало кольцо из хранилищ Блэков — старый родовой артефакт из тёмного, почти матового золота. В глубине оправы, если знать, как смотреть и на что обращать внимание, проступали крошечные, почти невидимые руны развеивания морока. Это кольцо, надетое на руку Блэка, позволяло на краткий, но ослепительно ясный миг увидеть истинную форму вещей — даже сквозь самые тонкие и искусные чары личины. И когда Дамблдор полностью сосредоточился на очередном чёрном волокне, она едва заметным движением активировала кольцо — всего на долю секунды — и взглянула на него.

Образ мягкого, рассеянного старца исчез.

Перед ней стоял высокий, мощный маг с серебристыми, но густыми волосами, прямой спиной и яркими голубыми глазами — не юноша, но и не старик. Никакой бороды у него не было. Губы — твердые, взгляд — властный. Морщины на лице разгладились, само лицо стало у́же, черты — резче и жестче. Твёрдая линия плеч. Собранность и концентрация хищника.

Она опустила руку. Подумать только — даже бороды нет! Интересно, почему ему вообще взбрело в голову добавить к образу бороду?

— Что это было? — спокойно спросил он, не поднимая глаз. Волокно под его палочкой замерло, будто тоже почуяло движение.

Он заметил — надо же. Насколько ей было известно, никто и никогда не улавливал даже малейшего действия этого кольца.

Беллатрикс чуть улыбнулась.

— Кольцо Блэков. Позволяет видеть сквозь иллюзии.

Она произнесла это буднично, словно речь шла о перчатках или плаще.

— После некоторых событий я стала немного… подозрительной, и у меня бывают приступы страха. Когда я шла сюда, мне нужно было убедиться, что передо мной именно вы, а не проклятый Риддл, решивший вернуться и усилить свою Метку. Но у вас здесь так спокойно, я отвлеклась на нашу беседу и только сейчас вспомнила о кольце.

Феникс тихо щёлкнул клювом. В комнате на мгновение стало особенно тихо.

Дамблдор поднял взгляд. В его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение или уважение.

— Что ж, разумная мера предосторожности, — мягко сказал он.

Волокон в Метке оставалось еще много, и она пришла к директору опять. Она извинилась за свою подозрительность, рассказала о приступах паники по ночам, и снова, теперь уже откровенно, проверила кольцом, что он не Риддл — а на самом деле напомнила себе, как он выглядит.

Он занялся волокнами, но невольно заметил, что в том, как она на него смотрела, не было привычного ему ученического почтения, а было ровное внимание, которое обычно позволяли себе только равные.

После того, как он сжег еще несколько волокон, она сказала:

— Теперь понятно, почему многие предпочитают видеть бороду и яркую мантию, потому что с бородатым стариком проще разговаривать, чем с вами настоящим.

Он чуть приподнял бровь, словно хотел ответить шуткой, но не сразу нашёл её, потому что в этой фразе не было прямой лести и в то же время была точность, которая ложится на самолюбие мягко, как шёлк.

— Ваша наблюдательность сегодня слишком хороша, мисс Блэк, — произнёс он, стараясь держать привычный тон, но в голосе уже не было директорской дистанции, и он это понял сам.

Белла как будто не заметила перемены, она взглянула на тонкие тёмные волокна, которые всё ещё дрожали над её предплечьем, и ровно произнесла:

— Когда вы так смотрите, невольно думаешь, что вас занимает не только Метка.

И она сразу же отступила, на её лице появилось выражение спокойной невинности, будто фраза была лишь о ее магии.

Дамблдор, который привык ловить намерения учеников, интриги чиновников и ложь врагов, вдруг поймал себя на том, что не уверен, была ли это игра, или оговорка, или ровно то, что прозвучало, и эта маленькая неуверенность разожгла в нём интерес гораздо сильнее, чем любой прямой намёк.

— А что бы вы предпочли, чтобы меня занимало? — спросил он мягко, и сам почувствовал, как вопрос прозвучал чуть более игриво, чем он намеревался сказать.

Белла чуть наклонила голову и ответила спокойно:

— Я предпочитаю, чтобы люди занимались тем, в чём они хороши.

И снова, ее выражение лица подразумевало, что это было сказано о его работе, а не о нём самом.

Она подошла к столу, где стояла вазочка с лимонными дольками и взяла одну из них, не спросив.

— Очень вкусно, — сказала она, глядя на него поверх ресниц, и эта фраза могла относиться к конфетам, а могла и не к конфетам.

Он усмехнулся, но смех его вышел коротким. Он всё ещё не был вполне уверен, куда именно она ведёт этот разговор, но ему хотелось идти следом за ней и выяснить это.

Белла, почувствовав, что он двинулся в нужном направлении, тут же сделала шаг в сторону, как делают в дуэли, когда противника заманивают и одновременно не дают приблизиться слишком быстро.

— Ну что же, мы оба отдохнули, пора вернуться к Метке, — сказала она ровно и спокойно, словно только теперь вспомнила цель визита, и протянула ему руку, подставляя предплечье в свет купола.

Дамблдор снова коснулся ее руки палочкой. Белла смотрела на его работу так внимательно, что это внимание стало почти физическим, и он ощущал его не глазами, а кожей.

Когда он сжег еще пять волокон и поднял взгляд, она стояла чуть ближе, чем раньше, и её пальцы почти касались его ладони, как будто только воля удерживала ее от прикосновения.

— Вы умеете держать силу так, что она не давит, — сказала она, и в голосе было что-то очень личное, но прежде чем он успел ответить, она добавила серьезным, задумчивым тоном: — Это редкое качество, очень удобное во многих областях.

Дамблдор хотел уточнить, что именно она имеет в виду, хотел поймать эту фразу и удержать, но Беллатрикс уже ускользнула в другую.

— Впрочем, — произнесла она, — вы ведь прекрасно знаете, какое впечатление производите, когда отпускаете свою силу на волю и перестаёте играть в директора.

Он замолчал, потому что это было слишком близко к правде.

Белла посмотрела на него и улыбнулась, чуть приблизилась, и на этот раз её пальцы действительно коснулись его руки. Дамблдор поймал её запястье — мягко, как останавливают птицу, которая вот-вот улетит, и произнёс тихо:

— Вы делаете это нарочно.

Беллатрикс подняла на него глаза.

— Конечно.

И тут же снова стала спокойной, как вода в озере.

— Вы же не обиделись? — добавила она почти лениво, и в этой лености была уверенность, что он не обиделся, потому что ему слишком интересно.

Дамблдор не отпустил её запястье сразу, он удерживал ее ещё мгновение, словно проверяя, останется ли она, если её не отпускать. И она не отступила, не вырвалась и не сделала вид, будто возмущена; она просто стояла — слишком близко.

А потом наклонилась еще ближе, так, что её дыхание коснулось его пальцев, и прошептала:

— Я хочу знать, можете ли вы снять Метку полностью. И если можете, то насколько... решительно?

И Белла медленно улыбнулась, глядя на его губы. Он не удержался. Их пальцы соприкоснулись, сначала будто случайно, а потом уже осознанно. В воздухе прошла тонкая вибрация, как при соприкосновении двух сильных контуров. Магия отозвалась мягким резонансом. Дальше всё произошло без лишних слов.

* * *

Они встречались ещё несколько раз — он, конечно, каждый раз снимал личину.

Когда Белла поняла, что беременна, она прекратила встречи и написала короткое письмо — сдержанное, без объяснений. Дамблдор ответил осторожным письмом, пытаясь понять, что произошло. В ответ пришла вежливая, но очень краткая записка. Он написал ещё раз — с тем же результатом.

Дамблдор удивился: он не привык к тому, чтобы от него отказывались вот так просто, без причины.

Он поймал себя на том, что скучает. Но он был отличным менталистом, и решил переключиться на работу — исследования, политику, школу.

Он всерьез занялся Орденом Мерлина для Минервы — раз ей нужен Орден, будет ей Орден, пусть порадуется. Первой степени будет трудно добиться, а вот Второй, скорей всего, получится.

* * *

Беллатрикс явилась к Сириусу поздним вечером, и попросила вместе с ней зайти к Алтарю.

— Я беременна, — сказала она спокойно. — И это будет очень сильный ребёнок для Дома Блэк.

Сириус смотрел на неё долго.

— А кто отец? — спросил он.

Белла лишь чуть улыбнулась.

Алтарь тихо отозвался, как будто подтверждая ее заявление о силе. В глубине дома портреты зашептались, а гобелен Блэков принял новую нить в ткань рода.

Сириус стоял у камина в гостиной Гриммо, опершись рукой о каменную полку. Огонь негромко трещал, отбрасывая рыжие отсветы на гобелен Рода.

— Повтори, — сказал он спокойно.

Беллатрикс не отвела взгляда.

— Отец ребёнка — Альбус Дамблдор.

Огонь щёлкнул громче, словно подтвердил услышанное.

Сириус несколько секунд молчал. Ни слова, ни вспышки магии. Только быстрый расчёт в глазах.

— Ты издеваешься? — наконец спросил он.

— Нет.

— Ты выбрала самого опасного человека в Британии.

— Я выбрала самого сильного.

Сириус резко выдохнул сквозь зубы и прошёлся по комнате.

— Ты понимаешь, что если он узнает о ребёнке, он не примет это равнодушно? Он не отдаст то, что считает своим.

— Он не знает, — спокойно ответила Беллатрикс. — И не узнает, если мы не сочтём это нужным.

Сириус остановился и ухмыльнулся.

— С ума сойти! Ты использовала директора!

— Да.

— И он считает, что это было… взаимно?

— Он считает то, что ему удобно считать.

На губах Сириуса мелькнула короткая хищная усмешка.

— Мерлин… Белла, ты страшная женщина. А ребёнок действительно будет силён?

— Я вчера была на Алтаре. Грим проверил. Силен. И очень. Мальчик.

Сириус медленно кивнул и подошёл к гобелену, где чёрные нити родословной переплетались, как сеть.

— Значит так, — сказал он уже голосом Лорда Блэк. — Мы усилим защиту Дома. Ребёнок рождается Блэком. Это не обсуждается.

И Сириус вновь расхохотался:

— Представляю лицо старика, когда он узнает!

— Он не узнает, — ответила Беллатрикс.

Сириус фыркнул.

— Белла… это Дамблдор. Он когда-нибудь поймёт. Но ребёнок уже будет под защитой Дома Блэк, Дамблдор до него здесь не дотянется. А потом мы отдадим его в Дурмстранг, подальше от директора.

Огонь вспыхнул ярче, а гобелен Рода едва заметно шевельнулся.

— А если кто-то осмелится спрашивать, мы скажем, что это мой сын. И если кто-то — даже Дамблдор — попытается как-то его использовать, он будет иметь дело со мной и с Домом Блэк. — Он усмехнулся, коротко и жёстко.

— И ещё одно. Если когда-нибудь мальчик спросит — мы скажем ему. Но не раньше.

Беллатрикс выдержала его взгляд.

— Согласна.

— Тогда решено.

* * *

Когда Беллатрикс резко сократила их встречи, Дамблдор не сразу осознал, насколько это его задело. Он ловил себя на том, что ждёт письма — или даже неожиданного стука в дверь. Это раздражало: он привык управлять своими чувствами так же строго, как магией. Однажды вечером он даже открыл ящик стола, где лежало её последнее письмо — краткое и сухое, — и перечитал его ещё раз. Он скучал по ней. Больше, чем хотел бы признать.

Когда он узнал, что у неё скоро будет ребёнок, он понял — она использовала его. И это было… изящно. И ни одной попытки привязать его к себе.

— Ах, Белла, — тихо произнёс он.

В голосе не было ни гнева, ни раздражения. Лишь лёгкая, почти восхищённая улыбка.

А потом он осознал и еще одно: это его единственный ребёнок.

Он никогда не думал о семье. Его собственная семья — неуравновешенный отец, закончивший свои дни в Азкабане, отстранённая мать, не вполне нормальная сестра и брат, всегда смотревший на него с долей враждебности, — отбила у него всякий интерес к семейной жизни.

Но мысль о том, что в мире есть существо, в чьих венах течёт его магия, не вызвала у него отторжения. Совсем наоборот. Он думал об этом с какой-то непривычной нежностью. Подумать только — его дитя!

Но ведь это Мордредовы Блэки, они никогда не отдадут своего...

Что ж, решил он, мы сыграем по-другому.

И Дамблдор отправил Беллатрикс письмо. Он писал, что логика подсказывает ему определённый вывод. Что он не намерен вмешиваться в дела Дома Блэков. А в конце добавил: он был бы польщён, если бы она согласилась сделать его крёстным сына или дочери Дома Блэк.

И когда сова с письмом полетела к Белле, он вновь ясно ощутил, что ему её не хватает.

Это было недопустимо. И он аккуратно выстроил ментальный барьер, а потом поместил воспоминания о ней в закрытую часть сознания. Как опасный артефакт, который лучше держать под стеклом.

* * *

Сириус помолчал, прочитав письмо Дамблдора.

Никаких требований. Никаких попыток вмешательства. Предложение стать крёстным — разумное и элегантное решение.

Сириус положил письмо на стол.

— Он понял, — сказал он вслух.

Беллатрикс стояла у камина, не двигаясь.

— Разумеется.

Сириус усмехнулся.

— И не обиделся.

— Он слишком умен, чтобы обижаться.

Сириус прошёлся по комнате.

— Слушай, это лучший вариант из всех возможных. Дамблдор — самый сильный маг своего поколения. Соединение этой линии с нашей…

Он коротко кивнул.

— Да. Дом от этого только выиграет.

Он повернулся к ней и заговорил уже голосом Лорда Блэк:

— Ребёнок получает магию Блэков плюс мощь Дамблдора. И при этом воспитывается в нашем Доме. Это же идеальная комбинация, и мы автоматически получаем в лице директора — крестного твоего сына — очень сильного союзника. Это хороший исход для Дома Блэков. Просто отличный!

Беллатрикс слегка приподняла подбородок.

— То есть ты не возражаешь?

Сириус коротко фыркнул.

— Возражать против усиления Рода? Нет. Ты сделала рискованный ход, но он усиливает нас. А всё, что усиливает Род, — правильно. Но впредь, пожалуйста, советуйся с Главой Рода, прежде чем выкинуть такой фортель.

В его глазах мелькнула искра.

— Мерлин… если бы отец это видел! Или матушка!..

Беллатрикс позволила себе едва заметную улыбку.

Сириус кивнул.

— Тогда решено. Мы принимаем предложение. Он будет крёстным. Но ребёнок — Блэк.

Он бросил взгляд на гобелен.

— И однажды, если Дому понадобится, этот мальчик станет сильной фигурой на доске.

В камине вспыхнуло пламя. По гобелену Рода медленно прошла волна — словно старый Дом прислушался. Решение было принято.

Дом Блэк был доволен.

Когда Гарри спросил о восстановлении рода Поттеров, Сириус ответил, осторожно крутя в пальцах бокал:

— У Поттеров был свой дом, Поттер-хаус, и свой алтарь, oчень старый. Но, насколько мне известно, Поттер-хаус сейчас закрыт. Если ты захочешь его восстановить, дом сначала нужно будет найти и открыть, а алтарь — разбудить.

Он сделал паузу.

— Для этого, конечно, понадобится немалая сила.

Они сидели в библиотеке дома Блэков. В камине горел ровный огонь, и от старых книжных шкафов тянуло знакомым запахом пергамента и пыли. Гарри слушал внимательно.

— Вообще говоря, есть один способ получить силу быстрее, — продолжил Сириус. — Как мой крестник и внук Дореи Блэк, ты можешь получить прямую поддержку нашего Хранителя, Грима, если официально примешь наследие Блэков и возьмёшь фамилию Поттер-Блэк. Род Блэков силён, и наша магия сможет поддержать тебя, пока мы ищем и поднимаем алтарь Поттеров.

Сириус подсознательно ожидал немедленной реакции — радости, возражений, хотя бы удивления. Но Гарри только кивнул и произнёс фразу, которой когда-то научил его Северус:

— Мне нужно подумать.

Он, конечно, не сказал Сириусу, что пообещал Снейпу не принимать ни одного серьёзного решения, предложенного Блэками, не посоветовавшись с ним. И уже на следующий день он пришёл к Северусу.

Северус выслушал его молча, затем предсказуемо сказал:

— Мне нужно подумать.

Вечером он отправился в Малфой-мэнор.

Люциус слушал его, стоя у окна зимнего сада — за стеклом темнела аллея старых тисов, которые Малфои сажали у мэнора уже несколько столетий. Когда Северус закончил, Люциус с минуту молча смотрел на ветви этих великолепных деревьев.

— С точки зрения увеличения магической силы это разумно, — сказал он наконец. — Прямая поддержка алтаря Блэков значительно усилит личную магию мальчика.

Он сделал короткую паузу.

— Есть только одно последствие.

Северус поднял бровь.

— Род Блэков сейчас немногочислен. Если у Гарри будет несколько детей, магия рода Блэк может потребовать, чтобы младший из них стал Блэком.

— Насколько это вероятно?

— Вполне. Блэки не упускают таких возможностей для укрепления рода. И я бы тоже не упустил, сказать по правде.

Северус кивнул.

Когда он рассказал об этом Гарри, тот не стал ничего решать, а вместо этого отправился в библиотеку. Несколько дней подряд он читал книги о родовых магических структурах, о правилах наследования, о том, как древние дома соединяли линии, не разрушая равновесия магии. Он выписывал прецеденты и сравнивал условия договоров — и лишь потом вернулся к Сириусу, сел напротив него, открыл одну из книг и спокойно сказал:

— Спасибо, Сириус. Это щедрое предложение. Я согласен — но у меня есть условие.

Сириус приподнял бровь.

— Если у меня будет трое детей, лишь третий из них может стать Блэком.

Он перевернул страницу.

— Если троих не будет, тогда Блэком может стать лишь мой внук.

Сириус расхохотался.

— Мерлин… ты и правда Блэк. Так и слышу дедушку Арктуруса!

Он протянул руку.

— Согласен.

* * *

Ритуал провели в подземном зале. Гарри, в льняной рубахе, вышитой узорами Блэков, встал перед алтарём Блэков. Сириус, как глава рода, стоял рядом. Кричер, неподвижный и торжественный, держал старую серебряную чашу.

Сириус провёл короткий ритуальный жест палочкой.

— Кровь рода признаёт кровь рода.

Гарри сделал неглубокий надрез на ладони и позволил нескольким каплям упасть на камень. Капли не растеклись — камень словно втянул их в себя, и серебряные прожилки на нем вспыхнули холодным светом. Алтарь тихо вздохнул, его чёрная поверхность на миг стала глубже, словно вода. Где-то в глубине дома тихо скрипнули старые балки, будто само здание почувствовало, что кровь рода вернулась. По старым кельтским узорам на краю алтаря пробежал слабый серебряный свет, как по старой тропе, по которой давно никто не ходил.

Из тени за алтарём выступил Грим. Его глаза ярко светились, а шерсть отливала холодным лунным светом, как у магических зверей из старых преданий. Вокруг его лап на камне на мгновение проступили старые узоры перекрёстков — знаки, которыми кельтские друиды отмечали границы между мирами. Он внимательно посмотрел на Гарри, и ноздри его едва заметно дрогнули. Он принюхивался и к крови, и к самой магии. В воздухе ощущалось древнее распознавание: кровь, договор, намерение. И наконец связь была принята.

Грим подошёл ближе, и вдруг остановился. Его уши слегка поднялись, он наклонил голову и внимательно посмотрел на лоб Гарри. В воздухе возникло лёгкое напряжение, он тихо зарычал.

Сириус тут же отреагировал:

— Что?

Грим повернул голову. Голос Хранителя прозвучал прямо в сознании:

— Нить чужой души.

Сириус резко выпрямился.

— Проклятие?

— Осколок.

Грим сделал шаг ближе к Гарри и внимательно принюхался.

— Не закреплён. Не якорь. Обломок.

— В его голове? — с ужасом спросил Сириус, следя за тем, чтобы ничего не произнести вслух.

Грим оскалился, обнажив длинные клыки.

— Это ненадолго. Он не закреплен, просто прилип. Тащи сюда уловитель душ.

Сириус мгновенно понял.

— Тот самый?

— Да.

Он тихо шепнул Гарри:

— Минутку.

И почти бегом вышел из зала. Через минуту он вернулся с небольшим хрустальным сосудом, запечатанным серебряными рунами. Руны были старые, кельтские — те, которыми в древности ловили духов, джиннов и тени умерших на перекрёстках миров.

Кричер уже стоял рядом с алтарём и готовился.

Грим подошёл к Гарри.

— Гарри, всё хорошо. Не бойся. И не двигайся, — спокойно сказал Сириус.

Грим поднялся на задние лапы. Его зубы коснулись воздуха у самого лба Гарри, там, где был его шрам, известный всей магической Британии. Пространство слегка исказилось — словно из самой ткани мира вытягивали тонкую чёрную нить. Раздался короткий неприятный треск, и на мгновение запахло холодным железом и ночным ветром перекрёстков.

Грим резко дёрнул головой, и из шрама, который уже много лет никак не хотел заживать, вырвался маленький тёмный сгусток. Чёрный камень алтаря тихо дрогнул, словно из него вынули занозу. Кричер тут же подскочил с уловителем душ, и ещё через мгновение осколок был пойман, помещён в бутыль и надёжно запечатан. Бутыль сразу же стала тяжёлой, как камень.

Грим спокойно опустился на четыре лапы.

— Готово.

Гарри моргнул. Напряжение исчезло. Грим внимательно посмотрел на него ещё раз, и в его взгляде вновь появилось спокойное признание. Он медленно опустил голову — жест, которым древние хранители признавали нового члена рода.

Сириус медленно выдохнул.

— Кричер.

— Кричер здесь, Лорд Блэк.

— Это в океан. Куда-нибудь поглубже.

— Да, Лорд Блэк.

Кричер исчез с тихим хлопком, и в зале остались только Гарри, Сириус и огромный чёрный Хранитель, который спокойно лежал у алтаря, словно всегда знал, что этот день однажды наступит.

Дом Сигнуса и Друэллы Блэков стоял на тихом склоне холма, вдали от лондонского шума. Это был старый дом, построенный ещё до изобретения многих современных чар, и в его каменных стенах чувствовалась старинная, спокойная магия. Вокруг дома был ухоженный сад, где серебристые кусты луноцвета мягко светились в сумерках, а вдоль дорожек медленно колыхались тонкие нити охранных заклинаний.

Когда Беллатрикс вошла, магия сада тихо дрогнула, узнавая и приветствуя её. Белла улыбнулась — здесь все было, как всегда.

Друэлла уже ждала её. Прохладный вечерний воздух пах магнолиями и влажной землёй. На столике стоял серебряный чайник, а вокруг мягко мерцали лампы из лунного стекла.

Они обнялись — коротко, но тепло. Им всегда было хорошо и уютно вместе.

— Ты хорошо выглядишь, — сказала Друэлла, внимательно посмотрев на дочь.

— Я хорошо себя чувствую.

Они сели за стол. Друэлла налила чай, и тонкий аромат редких трав медленно разлился по комнате.

Взгляд матери на мгновение задержался на животе Беллатрикс.

— Значит, это правда? Сириус говорил твоему отцу, что...

— Да.

— A... Кто отец?

Беллатрикс приложила палец к губам, подняла палочку и лёгким движением провела ею над столом, накладывая чары тишины, пока Друэлла приносила клятву о неразглашении. Когда все было сделано, Беллатрикс посмотрела на мать и улыбнулась:

— Альбус Дамблдор.

Друэлла на мгновение застыла. Затем медленно откинулась в кресле.

— Не может быть… Дамблдор?

— Да.

— Невероятно! — она даже тихо рассмеялась от изумления. — Как тебе это вообще пришло в голову? И… как ты это устроила?

Темные глаза Беллатрикс сверкнули.

— Я всё сделала очень аккуратно, но так, что у него почти не осталось шансов отказаться, — ответила она с хищной, торжествующей улыбкой.

Друэлла покачала головой, всё ещё поражённая.

— Белла…

Она подалась вперёд.

— И что было потом? Он понял?

— Понял.

Беллатрикс спокойно взяла чашку.

— И предложил стать крёстным.

Друэлла тихо выдохнула.

— Мерлин…

Она внимательно посмотрела на дочь, словно впервые оценивая весь масштаб её комбинации.

— Белла... Ты его любишь?

Беллатрикс слегка усмехнулась.

— С такими мужчинами нельзя позволять себе чувства. Это человек, у которого никогда не было по-настоящему близких отношений. Самый долгий его роман длился всего шесть месяцев.

Друэлла удивлённо приподняла брови.

— Ты уверена?

— Да. Я собрала точную информацию. После победы он даже пустил слухи о связи с Гриндевальдом, чтобы его не пытались женить. А все его романы были с магглянками.

Она спокойно продолжила:

— Знаешь, я слышала разговоры многих друзей Родольфуса. Так вот, даже у самых холодных из них когда-то была хотя бы одна глубокая привязанность. Даже у бешеного Долохова. А у Дамблдора такого никогда не было. Значит, ему это просто не нужно.

Она на мгновение посмотрела в окно, где в темноте мягко мерцали защитные чары сада.

— Знаешь, мама, в Азкабане у меня было время подумать о многом. И я поняла вот что: сильная женщина — это не та, которая лучше всех сражается, а та, которая бережёт своё сердце, разбирается в том, как устроены отношения между мужчиной и женщиной и не стесняется применять это знание в жизни.

Друэлла задумчиво кивнула.

— Но что если у него всё-таки есть к тебе чувства? — спросила она. — Что если однажды он придёт и попросит тебя вернуться?

Беллатрикс спокойно улыбнулась.

— Тогда ему сначала придётся доказать, что он меня любит.

— Доказать?

— Да. Делами.

Она слегка покачала головой.

— Я не собираюсь рисковать своим сердцем только потому, что кто-то умеет красиво говорить. А если он действительно докажет свои чувства делами… Тогда я, возможно, подумаю. Но не раньше. Мужчины гораздо больше ценят то, во что они много вложили. А ведьме из дома Блэк не обязательно быть с мужчиной ради ребёнка, денег или силы.

Друэлла внимательно слушала.

Беллатрикс на секунду усмехнулась.

— Вспомни Риддла. Тогда у меня, казалось бы, было всё, чего только мог пожелать мужчина. Я была молода, красива, богата и полностью предана ему.

Она на мгновение замолчала.

— Но я тогда совершила ошибку. Я была слишком открыта и готова пожертвовать ради него всем.

Беллатрикс тихо усмехнулась.

— И что же? Он выставлял мою любовь напоказ. Моё чувство стало для него украшением, доказательством того, что даже такую женщину он может легко подчинить. И из-за этого многие тогда смели смотреть на меня сверху вниз.

Беллатрикс заметила, как напряглась мать, и спокойно добавила:

— Но это уже давно не задевает меня. Я отношусь к этому, как к детской магической болезни — "детская безусловная любовь". Переболела ею в двадцать лет — и выработала к ней иммунитет.

Её губы тронула лёгкая улыбка.

Друэлла помолчала, затем откинулась в кресле и задумчиво посмотрела на огонь в камине.

— Возможно, ты права.

Она немного помолчала, словно перебирая старые воспоминания.

— Знаешь, когда я вышла замуж за твоего отца, я была гораздо моложе, чем он, и выглядела примерно как Нарцисса сейчас.

Беллатрикс тихо усмехнулась.

— Могу себе представить.

Друэлла продолжила, размеренно и спокойно:

— Я ожидала, что мой муж будет мудрым и заботливым. Старше меня, опытный, известный учёный… Я думала, он будет ценить свою молодую, красивую и родовитую жену. Но довольно быстро я поняла, что для него я прежде всего инструмент продолжения рода.

На мгновение её лицо потемнело.

— Потребовались годы, чтобы он начал действительно уважать меня.

Она помолчала, потом добавила уже ровным голосом:

— Твой отец очень хотел сына.

Беллатрикс кивнула.

— Помню.

— Когда родилась ты, он всё равно говорил о наследнике. Потом Андромеда. А когда третьим ребёнком оказалась Нарцисса…

Друэлла тихо усмехнулась.

— Он был расстроен.

Беллатрикс подняла бровь.

— И что ты сделала?

— Я сказала ему, что ты сильнее любого сына, который мог бы у него быть.

Магия в комнате едва заметно усилилась, словно старые родовые чары откликнулись на её слова.

— И что именно ты станешь его наследницей.

Беллатрикс тихо рассмеялась.

— Представляю себе выражение его лица.

Друэлла чуть прищурилась, вспоминая.

— Он пытался спорить. Тогда я объяснила ему, что если он продолжит настаивать на сыне, он быстро узнает, что у рода Розье есть весьма неприятные заклинания.

Беллатрикс рассмеялась.

— Мама…

— Это подействовало, — невозмутимо сказала Друэлла, слегка улыбнулась и добавила почти небрежно:

— А потом я просто стала пользоваться противозачаточными чарами. Наш брак был полным магическим союзом, по нашему контракту он не мог иметь детей вне брака. Так что ему пришлось работать с тем, что уже было — с тремя дочерьми.

Она посмотрела на Беллатрикс с лёгкой, спокойной гордостью.

— Позже он признал, что я была права. Он сказал, что твоя магия сильнее нашей с ним вместе взятых.

Беллатрикс на секунду опустила глаза. Потом вдруг усмехнулась.

— А знаешь…

Друэлла подняла бровь. Беллатрикс наклонилась чуть ближе.

— Как любовник Риддл совершенно ничего особенного собой не представлял.

На секунду в комнате стало тихо. Потом Друэлла фыркнула и рассмеялась.

— Белла!

Беллатрикс тоже рассмеялась.

— Серьёзно. Все было скучно. И быстро.

— Мерлин… — Друэлла всё ещё смеялась. — Если бы его последователи это услышали…

— Они бы умерли от разочарования.

И они рассмеялись снова — и старая магия дома радостно откликалась на смех двух ведьм.

Смех постепенно стих. Друэлла вдруг опустила глаза на свои руки.

— Знаешь, Белла… Я так благодарна Сириусу за то, что он вытащил тебя из того проклятого места. Всё, что мы могли сделать, — это посылать одеяла и шоколад. Спасибо Люциусу, он кому-то там заплатил…

В глазах у неё стояли слёзы.

— А когда Сириус написал, что ты свободна…

Она не договорила.

Беллатрикс медленно встала и обняла её. Друэлла сразу прижалась к дочери — крепко, словно боялась отпустить.

— Всё уже прошло, — тихо сказала Беллатрикс.

Они стояли так несколько минут, и вокруг них мягко пульсировала магия дома. Наконец Друэлла осторожно вытерла слёзы.

— Он всегда был упрямым мальчишкой, — сказала она о Сириусе.

Беллатрикс усмехнулась.

— Да.

— Но в этот раз он поступил как настоящий Лорд Блэк.

Беллатрикс кивнула.

— Он и есть настоящий Лорд Блэк.

В Милане в те дни стояла мягкая весенняя жара. Вечерами город наполнялся светом витрин, шумом машин и тихим звоном бокалов на террасах ресторанов. На узких улицах вокруг Дуомо можно было встретить людей со всего мира — журналистов, моделей, фотографов, дизайнеров. Шла неделя моды.

Альбус Дамблдор появился там совершенно незаметно. Он неторопливо шёл по площади — высокий джентльмен в светлом летнем костюме. Бороды, разумеется, не было, вместо неё — аккуратно подстриженная седая щетина и лёгкая, почти мальчишеская улыбка.

Он раньше часто позволял себе такие путешествия. Сильный волшебник, проживший больше века, иногда испытывает простое человеческое желание — немного веселой, яркой жизни без политики, без школ, без тёмных лордов — зато с красавицей! И тогда он выбирал один из больших городов Европы.

Милан подходил идеально.

А красавица появилась уже на второй вечер. Она стояла у стойки небольшого бара, разговаривая с кем-то из фотографов. Высокая, стройная, с длинными тёмными волосами и очень прямой, гордой осанкой. В её движениях была та спокойная уверенность, которую Дамблдор узнал мгновенно.

Тёмные глаза. Гордая линия шеи. И лёгкая, чуть надменная улыбка. Он на секунду замер. Нет, конечно, это была не Беллатрикс. Ладно, к Мордреду воспоминания.

Он подошёл.

— Простите, синьора. Не подскажете ли вы, где здесь можно найти приличный кофе после восьми вечера?

Она повернулась. Голос у неё оказался низким и тёплым.

— В Милане? — она улыбнулась. — Почти везде.

Они разговорились. Её звали Тициана. Она работала редактором в итальянском Vogue. У неё была быстрая речь, острый ум и привычка говорить прямо, без церемоний. Через полчаса они уже смеялись. А ещё через час ужинали на террасе маленького ресторана возле Навильо.

Альбус был в превосходном настроении. Он умел быть очаровательным, когда хотел. Его остроумие, мягкая ирония и спокойная уверенность производили на людей почти гипнотическое впечатление.

Он почти не использовал магию — лишь едва заметные штрихи: вечернее тепло держалось чуть дольше, чем обычно, свечи на столе горели ровнее, а музыкант на улице неожиданно начал играть особенно красивую мелодию. Но ничего такого, что нельзя было бы объяснить случайностью.

Они оказались в постели той же ночью.

Утром Тициана лежала, опершись на локоть, и смотрела на него с любопытной улыбкой.

— Ты совсем не похож на англичанина, — сказала она.

— Это комплимент?

— Безусловно.

Он рассмеялся.

На следующий вечер она спросила:

— Ты танцуешь танго?

— Немного.

— Тогда идём.

Она отвела его в маленький танго-клуб на одной из старых улиц. Зал был тёмный, с лепным потолком и мягким светом старых ламп. Когда они вышли на танцпол, Альбус неожиданно понял, что помнит этот танец своей молодости гораздо лучше, чем предполагал. Тициана тоже двигалась уверенно и смело, с той естественной властью над пространством, которая бывает у людей, привыкших, что на них смотрят. И вдруг в одном ракурсе он увидел не её, а другую женщину. Гордая осанка. Точный, почти хищный шаг. Чуть дерзкий взгляд через плечо...

Он на мгновение закрыл глаза и позволил музыке вести их. Их танец стал быстрее, ярче. В его мыслях — и почти физически в теле — снова зазвучала энергия радости и безудержного полёта, память о том, другом танце. Музыка будто подхватила это воспоминание и развернула его во всю мощь. Когда он открыл глаза, перед ним снова была Тициана — но в движении её плеч, в смелом повороте, в том, как она на секунду задержала его взгляд, всё ещё скользила тень Беллы, которую он так неожиданно вспомнил.

Когда музыка закончилась, Тициана тихо сказала:

— Ты опасный партнёр.

Он только улыбнулся.

Он убедил её взять отпуск на две недели, они гуляли по Милану, ездили на озеро Комо, ужинали на крышах старых домов, танцевали почти каждую ночь. Он был внимателен и осторожен, не забывая о небольшом заклинании над бокалом вина. Надёжная контрацепция была для него простым вопросом техники.

Однажды Тициана пожаловалась на свою работу.

— Мой начальник, Джанкарло, совершенно ничего не понимает в современной моде, — говорила она. — Он всё время критикует мои предложения.

Альбус выслушал ее, слегка улыбаясь, и ничего не сказал. А через пару дней синьор Джанкарло Бенедетти, главный редактор итальянского Vogue, неожиданно открыл в себе страстный интерес к энтомологии — особенно к жукам. Интерес оказался настолько серьёзным, что он объявил о своём решении оставить индустрию моды и посвятить себя научной работе. Коллеги были поражены, но сам синьор Бенедетти выглядел удивительно счастливым и уже рассматривал в лупу каких-то редких жуков, присланных из Южной Америки.

Новым главным редактором назначили Тициану. Она рассказала об этом Альбусу вечером за ужином, сияя.

— Представляешь? Джанкарло уходит из журнала. Он теперь занимается жуками — оказывается, в юности он увлекался биологией. А я теперь — главный редактор!

— Представляю, — мягко сказал Альбус.

На следующее утро он исчез. Без объяснений и записки — только дорогой букет цветов в вазе на столе.

* * *

Дамблдор проснулся уже в своих покоях в Хогвартсе — и тихо усмехнулся. Лекарство от тоски помогло, но не вполне: первой, о ком он подумал, проснувшись, была вовсе не Тициана — а Беллатрикс.

По возвращении из Милана Дамблдор занялся делами с особой сосредоточенностью. Это был старый, проверенный способ отвлечься от ненужных мыслей.

На его столе в директорском кабинете лежала аккуратная папка с гербом Визенгамота с документами о награждении Минервы Макгонагалл Орденом Мерлина первой степени. Он обещал ей это и твёрдо решил довести дело до конца.

Сама процедура была сложной и долгой. Нужно было собрать рекомендации, подтверждения заслуг, архивные протоколы, подписи членов Визенгамота. Некоторые старые лорды любили демонстрировать свою важность и затягивали такие дела годами. Но Дамблдор был председателем Визенгамота, и когда он действительно этого хотел, бюрократия двигалась удивительно быстро.

В течение недели он лично поговорил с несколькими влиятельными членами Совета.

Лорд Нотт, старый лис, долго ворчал о традициях, но после спокойной беседы с Дамблдором всё же вспомнил, что Минерва когда-то помогла его внуку во время одного из квиддичных инцидентов. Леди Марчбэнкс хорошо помнила блестящую академическую карьеру Минервы и без колебаний поставила подпись. Лорд Блэк, с которым Дамблдор связался по камину, с энтузиазмом поддержал кандидатуру своего бывшего декана. С лордом Малфоем пришлось немного поторговаться — и в итоге Люциус добился тех уступок для факультета Слизерин, о которых давно мечтал декан Снейп.

Главный архивариус Министерства получил от Дамблдора редкую книгу по трансфигурации XVII века, и внезапно нужные документы нашлись в рекордные сроки.

Процесс шёл гладко.

До тех пор, пока на одном из заседаний Визенгамота не заговорила Долорес Амбридж, заместительница министра. Она сидела за длинным столом в своей неизменной розовой мантии и говорила тонким голосом, который удивительным образом мог звучать одновременно сладко и раздражающе.

— Разумеется, директор Дамблдор, заслуги профессора Макгонагалл весьма значительны, — произнесла она. — Но, возможно, нам следует ещё раз проверить формальную сторону вопроса. Я не вполне уверена, что все документы соответствуют обновлённому протоколу Министерства.

Несколько ведьм и волшебников устало переглянулись. Это было типично для Амбридж. Она никогда не выступала против напрямую. Она просто находила новые формы, новые печати, новые подкомиссии.

Через два дня на столе Дамблдора появилась первая бумага с требованием уточнить документы. За ней быстро последовала вторая — с предложением провести дополнительную экспертизу с привлечением международных специалистов. А вскоре пришло и официальное предложение создать «рабочую группу по уточнению критериев награждения различными степенями Британских Орденов».

Альбус некоторое время смотрел на эти бумаги.

В кабинете тихо тикали часы. За окном шёл дождь. Он подумал о Беллатрикс — о её смехе, о том, как она смотрела на него через плечо, о том, как она стащила лимонную дольку из вазочки у него на столе и, глядя прямо ему в глаза, сказала:

— Очень вкусно.

Он медленно вздохнул.

А затем начал действовать.

Вскоре он пригласил Долорес Амбридж на частную беседу в кабинет председателя Визенгамота. Та пришла с довольной улыбкой, уверенная, что её осторожная бюрократическая игра работает так, как она и планировала.

Дамблдор был вежлив. Очень. Он отодвинул для нее стул, предложил чаю, и сам налил его в тонкую фарфоровую чашку. А потом мягко направил беседу в сторону международной магической политики.

— Вы ведь всегда интересовались развитием влияния волшебной Британии в колониях, мисс Амбридж?

Она оживилась.

— Разумеется.

— Как удачно, — сказал он. — Потому что Международная конфедерация магов как раз искала представителя для нового дипломатического поста.

Он аккуратно подвинул к ней папку. В папке лежали документы. Пост посла Магической Британии в Магической Новой Гвинее. Этот регион считался крайне важным. Там находились уникальные магические виды: гигантские огненные райские птицы, древние лесные духи, и редкие растения, способные к трансфигурации насекомых, залетевших в их сети.

Учитывая местные условия — волшебством там занимались, в основном, шаманы — работа требовала большой дипломатической гибкости. И переезда.

— Мне показалось, что вы идеально подходите для этой миссии, — сказал Дамблдор мягко.

Амбридж открыла рот.

— Но… но…

— Это, разумеется, большая честь и большая ответственность, — продолжил он спокойно. — Но вам не о чем беспокоиться. Министерство уже поддержало вашу кандидатуру. Международная конфедерация Магии тоже.

На самом деле большая часть высших министерских чиновников пока ничего не знала, но уже через четверть часа после беседы несколько сов с письмами летели в нужные кабинеты. Когда председатель Визенгамота и МКМ пишет письма, люди обычно соглашаются довольно быстро, тем более, когда это касается устранения такого неудобного элемента министерской системы, как Амбридж, которая успела надоесть буквально всем.

А с единственным человеком, который бы хотел оставить Амбридж в Англии — министром Фаджем — уже поговорил лорд Малфой, к мнению которого Фадж всегда внимательно прислушивался.

Через два дня решение было утверждено. Через три — оформлено официально. А через неделю Долорес Амбридж стояла на причале международного портального терминала, окружённая чемоданами и крайне недовольная. Её отправляли в джунгли, где было жарко, влажно и совершенно не было настоящих министерских комиссий. Ну да ничего. Она и с шаманами справится!

В тот же день Визенгамот без единого возражения утвердил награждение Минервы Макгонагалл Орденом Мерлина первой степени.

Тем вечером директор долго сидел у камина. Рядом шуршал старомодный граммофон — Дамблдор слушал мелодии танго.

После того как Снейп поймал Питера Петтигрю в облике крысы, жизнь Рона Уизли в Хогвартсе заметно изменилась. Выяснилось, что та самая крыса, которую все его соседи по комнате каждый день видели на подушке Рона, была человеком. Эта история мгновенно разлетелась по всей школе. Младшие ученики пересказывали её шёпотом, старшие обсуждали громко, даже портреты в коридорах спорили между собой, добавляя всё новые подробности.

Для Рона Уизли это оказалось настоящей катастрофой. В Гриффиндоре над ним сначала смеялись, а потом начали сторониться. Никто не хотел жить в одной комнате с мальчиком, который делил подушку с анимагом-шпионом.

— Он что, слышал все наши разговоры всё это время? — спрашивали его соседи.

— Он… он просто был крысой! — отчаянно оправдывался Рон.

Но объяснения не помогали. Кто-то шутил, что Петтигрю теперь знает все секреты Гриффиндора. Кто-то говорил, что из-за Уизли в школу мог попасть любой шпион.

Братья Рона, Фред и Джордж, успели перейти дорогу не одному старшекурснику Гриффиндора. Связываться с ними напрямую никто не хотел, зато многие были не прочь отыграться на Роне. И кто-то из них пустил по факультету заклинание-шутку: крошечная иллюзия крысы иногда пробегала по столу рядом с Роном, пискнув человеческим голосом. Рон несколько раз пытался поймать «крысу» заклинанием Иммобулюс, но попадал только по собственной тарелке — под хохот всего стола.

Гермионе тоже пришлось нелегко.

Она была самой способной ученицей первого курса, но её привычка читать нотации начала раздражать всех. Стоило кому-нибудь нарушить мелкое школьное правило или неправильно произнести заклинание, как Гермиона тут же начинала длинное объяснение, сопровождаемое цитатами из учебников или "Истории Хогвартса".

За завтраком она громко вещала:

— Чтобы стать достойными Гриффиндора, мы все должны проявлять лидерство и подавать пример остальным факультетам.

После третьей такой речи за неделю несколько гриффиндорцев просто пересели за другой конец стола.

В конце концов оказалось, что и в гостиной Гриффиндора, и за столом в Большом зале только один человек был согласен находиться рядом с Гермионой — Рон Уизли.

Два самых непопулярных ученика факультета постепенно начали держаться вместе: сначала просто сидели рядом за столом, потом стали вместе делать домашние задания. Оценки Рона заметно улучшились, и Молли Уизли даже прислала Гермионе в подарок тёплый вязаный шарфик.

Но главное — они нашли общую тему для разговоров: Гарри Поттер — так называемый герой, который неправильно себя ведет.

* * *

Гарри почти всегда ходил по школе в компании Драко Малфоя, Винсента Крэбба и Грегори Гойла, с которыми познакомился ещё по дороге в Хогвартс. Часто он даже садился рядом с ними за слизеринский стол. Деканы этому не препятствовали. Профессор Флитвик относился к подобным вещам спокойно, считая, что ученики сами разберутся, с кем им общаться, а профессор Снейп и вовсе наблюдал за этой компанией с лёгким одобрением.

Чаще всего в их компании говорил Драко — он умел увлекательно рассказывать — а Гарри слушал и задавал короткие, точные вопросы. Крэбб и Гойл тоже вставляли замечания или просто одобрительно кивали. Иногда разговор шёл о зельях, иногда — о старых магических семьях, и Драко с удовольствием рассказывал о родовых обычаях, старых домах и фамильных библиотеках. Гарри особенно любил его рассказы об артефактах.

Иногда вся четвёрка просто уходила к опушке Запретного леса, где жил гиппогриф Гарри — Рэйвен — весь чёрный, с серебристым отблеском на перьях. Рэйвен относился ко всем четверым спокойно и дружелюбно, позволял им подходить, гладить себя по шее и приносить угощение. Но садиться на себя разрешал только Гарри.

Однажды Винсент сказал:

— Он очень умный. Мои родители и тетя разводят магических животных. Книзлов, гиппогрифов, абраксанских крылатых коней… И я много видел разных гиппогрифов. Даже породистые не всегда такие сообразительные. Тебе вообще везет с животными — и со Старри, и с Рэйвеном.

Рэйвен повернул голову и внимательно посмотрел на него своим красивым чёрным глазом.

Винс усмехнулся.

— Видишь? Он понимает, о чём мы говорим.

* * *

Рон, наблюдая все это издалека, только мрачнел. Он говорил Гермионе, что Поттер какой-то неправильный. Что, может быть, это вообще Пожиратель смерти под Оборотным зельем. Гермиона тут же в подробностях расспросила его о том, что такое Оборотное зелье, и на некоторое время сбила его с мысли. Но ненадолго.

И вот, однажды вечером, когда коридоры уже начали пустеть, Гарри возвращался из библиотеки. Он только что сдал мадам Пинс старинный трактат по стабилизирующим чарам для полётов на гиппогрифах. Коридор освещали редкие факелы, на каменных стенах тихо мерцали старые защитные руны.

Вдруг из бокового прохода вышли двое — Рон Уизли и Гермиона Грейнджер. Рон сжимал палочку так, будто собирался начать дуэль. Гермиона стояла чуть позади, её взгляд был жёстким и решительным.

— Поттер, — сказал Рон.

Гарри остановился.

— Да?

Рон шагнул ближе.

— Я вот думаю… ты ведь трус.

Гарри слегка поднял бровь.

— Правда?

— Конечно. Ты никогда ни с кем не дерёшься. Всё время прячешься за Малфоем и его громилами. Настоящий слизеринский прихвостень.

Гермиона тоже шагнула вперёд.

— Рон прав в одном, — сказала она ровным голосом. — Ты считаешься героем. Люди на тебя равняются. А ты дружишь с Малфоем. Герой должен подавать пример.

Гарри некоторое время смотрел на них обоих. Потом слегка усмехнулся.

— Пример чего?

Рон открыл рот, но на секунду замолчал.

— Храбрости! — наконец сказал он.

Гарри спокойно покрутил в пальцах палочку.

— Понятно.

Он сделал короткое движение, в воздухе тихо щёлкнула серебристая вспышка — и обе палочки гриффиндорцев, описав аккуратную дугу в воздухе, мягко легли в ладонь Гарри. Это была модификация «Экспеллиармуса», которую когда-то разработал Снейп и научил ей Гарри. Сириусу она так понравилась, что он тоже включил её в свой арсенал.

Гарри посмотрел на них спокойно.

— Если я правильно понял, вам хочется подраться, — сказал он почти дружелюбно. — И тогда вам лучше подойти к слизеринскому столу в Большом зале. Там сидят Винс и Грег. Они это дело любят и, скорее всего, вам не откажут.

Он осторожно опустил их палочки на пол.

— Спокойной ночи.

И прошёл мимо них по коридору.

Когда посол Магической Британии мадам Долорес Амбридж прибыла в долину шаманов, они были готовы к ее визиту. Они не пользовались совами и не читали официальные письма — им рассказали обо всем духи леса.

И вот на Поляну Духов, где испокон веков проходили все важные переговоры, вышла женщина в розовом костюме, верившая в сухую британскую магию — аккуратную, выученную, пахнущую чернилами — и странно неуместную в этих роскошных тропических лесах. Она остановилась на поляне, оглядываясь с выражением холодного превосходства.

Старейшины шаманов уже ждали ее. Их было пятеро — старые, сухие, как корни деревьев, четверо мужчин и женщина. Кожа их была расписана тонкими линиями охры и угля. На шее у одного висели зубы тайпана, у другого — плоский камень с выжженными знаками духов ветра. Вокруг них тихо двигалась сила, почти невидимая, как лёгкий туман над водой. Ветви деревьев чуть склонялись к ним, а несколько духов леса сидели на ветках над поляной и наблюдали.

Один из шаманов сказал тихо:

— Магическая сила этой ведьмы невелика.

Второй закрыл глаза, словно прислушиваясь к чему-то.

— Она не умеет обращаться с духами.

Третий заметил:

— Её дух беспокоен. Он шуршит, как крыса в сухих листьях.

Четвёртый добавил:

— Она ищет силу в страхе и покорении слабых.

И шаманка — старшая и главная из них — подвела черту:

— Ей будет трудно здесь. Духи не любят таких людей.

Амбридж услышала последнюю фразу и мгновенно разозлилась. Духи не любят, подумать только. Проклятые дикари!

— — Я Долорес Амбридж, официальный представитель Магической Британии, — холодно сказала она. — И вы будете сотрудничать с Британским Министерством магии. Это не обсуждается.

Шаманы переглянулись. Старшая спокойно спросила:

— Тебе нужна помощь?

Долорес улыбнулась той улыбкой, которой привыкла подавлять подчинённых.

— Нет. Вам нужно не помогать мне, а подчиняться.

Шаманка кивнула.

— Мы спросили раз.

Это спокойствие взбесило Амбридж. Они явно не принимали её всерьёз. Что ж, она быстро объяснит им, что британского посла следует уважать. Она резко подняла палочку.

— А если не будете, то я призову вас к порядку. Круцио!

Вспышка проклятия ударила в фигуру перед ней, но шаманка не закричала и даже не дёрнулась. Её там уже не было. Проклятие впилось в толстую, слоистую кору огромного дерева. Кора в месте удара мгновенно почернела, дерево тихо вздохнуло и сбросило этот кусок коры, как змея сбрасывает старую кожу.

Секунду спустя сверху раздался спокойный голос:

— Мы поняли тебя.

Амбридж подняла голову.

На толстой ветке сидело небольшое животное — пушистое, с круглой мордой и огромными тёмными глазами. Его длинный хвост медленно обвивался вокруг ветки. Оно выглядело совершенно безобидным — почти игрушечным.

Но глаза смотрели слишком внимательно.

— Мы спросим во второй раз, — сказал зверек голосом шаманки. — Тебе нужна помощь?

Лицо Амбридж налилось яростью.

— Я не нуждаюсь в помощи дикарей!

Она направила палочку вверх. Зверёк шустро перебрался на соседнюю ветку, цепляясь хвостом.

— Мы спросим в третий раз. Тебе нужна наша помощь?

— Нет.

Животное медленно кивнуло.

— Хорошо.

И исчезло в листве.

Шаманы молча разошлись и больше не вмешивались. В их школах детей учат простому правилу: человеку нужно предложить помощь трижды. Если он трижды отказывается, дальше его судьбу решают духи.

* * *

Ночью Амбридж проснулась. В ee комнате в посольствe было тихо, в тёплом влажном воздухе едва слышно звенели насекомые. Но она сразу почувствовала, что на неё кто-то смотрит. Она приподнялась на подушке, огляделась, и только тогда заметила: на спинке её кровати, прямо напротив ее лица, сидела очень красивая птица — чёрная, изящная, перья переливались густым бархатным блеском, голова небольшая, с длинным клювом, а хвост неожиданно разделялся на две тонкие, изогнутые в спираль ленты.

Птица сидела совершенно неподвижно, только иногда медленно наклоняла голову, внимательно рассматривая Амбридж. И её глаза были слишком разумными для обычной птицы.

— Кто ты? — резко спросила она.

— Друг, — ответила птица.

— Ты дух?

— Конечно.

Он говорил спокойно и вежливо. И пока он говорил, тонкие прозрачные нити тянулись от его взгляда к её разуму. Это была старая магия духов — мягкая, как туман, который просачивается в дом через щели. Амбридж не заметила, как дух читает её мысли: жадность, амбиции, зависть, желание власти.

— Тебе здесь трудно, — сказал дух. — Эти люди не уважают тебя.

— Они обязаны меня уважать!

— Они ленивы и бесполезны.

Дух произнёс вслух именно то, что она сама только что подумала, и она поневоле почувствовала к нему некоторое доверие. Она скрипнула зубами от злости, вспомнив этих размалёванных дикарей.

— У тебя такие красивые пуговицы, — сказал тем временем дух. — Я таких никогда не видел раньше. Но у меня тоже есть красивые вещи!

Воздух перед ними дрогнул, и возник образ глубокой пещеры. С потолка ее свисали сталактиты, а в центре стоял огромный сундук с сокровищами: золото и драгоценные камни. Среди них сверкал огромный прозрачный кристалл — алмаз. Глаза Амбридж загорелись.

— Что ты хочешь за это?

— Твои красивые розовые пуговицы.

Она посмотрела на пуговицу на рукаве.

— Это драгоценные пуговицы, — решила поторговаться она. — Я не могу тебе их отдать просто так, не убедившись, что ты не обманешь.

— Тебя не проведешь, — кивнула птица, — но я и не собирался. Я тебе принесу вот этот алмаз, прямо сейчас, если ты дашь мне за него одну красивую пуговицу.

— Это всё?

— Конечно.

И через минуту птица принесла великолепный, огромный алмаз. Когда Амбридж, которая всегда любила драгоценности и неплохо в них разбиралась, прикинула, сколько он может стоить, у нее перехватило дыхание.

В школах шаманов детей учат ещё одному правилу: никогда не совершать обменов с духами, потому что такой обмен никогда не бывает тем, чем кажется. Но Амбридж не училась у шаманов. Она видела только огромный алмаз.

— Ну что, меняемся?

— Меняемся!

— Тогда дай мне пуговицу.

Она оторвала её, положила на стол и взяла алмаз в руки. Птица коснулась клювом пуговицы — и шаманская магия обмена, древняя, не описанная ни в одном европейском гримуаре, заклубилась вокруг них, завершая сделку.

Амбридж почувствовала странный толчок. Всё вокруг вдруг увеличилось. На столе перед ней лежал большой прозрачный камень.

— Алмаз…

Птица взлетела. На секунду её взгляд стал почти человеческим.

А дух леса уже был в теле Долорес Амбридж.

* * *

Утром шаманы пришли на ту же поляну. Женщина в розовом уже ждала их. Она выглядела так же, как вчера — лишь на левом рукаве ее пиджака не было пуговицы — но старая шаманка сразу все поняла, посмотрела ей прямо в глаза и тихо сказала:

— Ты не она.

Женщина слегка улыбнулась.

— Нет.

Самый молодой из них спросил:

— Где её дух?

С ветки вспорхнула красивая птица, села на камень и нервно дёрнула крыльями. Шаман спокойно посмотрел на неё.

— Понятно.

Он снова перевёл взгляд на женщину.

— Ты дух леса?

— Да.

— Зачем ты взял её тело?

— Оно пришло само. Она со мной поменялась.

Шаман постарше кивнул.

— Это правда. Ты знаешь, кто она?

— Да.

— И знаешь, зачем её прислали?

Дух слегка улыбнулся.

— Да. Она должна была управлять вами.

Один из шаманов тихо усмехнулся. Старшая спросила:

— Что ты собираешься делать?

— В её голове много интересного. Она должна писать отчёты — я буду их писать.

— Ты умеешь?

— Теперь умею. И это так интересно! Я еще так никогда не играл!

Шаманка немного подумала.

— Ты не будешь вредить лесу?

— Нет.

— Не будешь приводить сюда войска?

— Нет.

— Не будешь разрушать наши места силы?

— Нет.

Шаманка кивнула.

— Тогда можешь играть. Но сначала, как полагается, ты дашь нам древнюю клятву.

Дух улыбнулся.

— Благодарю.

* * *

Через месяц в Лондон пришёл первый отчёт. В кабинете департамента международных магических отношений его внимательно прочитал Барти Крауч. Он снял очки.

— Хм.

И отправился к Амелии Боунс.

— Амелия, у нас тут первый отчёт от посла Амбридж. Она предлагает редкие ингредиенты для зелий — некоторые из них вообще недоступны в Британии! Отличный результат. Но вот эта фраза меня несколько насторожила: она пишет, что установила «доверительные отношения как с местными магами, так и с сущностями, включая духов и привидений».

Амелия дочитала отчёт, аккуратно закрыла папку и сказала:

— Стиль немного необычный. Но предложения о торговле дельные!

Крауч задумчиво посмотрел в окно.

— Честно говоря, я ожидал дипломатической катастрофы. Но она, похоже, действительно во всем разобралась, быстро установила контакт с местными, а теперь собирается наладить полезную торговлю.

Амелия кивнула.

— Кто бы мог подумать! Да, мисс Амбридж отлично справляется со своей работой.

После гербологии Гермиона печально вышла из теплицы; тяжёлый влажный воздух, пропитанный запахом сырой земли, мандрагоры и соков волшебных растений, остался за дверью. Внутри ученики собирали инструменты, и Рон Уизли опять громко рассказывал кому-то, как «великий герой Поттер» прячется за Малфоем.

Перед ее глазами все еще стояла недавняя сцена: она попыталась объяснить, как правильно пересаживать крылатую капусту, а Финниган просто оттолкнул её плечом и грубо сказал:

— Отстань уже со своими лекциями.

Дин Томас тут же подхватил:

— Профессор Грейнджер опять выступает.

Все захохотали. А Рон за неё не заступился.

Гермиона почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Следующим уроком были зелья. Профессор Снейп, и без того не жаловавший её, обязательно скажет что-нибудь язвительное, заметив слёзы… И тут она заметила маленькую дверь в боковом коридоре — узкую, почти незаметную между двумя старинными гобеленами. Дверь была не заперта. Гермиона вошла и тихо закрыла её за собой.

Она оказалась в старой кладовой для садовых инструментов. На стене висели медные лейки и огромные ножницы для подрезки чаровинника; на полках стояли банки с семенами. В комнате пахло землёй, сухими травами и древесной стружкой. Она села на перевёрнутый ящик и залилась слезами. Сначала она пыталась сдержаться — прикусила губу, сжала кулаки — но это не помогло. Чем сильнее она старалась остановиться, тем сильнее ее трясло; слёзы текли всё быстрее, дыхание сбивалось.

В голове снова и снова звучали слова: «Отстань…», «Профессор Грейнджер…» — и молчание Уизли. Она ему каждый день помогала с уроками, он называл себя её другом, а теперь не сказал ни слова в её защиту.

Вдруг дверь тихо скрипнула.

— Мисс Грейнджер?

Гермиона вздрогнула и подняла голову. На пороге стояла профессор Спраут. На её зелёной мантии виднелись пятна земли, волосы были собраны в небрежный пучок, а в руках она всё ещё держала толстые кожаные перчатки для работы с кусачими растениями.

Помона Спраут некоторое время молча смотрела на неё, потом закрыла дверь и подошла ближе.

— Ну-ка… — мягко сказала она. — Что произошло?

Гермиона хотела поспешно вытереть глаза руками, но профессор уже протягивала ей чистый платок.

— Рассказывайте.

Гермиона сквозь слезы рассказала, что она хорошо учится, но все равно все над ней смеются, что её никто не слушает, что её толкнули, что она просто пытается помочь — объяснить, как правильно, — а все считают её занудой.

Помона слушала внимательно, не перебивая, иногда едва заметно кивала, словно отмечая что-то для себя. Когда Гермиона закончила, в кладовой на несколько секунд стало тихо; только в банке на верхней полке беспокойно постукивали о стекло семена прыгучей белохвостки.

Профессор Спраут задумчиво сняла перчатки.

— Понимаю, — сказала она наконец. — Но, мисс Грейнджер, вы сами загнали себя в угол.

Гермиона моргнула.

— Я… что?

— Загнали себя в угол, — спокойно повторила Спраут. — Вы всё время пытаетесь быть самой правильной, самой умной и самой громкой. А вашим однокурсникам это по разным причинам не нравится.

Она опёрлась ладонью о стол.

— Знаете, растения тоже так делают. Некоторые начинают расти слишком быстро. Тянутся вверх, становятся выше всех вокруг — и в итоге ломаются от первого же ветра.

Гермиона молчала. Помона внимательно посмотрела на неё.

— Но угол — это не приговор. Из угла можно выйти.

Она чуть улыбнулась.

— Если вы хотите начать всё сначала, я могу вам помочь.

Гермиона подняла глаза.

— Сначала?

Профессор Спраут наклонилась ближе и сказала тихо:

— Никто не будет силой держать вас на Гриффиндоре. Если вы сами хотите попробовать начать заново — мы можем поговорить с директором.

Гермиона некоторое время смотрела на неё.

— А так можно?

Спраут улыбнулась:

— Да.

— Я просто хочу… — Гермиона запнулась. — Я хочу, чтобы у меня были друзья.

Помона мягко кивнула.

— Пойдёмте.

* * *

Кабинет директора освещал мягкий золотистый свет. На полках тихо шуршали книги, серебряные приборы на столах выпускали струйки дыма, а Фоукс на своей жердочке лениво расправлял огненно-красные крылья.

Дамблдор поднял глаза.

— Помона?

— Альбус, — спокойно сказала та. — У нас к тебе дело.

Она положила руку на плечо Гермионы.

— Эта девочка чувствует себя не на своём месте в Гриффиндоре и хочет попробовать поговорить со Шляпой ещё раз.

Дамблдор внимательно посмотрел на Гермиону и медленно кивнул.

— Разумеется.

Старая Шляпа, как всегда, дремала. Когда директор снял её с полки, она тихо зашевелилась и зевнула.

— Ох… снова работа? — пробормотала она.

Дамблдор осторожно надел её на голову Гермионы, и знакомый голос прошелестел прямо в сознании девочки:

— Так-так… Мы уже встречались в этом году.

Гермиона тихо сказала в мыслях: — Извините… Я тогда ошиблась.

— Хорошо, — ответила Шляпа. — Скажи теперь честно, чего ты хочешь.

— Чтобы у меня наконец были друзья.

Шляпа тихо засмеялась.

— Ах вот оно что.

Она задумчиво пошуршала складками и громко объявила:

— ХАФФЛПАФФ!

В кабинете мягко вспыхнула золотистая магия — древнее заклинание перераспределения. Лёгкое тепло пробежало по плечам Гермионы, словно кто-то аккуратно переставил её на другое место в огромной живой структуре школы; её галстук медленно изменил цвет, становясь жёлто-чёрным.

Помона Спраут улыбнулась.

— Ну вот. Теперь всё будет иначе.

* * *

Помона не торопилась сразу же втягивать Гермиону в жизнь Хаффлпаффа. Она решила, что девочке нужно время, чтобы прийти в себя и научиться вести себя со сверстниками немного иначе, чем прежде. Поэтому в первую неделю она устроила Гермиону в маленькой комнате рядом с теплицами — тихой, светлой, с узким окном, выходившим в школьный сад. Там стояла простая кровать, письменный стол и несколько полок с книгами.

На этих полках лежали в основном детские книги о волшебном мире: простые рассказы о магических обычаях, о том, как ведут себя разные факультеты, о традициях старых семей и о том, как ученики учатся жить вместе в Хогвартсе.

Гермиона сначала смутилась — ей казалось странным читать книги для малышей. Но Помона спокойно объяснила:

— Ты ведь в детстве не читала эти книги, а большинство твоих однокурсников — читали.

Гермиона поняла и читала очень внимательно.

Помона несколько раз заходила к ней поговорить. Они сидели за маленьким столом у окна, пили травяной чай, и профессор объясняла вещи, о которых в учебниках не писали: как лучше разговаривать с однокурсниками, как слушать людей, как говорить спокойно: не резко и не назидательно, но и не слишком тихо.

— Люди не любят, когда ими командуют, — говорила она. — Но они и не уважают тех, кто всё время извиняется.

Иногда Помона брала Гермиону с собой в теплицы, показывала редкие растения — серебряный мох, который светился в сумерках, старую лозу тёмного плюща, умеющего распознавать настроение человека, или маленькие хрустальные цветы, раскрывающиеся только в полной тишине. Пока они шли между грядками, Помона рассказывала:

— Мягкость не означает слабость. Посмотри на эту лозу. Она гибкая, но попробуй её сломать — не получится. А вот это растение выглядит колючим и грозным, но на самом деле ломается от лёгкого прикосновения.

Постепенно Гермиона начала понимать, о чём она говорит. Когда идея стала ясной, остальное оказалось совсем несложным. Гермиона училась этому так же, как училась чарам: сначала нужно понять принцип, а потом можно аккуратно применять его на практике.

Помона заметила это и довольно улыбнулась.

Кроме того, Помона попросила старосту Хаффлпаффа, Аманду Кингфишер, помочь Гермионе с несколькими простыми бытовыми чарами. Аманда показала ей пару заклинаний для укладки волос, которыми пользовались многие ученицы. Через несколько минут непослушные волосы Гермионы стали аккуратнее лежать.

А потом Помона отвела Гермиону в больничное крыло. Мадам Помфри внимательно осмотрела её и легко исправила длину передних зубов аккуратным стоматологическим заклинанием — простым, но очень точным. Пока она работала, её палочка вдруг задержалась в воздухе.

— Интересно… — пробормотала она.

Над головой Гермионы мелькнула тонкая сеть диагностических чар.

— На вас было недавно наложено небольшое заклинание, — сказала Помфри через несколько секунд. — Ничего опасного. Очень слабое. Но оно делало вас чуть более упрямой и менее склонной слушать доводы других.

Помфри коротким движением палочки сняла чары. В воздухе вспыхнула бледная искра, и лёгкое напряжение, о существовании которого Гермиона даже не подозревала, исчезло.

— Вот так лучше, — сказала мадам Помфри. — Теперь всё в порядке.

Помона кивнула.

А Гермиона почувствовала странную ясность в голове — словно кто-то открыл окно и впустил свежий воздух. Она не могла точно объяснить, что изменилось, но мысли вдруг стали спокойнее и ровнее.

Помона внимательно посмотрела на неё и сказала мягко:

— Ну что ж. Теперь можно начинать заново.

В Хаффлпаффе Гермиона почувствовала себя неожиданно спокойно. Гостиная факультета была тёплой, круглой, с мягким светом ламп под жёлтыми абажурами. В воздухе пахло мёдом, свежим хлебом и травяным чаем. Здесь говорили тише, чем в Гриффиндоре, смеялись мягче и не перебивали друг друга. Никто не бросался едой, не орал через весь стол и не затевал драк.

Первые дни Гермиона в основном слушала. Она вспоминала разговоры с профессором Спраут и старалась говорить ровно и спокойно, без привычного напора. К её удивлению, это действительно работало. Ей отвечали, задавали вопросы, иногда даже смеялись её шуткам. И всем нравилось, что она постоянно зарабатывает баллы для факультета.

А когда Ханна Эббот осторожно спросила её о Гриффиндоре, Гермиона немного подумала и решила сказать правду — но только ту её часть, которой посчитала нужной поделиться.

— На мне было заклинание. Мадам Помфри нашла его на прошлой неделе и сняла. Оно делало меня более упрямой и немного навязчивой. Мадам Помфри сказала, что заклинание наложили недавно — наверное, ещё в поезде до Хогвартса. Иногда я думаю, что именно поэтому Шляпа и распределила меня на Гриффиндор.

Мадам Помфри действительно обнаружила на ней слабое заклинание и аккуратно сняла его в больничном крыле. Чары были неопасные, но неприятные: они слегка искажали поведение, усиливая одну черту характера и притупляя другие.

Это объяснение оказалось настолько удобным и понятным, что все его сразу приняли. В волшебном мире подобные вещи случались нередко. Кто-то мог наложить глупое заклятие ради шутки, кто-то — из вредности.

Но кому понадобилось проклинать первокурсницу?

И по школе быстро распространился слух, что заклинание наложил Рон Уизли. Он ведь единственный на всём курсе постоянно сидел рядом с Гермионой. Они вместе делали домашние задания, вместе сидели в библиотеке, и именно с ним она разговаривала чаще всего.

— Похоже, он хотел, чтобы она ни с кем больше не дружила, — заметил однажды кто-то в гостиной Хаффлпаффа.

— Ну да, она же всё время помогала ему с уроками, — добавил другой.

Этот слух быстро разошелся по школе, и ему все поверили: он объяснял и прежнее странное поведение Гермионы, и то, почему Рон так часто держался рядом с ней.

Слизеринка-старшекурсница Артемида Фоули слушала такие разговоры с огромным облегчением. Это она наложила то самое заклинание. В поезде, когда Гермиона бегала по вагонам, громко расспрашивая всех подряд о пропавшей жабе, эта слишком шумная, слишком уверенная в себе, слишком настырная магглорождённая девочка невероятно действовала ей на нервы, и Артемида тихо шепнула короткое заклятие через приоткрытую дверь купе. Чары были слабые, но, к несчастью для Гермионы, сработали слишком хорошо.

Услышав теперь, что заклинание нашли и сняли, Артемида обрадовалась и успокоилась: подозревают Уизли. А она здесь вообще ни при чём.

* * *

До Гриффиндора слух дошёл в сильно искажённом виде. Теперь уже говорили, что Уизли хотел её приворожить. Некоторые даже начали шёпотом упоминать Амортенцию.

— А что? — перешёптывались чистокровные старшекурсницы. — Его папочка ведь тоже как-то женился на Молли Прюэтт.

— А эта Грейнджер, наверное, новая кровь, — добавляла другая. — Предатели крови такие вещи быстро чуют. Вот и подсуетились.

* * *

На ужине Рон, которому весь день так или иначе намекали, что это он заколдовывал и, возможно, привораживал Гермиону, сидел мрачный и раздражённый. Когда ужин подходил к концу и пустые тарелки начали исчезать со стола, он резко повернулся к Финнигану, который как раз рассказывал кому-то очередную шутку про «профессора Грейнджер».

— Слушай, Финниган, — сказал Рон нарочито громко. — Между прочим, я никакого заклятия на Грейнджер не накладывал.

В Большом зале стало чуть тише. Несколько человек за соседними столами обернулись, и Рон продолжил уже громче, так, чтобы слышали все:

— И не привораживал её, ещё чего. Кому она нужна? Она просто дура и зануда.

В Большом зале повисла тяжёлая пауза, а за столом Хаффлпаффа послышался звук резко отодвинутой скамьи. Поднялся капитан квиддичной команды факультета, Седрик Диггори. Он не повысил голос, но в зале стало так тихо, что его слова разошлись по всему помещению.

— Уизли, — сказал он спокойно. — Ты сейчас говоришь о студентке Хаффлпаффа.

Рон ответил дрожащим голосом:

— И что?

Седрик несколько секунд смотрел на него.

— А то, что у нас не принято оскорблять людей.

Он слегка склонил голову.

— И тем более тех, кто учится лучше тебя. И не спит со шпионом на подушке.

По столу Хаффлпаффа прошёл одобрительный шум.

Рон побагровел, и уже собрался ответить что-то совсем уж грубое... Но декан Макгонагалл вовремя громко напомнила всем о тишине и порядке за едой, и все занялись десертом.

Невилл Лонгботтом всё чаще чувствовал себя лишним на Гриффиндоре. Mножество мелочей день за днём складывались в неприятное ощущение, что он оказался не там, где должен был быть.

На первом уроке полётов его метла взлетела так резко, что он чуть не свалился с неё уже на втором круге, и после этого Уизли и Финниган несколько дней подряд изображали, как Невилл машет руками в воздухе. За столом смеялись.

Потом был Тревор. Он исчезал с удивительной регулярностью. Невилл носился по школе, заглядывая под лавки, в ниши стен и даже в доспехи. И каждый раз находился кто-то с Гриффиндора, кто говорил:

— Лонгботтом, ты бы ещё дракона завёл. Как Хагрид.

И опять смех.

На зельях было хуже всего, особенно, после того, как Гермиона, которая ему иногда помогала, перевелась на Хаффлпафф. Каждый раз, когда он пытался сварить зелье, котёл начинал дымиться или подпрыгивать, а Снейп вздыхал, опустошал котёл заклинанием Evanesco, а потом язвительно произносил:

— Лонгботтом, вы только что вновь доказали, что даже простейшее зелье можно испортить, если очень постараться.

А он не знал, как ответить. Грубить он не умел и не хотел, а просить Снейпа о помоши боялся.

Иногда ему казалось, что весь Гриффиндор смотрит на него с лёгким разочарованием, особенно декан, профессор Макгонагалл — знакомая его бабушки и бывший декан его отца.

А ведь Шляпа на распределении настойчиво предлагала ему Хаффлпафф, но он со слезами на глазах твердил ей: «Гриффиндор, пожалуйста, только Гриффиндор», потому что бабушка очень хотела, чтобы он был на том же факультете, что и его отец. Может быть, Шляпа была все же права?

Однажды вечером в Большом зале он случайно взглянул на стол Хаффлпаффа. Там сидела Гермиона Грейнджер и что-то объясняла двум первокурсникам, показывая им аккуратно записанные формулы заклинаний. Хаффлпаффцы слушали внимательно, кивали, задавали вопросы. Когда она закончила, один из них сказал:

— Спасибо, Гермиона!

Она улыбнулась — спокойно и радостно — и ушла. Невилл долго сидел, прокручивая в мыслях эту сцену, потом решительно встал. Бабушка говорила, что менять факультет не полагается. Но ведь Грейнджер поменяла!

* * *

Он нашёл Гермиону в библиотеке. Она сидела у окна, подальше от стола мадам Пинс. Вокруг неё аккуратными стопками лежали огромные тома, которые она уверенно раскрывала на отмеченных страницах. Когда Невилл подошёл, она подняла голову.

— Невилл! — обрадовалась она шепотом. — Привет! Как Тревор?

Невилл достал жабу из кармана мантии.

— Вот… с ним всё в порядке. Спасибо, что тогда помогла мне в поезде. И на Зельях, — прошептал он в ответ.

— Пустяки, — сказала Гермиона.

Невилл некоторое время мял край мантии, и наконец спросил очень тихо:

— Гермиона… А как можно поменять факультет?

Гермиона прошептала, оглядываясь на мадам Пинс:

— Я второй раз поговорила со Шляпой.

— Правда?

— Да. И она отправила меня в Хаффлпафф. Но ещё нужно поговорить с деканом и директором.

Невилл побледнел.

— Нет… я… не могу.

И вышел из библиотеки. Но через две минуты пришел снова, и прошептал Гермионе:

— Я попробую поговорить с директором.

* * *

На следующее утро у входа в кабинет директора, рядом с каменной горгульей, охранявшей вход, на полу сидел первокурсник. Горгулья смотрела на него уже почти час.

Наконец она связалась с директором:

— Господин директор, вас ожидает посетитель, студент первого курса. Сидит на полу и ждёт.

Дамблдор удивился.

— Вот как?

Он открыл дверь. Невилл Лонгботтом, увидев директора, вскочил так резко, что Тревор едва не выскользнул из рук.

— Профессор!

— Мистер Лонгботтом. Вы давно здесь?

Невилл покраснел.

— Не очень.

— Пятьдесят семь минут, — уточнила горгулья.

Дамблдор слегка улыбнулся.

— В таком случае, полагаю, нам стоит поговорить.

Он произнёс пароль, горгулья отъехала в сторону, а каменная лестница мягко повернулась вверх.

* * *

В кабинете было тихо. Фоукс дремал на золотой жердочке, на столе тихо шевелились артефакты.

Дамблдор налил Невиллу чаю.

— Итак, — сказал он мягко. — Что произошло?

Невилл некоторое время собирался с духом.

— Профессор… можно мне… перераспределиться?

Брови Дамблдора слегка поднялись.

— А почему?

Невилл опустил глаза.

— Я… не подхожу Гриффиндору.

Он начал перечислять, запинаясь:

— Я плохо летаю… плохо варю зелья… не люблю драться... боюсь профессора Снейпа… и… они смеются над моей жабой.

— А ваш декан знает, что вы пришли ко мне?

Невилл вздрогнул.

— Н-нет.

— Почему?

Мальчик опустил голову ещё ниже.

— Я… боялся говорить с профессором Макгонагалл.

Дамблдор слегка наклонил голову.

— Но вы не боитесь говорить со мной?

Невилл поднял глаза и ответил совершенно честно:

— Нет.

Дамблдор несколько секунд смотрел на него. Потом мягко улыбнулся.

— Что ж, мистер Лонгботтом… Давайте посмотрим, что Шляпа скажет в этот раз.

* * *

Директор достал шляпу.

— Подойдите сюда, мистер Лонгботтом.

Невилл поднялся так осторожно, будто боялся спугнуть происходящее. Тревора он посадил на край стола, а Дамблдор аккуратно окружил Тревора барьером, чтобы он не сбежал.

Шляпа фыркнула, узнав Невилла.

— Что, пришел все-таки менять факультет? А ведь я тебе говорила, Невилл Лонгботтом, Гриффиндор — не твое! Упорство, верность, любовь к растениям... ХАФФЛПАФФ!

Лицо Невилла медленно расплылось в такой широкой улыбке, какой Дамблдор давно не видел у учеников.

— Спасибо, уважаемая Шляпа! Спасибо, профессор Дамблдор!

Через минуту мальчик с Тревором в руках уже почти бегом спускался по вращающейся лестнице.

А Альбус подумал:

— Орден орденом, но Минни нужно отдохнуть. Ее уже дети боятся больше, чем директора!

* * *

Минерва зашла к нему тем же вечером. Звезда Ордена Мерлина сияла на её мантии холодным светом, но сама она выглядела уставшей.

Он указал ей на кресло.

— Чай, Минни?

— Благодарю.

Дамблдор внимательно посмотрел на неё. Она держалась безупречно. Но только сейчас он позволил себе обратить внимание на то, что держалась она лишь на силе воли.

Он мягко сказал:

— Минни, я думаю, пора снизить твою нагрузку. Я хотел предложить тебе остаться на должности моего заместителя — потому что без твоей помощи с руководством и расписанием я просто пропаду — а деканство передадим кому-нибудь другому. Твоя зарплата не изменится. Как ты на это смотришь?

Минерва медленно выдохнула и тихо сказала, глядя ему в глаза:

— Это было бы замечательно. Спасибо, Альбус!

Дамблдор на мгновение удивился такой реакции. Он ожидал спора, даже приготовил несколько аргументов, но они, как оказалось, не понадобились. Тем лучше.

Минерва секунду помолчала и сказала уже своим обычным деловым тоном:

— Я тоже думала об этом. И, по-моему, в Хогвартсе есть только один человек, который сможет справиться с деканством нашего факультета. Роланда Хуч.

Дамблдор улыбнулся, представив себе, как новый декан Гриффиндора свистком строит учеников на плацу.

— Прекрасная кандидатура.

Минерва тоже слегка улыбнулась.

— Гриффиндорцам не помешает немного дисциплины квиддичистов!

* * *

Подумав, Дамблдор убедил Минерву взять отпуск прямо сейчас и поехать на две недели в Испанию — отдыхать. Уроки трансфигурации в это время вёл он сам.

Когда Сириус еще только познакомился с Гарри, он понял, насколько сильно крестнику нравится артефакторика, и договорился с его деканом Флитвиком о частных занятиях. Флитвик сразу заметил, что Гарри схватывает материал удивительно быстро — он интуитивно понимал структуру артефакта, как будто видел, как по нему течёт магия — и через несколько месяцев занятий уже давал Гарри задания из программы старших курсов. К шестому месяцу они успели пройти программу двух лет.

Однажды, когда они сидели в небольшой лаборатории при кабинете Флитвика, заставленной учебными артефактами и разобранными амулетами, Филиус задумчиво посмотрел на работу Гарри и сказал:

— Мистер Поттер, у вас редкое чутьё на артефакты, такое обычно появляется только после многих лет практики. Если вы и дальше будете работать так, как сейчас, вы, судя по всему, станете одним из лучших мастеров своего поколения и очень достойно продолжите традиции рода Поттеров.

* * *

Артуру Уизли пришлось несколько раз посетить доктора Сметвика в Мунго, чтобы убедиться, что все остаточные следы Империуса окончательно исчезли. Но даже после этого он ещё долго не чувствовал себя в полной безопасности в собственном доме. И было ещё одно. Десять лет чужой воли — слишком большой срок, и иногда, проходя по коридору Норы, он ловил себя на странной мысли: «А это решение было моим? Или навеянным крысой?»

Он хотел полностью убрать из своей жизни все следы проклятой крысы, и прежде всего решил очистить дом: Петтигрю мог оставить здесь какие-то свои вещи, например, палочку, а возможно, даже тёмные артефакты.

Однажды вечером, когда Джинни и Молли уже спали, и Нора наконец затихла — только доски потрескивали, да ветер шуршал в саду — Артур достал из шкафа шкатулку с инструментами и разложил на кухонном столе несколько предметов: серебряную пластину, стеклянный шарик с выгравированными рунами и рябиновый прут. Это был набор для старого служебного заклинания, которым пользовались в Отделе по контролю за магическими предметами — оно позволяло находить вещи, связанные с конкретным волшебником — не просто его собственность, а предметы, которые долго находились под влиянием его магии.

Артур положил шарик на серебряную пластину и накрыл его ладонью.

— Vestigium domini.

Руны на поверхности шара вспыхнули тусклым зелёным светом, а Артур мысленно сосредоточился на магии Петтигрю — её запах он теперь узнавал безошибочно. После Империуса эта магия навсегда отпечаталась в его памяти: лёгкий, почти приторный запах цитрусовых, от которого его до сих пор тошнило.

Шарик на мгновение потемнел, потом медленно покатился по столу. Артур взял рябиновый прут и пошёл за ним. Шарик прокатился по полу и остановился у стены, где стоял старый шкаф с посудой. Артур подошел к шкафу.

— Хм…

Он постучал палочкой по боковой стенке шкафа.

— Revelio!

По нижней доске прошла тонкая светящаяся трещина, кусок доски тихо отъехал в сторону, и за ним открылся аккуратно зачарованный тайник. Артур тихо вздохнул.

— Так я и думал. Этот мерзавец прятал-таки здесь своё барахло.

В тайнике оказалась волшебная палочка, мешочек с золотыми галеонами, мантия и сложенный пергамент.

Артур осторожно достал палочку. Она была тонкой, тёмной и заметно изношенной — рукоять стёрлась от долгих лет использования.

— Это палочка крысёныша, — пробормотал он.

Мешочек с монетами он отложил в сторону и взял в руки мантию. Ткань оказалась странной — почти невесомой, гладкой, как вода. Артур осторожно накинул край ткани на руку. Рука исчезла.

Артур тихо присвистнул.

— Ничего себе…

Это была мантия-невидимка! Он аккуратно сложил её и положил рядом с собой. Затем взял пергамент и развернул его, но пергамент был пуст.

Артур попробовал диагностическое заклинание:

— Specialis revelio.

И на поверхности пергамента на мгновение вспыхнула сложная сеть чар. Линии пересекались, образуя многослойную конструкцию: отслеживание, пространственная привязка, самоподдерживающаяся магическая матрица… Артур невольно отдёрнул палочку.

— Ого…

Он осторожно свернул пергамент.

— Это лучше отдать Дамблдору.

На следующий день он отнёс находку в Хогвартс, директору. Дамблдор внимательно осмотрел предметы.

— Палочка, — сказал он, — вероятно, принадлежала Петтигрю.

Он отложил её в сторону.

— Деньги… тоже его. Думаю, будет справедливо, если они послужат вашей семье.

Затем он взял мантию. Его пальцы на секунду задержались на ткани. Он медленно провёл ладонью по её поверхности, словно прислушиваясь к магии. Взгляд его стал внимательнее.

— Любопытно.

Он поднял глаза на Артура.

— Я уверен, что эта мантия принадлежала Джеймсу Поттеру.

Артур удивлённо моргнул.

— Джеймсу? Мерлин…

Дамблдор аккуратно сложил мантию, затем взял пергамент и слегка коснулся бумаги кончиками пальцев. Он с интересом рассмотрел проступившие на ней чары, и уголки его губ чуть дрогнули.

— А это, Артур, тоже собственность Джеймса. И Сириуса Блэка.

* * *

В тот же день Дамблдор передал карту и мантию, наследство Гарри, его крестному, Сириусу.

Сириус медленно провёл рукой по гладкой серебристой ткани — она почти не ощущалась под пальцами, словно была соткана из прохладного воздуха. Он несколько секунд смотрел на неё, потом поднял глаза на Дамблдора.

— Где вы её нашли?

— В доме Уизли, — спокойно ответил Дамблдор. — Артур обнаружил тайник, оставленный Петтигрю.

Сириус резко выдохнул и покачал головой.

— Так вот куда она делась… Этот ублюдок украл её. Вот крыса!

Он осторожно сложил мантию и отложил её в сторону, затем развернул пергамент. Чернила на карте медленно проступили на поверхности, линии коридоров и лестниц расползлись по пергаменту, как живая сеть. Сириус широко улыбнулся.

— А это… это наша карта! — в его голосе прозвучало почти мальчишеское удивление. — Так он и её прибрал к рукам!

Он несколько секунд рассматривал знакомые чары, словно снова встретил старого друга.

— Кстати, Альбус, — сказал он, не отрывая взгляда от карты, — я так и не спросил вас… Кто же тогда поймал крысу?

Дамблдор усмехнулся.

— Петтигрю поймал декан Снейп.

Долгие годы, даже после исчезновения Лорда, его Метка оставалась живой — и Пожиратели чувствовали это. Если коснуться её палочкой, она отзывалась глубоким импульсом, почти болезненным. Иногда по ней проходила горячая волна, словно под кожей тянулась раскалённая нить — неведомо для самих меченых, их магия подкармливала хоркруксы.

Когда Хранитель Хогвартса уничтожил хоркруксы в Диадеме Равенкло и Дневнике, все меченые маги почувствовали, что им стало легче дышать. Многие заметили и перемены в самой Метке: череп на внутренней стороне предплечья больше не был таким плотным; линии стали мягче. Тёмная Метка бледнела.

Зато когда Грим уничтожил Медальон, их Метка вспыхнула, будто её обожгли. Хоркрукс, защищаясь, потянул чужую магию из всех связанных с ним Меток. Грим позволил ему это сделать — а затем использовал вытянутую силу, чтобы укрепить Алтарь Блэков.

Когда же были уничтожены Чаша и Кольцо, многие заметили ещё одну перемену. Теперь их заклинания ложились легче, а магический резерв казался глубже. Годами Метка медленно тянула их силу, как корень растения, впившийся в землю, — теперь этого не было. Некоторые только через несколько дней осознавали причину и делали вывод: Тёмный Лорд, вероятно, больше не существовал, а они свободны.

Большинство испытывало облегчение.

И только для небольшой группы фанатиков все было наоборот. Для них Метка была знаком принадлежности, связью с силой, которой они служили. Когда она начала угасать, это ощущалось как потеря. И тяжелее всех это переживал Барти Крауч.

Бартемиус Крауч-младший находился взаперти, спрятанный в родовом доме Краучей за слоями защитных чар. Долгие годы его отец, Бартемиус Крауч-старший держал его под Империусом. Комната, где он держал сына, находилась в заднем крыле дома, на двери стоял простой, но очень надёжный замок; по стенам медленно текли бледные линии подавляющих чар — они не причиняли боли, но приглушали магию и волю так же эффективно, как толстая каменная кладка приглушает звук.

В этой комнате Барти-младший прожил годы. Империус обычно держал его разум в вязком, приглушённом тумане — он ходил, ел, отвечал на вопросы — но всё происходило словно через плотную вату.

Отец приходил регулярно — чтобы обновить Империус. Иногда раз в несколько дней, иногда реже. Он входил в комнату, проверял защитные чары, смотрел на сына холодным, усталым взглядом и поднимал палочку.

— Imperio.

Заклятие ложилось заново — ровно и тяжело, как крышка саркофага.

Но между старым и новым заклятием всегда существовал короткий глоток свободы. В этот момент контроль ослабевал — ненадолго, на несколько минут, иногда на час. И в эти редкие промежутки Барти снова становился собой.

Он стал собой и в тот вечер, когда, неведомо для него, Минерва Макгонагалл разрубила кольцо Гонтов мечом Гриффиндора. Тогда Тёмная Метка на его руке вдруг коротко кольнула, заклятие Империуса дрогнуло — и мир мгновенно стал резким и ясным, а сам Барти — сильнее, чем до того.

Но его Метка сильно побледнела. Он провёл пальцами по коже — раньше Метка отзывалась, жила, а теперь она была холодной. Он понял, что это значит — Тёмный Лорд, вероятно, больше не вернётся.

Взгляд Барти скользнул к двери, за которой стояли чары его отца. Его тюрьма! Ненависть вспыхнула мгновенно. Зачем было спасать его из Азкабана, если его держат здесь — под Империусом, как опасное животное?

Он вспомнил спокойный, уверенный голос Тёмного Лорда. Тот говорил с ним как с равным, хвалил его способности, показывал сложные заклинания, объяснял теорию тёмной магии так, как никто другой не умел. Он видел в нём силу и ум. Рядом с Лордом Барти чувствовал странную, почти детскую гордость: Тёмный Лорд ценил его. А отец видел в нём сначала докучливого ребенка, а потом — угрозу.

Барти снова посмотрел на свою руку. Метка всё ещё была на месте. А вдруг Лорд всё-таки жив?

Так или иначе, раз он сам сейчас немного сильнее, прежде всего нужно попробовать вырваться из этой тюрьмы!

* * *

Барти сидел на стуле у окна, когда услышал знакомый щелчок замка. Дверь открылась, и в комнату вошёл Бартемиус Крауч-старший. Его мантия тихо шуршала при движении; на лице — привычная усталая строгость. Он поднял палочку, чтобы обновить Империус.

И тут Барти позволил своему телу обмякнуть, медленно соскользнул со стула на пол, дыхание стало неглубоким, глаза закрылись.

Он лежал неподвижно, как человек, потерявший сознание.

Крауч-старший нахмурился. Империус редко давал такие сбои, но после стольких лет возможно было всё. Он шагнул ближе, опустив палочку, чтобы лучше рассмотреть лицо сына.

— Вставай, — резко сказал он.

Ответа не было. Он сделал ещё один шаг — теперь между ними оставалось меньше ярда. В это мгновение Барти открыл глаза и прыгнул на отца с яростью, которую копил годами. Левая рука рванулась вверх — удар по запястью выбил палочку. Правой рукой он поймал её в воздухе.

— Imperio!

Вспышка ударила Крауча-старшего прямо в грудь. Он замер. На секунду его лицо исказилось — словно он пытался удержать собственную волю, потом его глаза стали стеклянными.

Барти тяжело дышал. Впервые за много лет он стоял с палочкой в руках, не чувствуя над собой чужой власти.

— Сядь, — тихо сказал он.

Крауч-старший послушно опустился на стул. Сын несколько секунд просто смотрел на него. Потом началась работа. Он быстро связал отца простыми, но надёжными чарами фиксации и отрезал несколько тонких прядей его волос. Затем открыл один из шкафов. Там, как он и ожидал, лежал небольшой набор зелий.

Его отец всегда был осторожен — и всегда держал под рукой запас Оборотного зелья, которое когда-то использовал, чтобы скрыть существование сына. А теперь пришла пора Барти использовать его.

Барти накапал в бокал Оборотное с точностью, которой его когда-то учил Тёмный Лорд. Волосы отца растворились в нем, и жидкость сразу приобрела тяжёлый тёмный оттенок. Он выпил её одним глотком, и через несколько секунд перед зеркалом стоял Бартемиус Крауч-старший.

Он медленно повернул голову. Те же движения.

— Хорошо, — тихо сказал он.

Тот же голос.

Потом он повернулся к человеку на стуле.

— Пей.

Крауч-старший послушно взял второй бокал. Через несколько минут на стуле сидел Бартемиус Крауч-младший — с тем же пустым взглядом.

Он поднял палочку.

— Встань.

Фигура на стуле поднялась.

— Иди.

Он отвёл его в ту самую комнату, где сам провёл годы. Чары на двери мягко вспыхнули и сомкнулись. Теперь внутри сидел послушный, молчаливый «сын».

Барти некоторое время стоял в коридоре, слушая тишину дома, потом он поправил министерскую мантию, взял портфель со стола и вышел через главный вход. Чары дома распахнулись перед своим хозяином — кровь оставалась той же.

И впервые со времён Азкабана Бартемиус Крауч-младший был свободен.

Бартемиус Крауч пришёл в Министерство магии ровно в восемь двадцать. Как всегда.

Атриум уже просыпался. Под высокими золотыми сводами тихо журчал Фонтан магического братства, струи воды переливались мягким светом очищающих чар, а над мраморным полом медленно парили зачарованные пергаменты утренних распоряжений. Дежурный у входа вытянулся, увидев его.

— Доброе утро, мистер Крауч.

— Доброе утро, — коротко ответил он.

Он провёл палочкой над регистрационной книгой. Перо само поднялось и вывело аккуратную подпись: B. Crouch. Чары идентификации на секунду вспыхнули бледно-голубым светом. Крауч кивнул служащему у стола и направился к лифтам. Шаг его был точным и размеренным. Министерство он знал прекрасно: когда-то отец водил его сюда мальчиком, показывал архивы, объяснял, как составляются международные договоры. Он отлично помнил, где какие бумаги лежат в кабинете Крауча-старшего, но заранее решил: первые дни он будет просто наблюдать.

Лифт мягко звякнул и остановился. Внутри уже стояли два младших чиновника, которые мгновенно притихли, заметив его. Один торопливо спрятал пергамент, второй нервно поправил мантию. Лифт тронулся вверх, шестерни зачарованного механизма тихо гудели в стенах шахты.

— Мистер Крауч, сэр… — нервно начал один.

— Да?

— Мы… э-э… хотели уточнить по поводу отчёта о торговле ингредиентами из Болгарии… там возникли разночтения в перечне разрешённых частей саламандр…

Барти посмотрел на него тяжёлым, неподвижным взглядом Крауча-старшего.

— Подготовьте записку.

Чиновник облегчённо закивал.

— Да, сэр.

Лифт остановился. Барти вышел в коридор Отдела международного магического сотрудничества. Коридор был длинным, выложенным серо-зелёным камнем; на стенах висели зачарованные карты мира. Маленькие флажки отмечали активные переговоры, а тонкие золотые линии соединяли страны действующими договорами, иногда мягко вспыхивая, когда Министерство получало новую дипломатическую сову. Барти шёл медленно и внимательно, рассматривая знакомые таблички на дверях: Отдел международных договоров. Отдел торговых соглашений. Отдел магических существ зарубежных территорий. Архив.

Все выглядело именно так, как он помнил. Отлично.

Кабинет Крауча-старшего был просторным и строгим. Высокие окна выходили во внутренний двор Министерства, где на мраморной площадке стояли старые бронзовые совы-почтальоны. На столе лежали аккуратные стопки документов, на подставке стояли самопишущие перья, несколько зачарованных папок тихо перелистывали страницы, отслеживая поправки к договорам. На стене висели часы с международными поясами магического мира: Лондон, Париж, София, Бухарест, Каир, Осло, Токио... Ни одного лишнего предмета.

Барти сел и открыл рабочий дневник отца, затем просмотрел бумаги на столе. Крауч-старший действительно управлял отделом железной рукой: записи были краткими, распоряжения точными, резолюции написаны мелким аккуратным почерком. Иногда рядом стояли маленькие рунические метки — так он отмечал приоритетные дела. Барти тихо хмыкнул.

— Старый педант.

Через десять минут в дверь осторожно постучали.

— Войдите.

В кабинет заглянул бессменный секретарь Крауча-старшего, Визерби — худощавый маг в круглых очках с идеально ровным пробором. В руках у него парили несколько папок.

— Доброе утро, мистер Крауч.

— Доброе.

Папки мягко опустились на стол.

— Это на подпись. И ещё… мистер Бэгмен снова прислал приглашение на благотворительный квиддичный матч.

Барти поднял глаза.

— Что?

— Он пишет, что будет очень рад видеть вас на трибуне почётных гостей.

Барти несколько секунд смотрел на него.

— Ответ тот же, что и раньше.

Секретарь кивнул с лёгкой улыбкой.

— Я так и думал.

Барти открыл первую папку: торговое соглашение с Норвегией, экспорт высушенных рогов эрклингов и лицензирование драконьего стекла. Он проверил печати — зачарованные сургучные символы мягко вспыхнули, подтверждая подлинность — и аккуратно поставил подпись отца. Через час в кабинет вошёл один из начальников отделов, высокий волшебник с нервными жестами.

— Мистер Крауч, у нас небольшая проблема с французами. Они снова требуют пересмотреть квоты на экспорт драконьих яиц.

Барти откинулся на спинку кресла.

— Они ведь требуют это каждый год?

— Да, сэр.

— Тогда ответ будет тот же.

— То есть…

— Подготовьте бумаги.

Волшебник облегчённо вздохнул.

— Конечно, сэр.

Когда дверь закрылась, Барти позволил себе тонкую улыбку. К обеду он уже понял главное: Министерство жило по инерции. Люди приходили, подписывали бумаги, спорили о деталях договоров, ссылались на старые инструкции и боялись нарушить привычный порядок. Идеальная среда для того, чтобы спрятаться.

Во второй половине дня произошло ещё одно маленькое происшествие. Дверь распахнулась, и в кабинет влетел молодой стажёр, явно перепутав двери.

— Мистер Бэгмен, сэр, там репортёры…

Он остановился, увидев, кто сидит за столом. Лицо его мгновенно побледнело.

— О… Простите… я…

Барти медленно поднял голову.

— Вы ищете мистера Бэгмена.

— Д-да, сэр.

— Тогда вы на три этажа ниже, чем нужно.

Стажёр нервно поклонился и вылетел из кабинета. Барти несколько секунд смотрел на закрывшуюся дверь.

— Несложно, — тихо сказал он. — Совсем несложно.

К вечеру он покинул Министерство так же спокойно, как пришёл. Восемь часов работы. Никаких подозрений. Никаких лишних разговоров. Когда он вышел из камина в доме Краучей, дом встретил его знакомой тишиной; старые защитные чары мягко коснулись его магии, узнавая хозяина. Он прошёл по коридору к заднему крылу и открыл дверь. На стуле у окна сидел Бартемиус Крауч-старший. Барти несколько секунд смотрел на него, затем поднял палочку.

— Imperio.

Заклятие легло мягко и уверенно. Нить магии на мгновение связала их; фигура на стуле чуть вздрогнула и снова застыла. Барти внимательно наблюдал несколько секунд, проверяя контроль, затем кивнул.

— Хорошо.

Дверь тихо закрылась. Завтра он снова придёт в Министерство. Ровно в восемь двадцать. Как всегда.

За высокими окнами дома Краучей стоял промозглый холод; ветви старого тиса медленно скребли каменную стену — звук был такой, будто кто-то осторожно проводит по ней когтями.

Ветер шёл с болота — сырой и пронизывающий — но в доме воздух оставался тёплым и свежим: старые защитные чары работали без перебоев.

Барти Крауч с сосредоточенным, напряженным лицом ходил взад-вперед по большой гостиной — так ему было легче думать. Ему нужно было решить, что делать дальше.

Прошёл примерно месяц после освобождения, и к этому времени он уже сделал всё, что запланировал, чтобы не вызвать подозрений и не попасться.

Прежде всего он занялся тем, чтобы наладить отношения с их домовушкой Винки. Она была привязана к роду Краучей, но было важно, чтобы её верность в первую очередь принадлежала ему, а не отцу. Это оказалось не так уж трудно: Винки всегда любила Барти и с самого детства считала, что хозяин Барти-старший был к нему слишком строг. Когда Барти был заперт, она старалась тайком приносить ему книги или сладости, чтобы ему было легче переносить одиночество и Империус.

Когда же отец и сын поменялись местами, Винки рассудила так: если хозяин Барти-старший много лет говорил, что сидение взаперти не вредит его сыну и даже полезно для его исправления, значит, в этом нет ничего плохого. Хозяин Барти-младший теперь поступает так же, как раньше поступал его отец. Значит, всё правильно. К тому же хозяин Барти-старший так много работал и так устал, ему нужен отдых, думала Винки. И Винки спокойно, как и раньше, занималась домом и приносила книги и конфеты уже Барти-старшему.

Следующим шагом было обезопасить себя от возможных ошибок в Министерстве. Здесь ему очень помог секретарь отца, Визерби.

Барти по секрету "признался" Визерби, что на него недавно было совершено нападение в министерском архиве: он отбился, но на голову ему упала тяжёлая книга, и теперь у него иногда случаются провалы в памяти. Он даже показал секретарю аккуратную повязку на голове, частично прикрытую волосами, и с лёгкой досадой заметил, что колдомедики уверяют — всё со временем пройдёт, но пока лучше не перенапрягаться.

Преданный Визерби был глубоко взволнован. Он тут же придвинул к Барти толстую папку с текущими делами, разложил на столе несколько свитков и начал терпеливо рассказывать: какие дела сейчас в приоритете; какие решения он недавно принял или сказал, что собирается принять; кто в Министерстве поддерживает какие идеи, кто тормозит решения в комиссиях, кто любит писать длинные записки, а кто предпочитает действовать тихо и быстро.

Визерби даже помечал пером на полях документов маленькие значки — аккуратные кружочки, треугольники и звёздочки — чтобы Барти легче было запомнить, с кем стоит говорить прямо, а с кем лучше действовать через третьих лиц. Постепенно перед Барти выстроилась ясная картина министерской жизни: какие департаменты соперничают, какие чиновники дружат между собой, а какие терпеть друг друга не могут.

После этого Барти стало гораздо проще работать. Он уже не волновался каждую минуту, что проколется на какой-нибудь мелочи, и всё увереннее чувствовал себя в кабинете, который когда-то принадлежал его отцу.

И наконец теперь, когда он чувствовал себя в безопасности и дома, и в Министерстве, пришла пора заняться главным — разобраться, что произошло с Тёмным Лордом и, если нужно, помочь ему.

Для этого нужно было восстановить прежние связи хотя бы с Ближним кругом Повелителя, но это оказалось почти невозможно. Оказалось, что его отец почти ничего не знал o тех, кто были в Ближнем Круге. Крауч-старший ловил Пожирателей смерти, судил их и отправлял в Азкабан, но контактов среди них, например, тайных осведомителей, у него не было.

Слишком часто задавать вопросы о них тоже было нельзя. Бартемиус Крауч-старший, легендарный охотник на Пожирателей смерти, вдруг проявляющий интерес к судьбе бывших слуг Тёмного Лорда, выглядел бы крайне подозрительно.

Оставались лишь министерские бумаги и газеты.

Он начал с архивов. Старые папки с протоколами, свитки судебных решений Визенгамота, отчёты Аврората, подшивки Ежедневного пророка — всё это постепенно покрывало его стол аккуратными стопками. Барти читал быстро, делая короткие пометки на полях и время от времени откидываясь на спинку кресла, чтобы связать разрозненные факты в единую картину.

Но даже в Министерстве сведений оказалось удивительно мало. Из архивов и от Визерби — безупречно исполнительного секретаря — удалось узнать только самое общее: большинство Пожирателей всё ещё сидят в Азкабане. Из Ближнего Круга на свободе только трое: Северус Снейп, бывший зельевар Лорда, преподаёт в Хогвартсе и стал деканом Слизерина; Беллатрикс Лестрейндж освобождена решением Визенгамота и возвращена в Дом Блэк по распоряжению нового главы рода, Сириуса Блэка; а Люциус Малфой, казначей Лорда, спокойно живёт в Малфой-мэноре и, судя по всему, не испытывает никаких неприятностей.

Из старых министерских отчётов и подшивок газет Барти узнал ещё одну странную историю.

Питер Петтигрю, которого, как считалось, убил Сириус Блэк, на самом деле много лет скрывался в доме какой-то семьи — фамилия этой семьи указана не была — в образе крысы. Когда он попытался пробраться в Хогвартс, его разоблачили и поймали, и Блэк, который сидел в Азкабане за его убийство, был освобожден. Вскоре после этого он стал Лордом Блэком и забрал из Азкабана свою кузину Беллатрикс.

Барти несколько раз перечитал газеты. История выглядела слишком нелепой, чтобы быть простой ошибкой газетчиков, а других сведений не было. Так или иначе, ни Блэк, ни Петтигрю не принадлежали к Ближнему Кругу, хотя оба вполне могли тайно служить Лорду.

И это было почти всё. Слишком мало для человека, который хотел найти Тёмного Лорда.

Поэтому Барти решил воспользоваться магией своего рода, чтобы узнать немного больше о теперешнем положении и приоритетах тех, кто входил в Ближний круг, и о самом Повелителе.

* * *

Магия семьи Краучей была саксонского происхождения — магией наговоров, чар и предсказаний. Их ритуалы не вызывали духов и не требовали большой силы, но позволяли читать знаки — например, руны — чтобы увидеть направление судьбы любого человека.

Барти спустился в маленькую ритуальную комнату в глубине дома. Каменные стены здесь были темнее, чем в остальных помещениях; в полу едва виднелись стёртые линии старого семейного круга. Руны на нем когда-то были вырезаны глубоко, но за столетия камень сгладился, и теперь их можно было различить лишь приглядевшись. Воздух здесь пах можжевельником, золой и металлом.

Барти открыл высокий и узкий дубовый шкаф слева от двери и достал огромную свечу — тяжёлую, почти чёрную. Воск для этой свечи когда-то смешали с золой старого очага Краучей и пеплом соколиных перьев — сокол был Хранителем Рода. По бокам ее были вырезаны древние саксонские знаки судьбы: Rad — путь, Tiw — власть и битва, Daeg — перелом судьбы.

Он поставил Свечу Судьбы на каменный стол и зажёг палочкой.

Затем Барти взял с полки серебряную чашу. По её краю шёл тонкий круг старых рун: Ансуз, Лагуз, Альгиз. Старое серебро чуть потемнело; в глубине металла словно жили тусклые отблески древних заклинаний и крови Краучей, за столетия пролитой в эту чашу.

Он налил в чашу холодной воды, поставил в неё свечу и взял узкий ритуальный нож.

Лезвие почти не чувствовалось. Капля крови упала в воду. Пламя свечи сразу же вытянулось вверх, словно прислушиваясь. Теперь нужно было назвать имя человека, Путь которого он хотел увидеть.

— Северус Снейп.

Огонь потемнел. Внутри него медленно возникла высокая чёрная фигура. Перед ней стоял ребёнок. На мгновение вокруг ребёнка вспыхнули острые искры опасности — короткие, как всплески стали. Но фигура подняла палочку, и пламя сомкнулось вокруг них плотным кольцом. Щит. Защита.

Барти слегка наклонился к огню. Ясно. Снейп защищает ребёнка.

Пламя снова стало ровным и спокойным, лишь изредка по нему пробегали тонкие голубые нити магии.

Он капнул кровь ещё раз.

— Люциус Малфой.

Огонь стал шире и тяжелее, в нём появилась золотистая глубина. Внутри возникла тень дома — высокого, древнего. Вокруг него медленно вращались нити магии, похожие на корни дерева, уходящие глубоко в землю. Дом становился крепче. Барти едва заметно усмехнулся. Малфой делает именно то, что всегда делал — укрепляет своё гнездо.

Ещё капля крови.

— Беллатрикс Лестрейндж.

Свеча вспыхнула высоким пламенем. Внутри появилась женщина — тёмная, прямая, словно вырезанная из обсидиана. В центре её тела горел маленький огонь новой жизни. Затем фигура женщины стала более размытой, за ней возникла огромная тень — мужская фигура — тяжёлое присутствие, как далёкая гроза. Пламя на мгновение зашипело.

Барти почувствовал, как сердце на мгновение забилось быстрее. Знаки говорят, что она носит ребёнка от великого волшебника! Учитывая преданность Беллатрикс и ее близость к Повелителю, это могло быть только его дитя.

Это была прекрасная новость.

Барти немного отдохнул, и решил выяснить, чем занят мальчик, из-за которого, как говорили, погиб Повелитель. Ещё одна капля.

— Гарри Поттер.

Огонь стал беспокойным, но людей в нём не появилось. Вместо этого внутри начали вращаться предметы: кольцо с древней печатью, камень с рунами, потемневший клинок, серебряный ключ, старый амулет. Артефакты. А Поттеры — род, известный артефактами... Последний из Поттеров восстанавливает ремесло рода. Хм. Значит, мальчик не готовится к войне и не ищет мести. Только наследие и ремесло.

Он долго смотрел на огонь, затем снова капнул кровью в чашу и тихо произнёс имя, которое боялся произнести и всё время откладывал.

— Лорд Волдеморт.

Свеча дрогнула. Пламя стало тонким, почти прозрачным. Иногда на долю секунды вспыхивал странный образ — словно половина лица. Пламя будто пыталось найти цель и не могло. Ни жизнь, ни смерть — подвешенное существование.

Барти медленно выдохнул. Лорд больше не действует в мире, но его сила не исчезла. Он вспомнил серебряный огонь внутри Беллатрикс. Ответ был очевиден: Лорд возродится в её ребёнке.

А Снейп, значит, защищает её ребёнка — дитя Лорда. Понятно.

Получалось, что Блэк, который, похоже, тайно служил Повелителю, сумел освободиться сам, освободил Беллу, та каким-то образом встретилась с Тёмным Лордом… И теперь у Лорда будет сын.

Барти почувствовал укол ревности. Он сам когда-то видел себя в роли сына Повелителя. Лорд нередко намекал, что если бы у него был такой сын, как Барти, он, в отличие от Крауча-старшего, гордился бы им. Но нет, такая ревность недостойна его. Если у Повелителя будет сын, ему понадобится тот, кто подготовит для него мир — и Барти этим займется.

Он подумал об отце — и в чашку упала ещё одна капля крови.

— Бартемиус Крауч-старший.

Пламя моргнуло, и появилось спокойное лицо спящего человека. Никакого движения — только мягкое тепло. Покой.

Барти долго смотрел на свечу, затем тихо сказал:

— Барти Крауч.

Пламя резко поднялось. Внутри мелькнуло тонкое дерево — ветви, листы — дерево росло, вытягивалось вверх, ветви становились все крепче...

Развитие, рост...

Барти затушил свечу пальцами. Комната погрузилась в темноту.

* * *

Позже он прошел по коридору в покои, укрытые чарами, и открыл дверь комнаты отца. Бартемиус Крауч-старший дремал в кресле, руки лежали спокойно, голова слегка склонилась. В его лице исчезла привычная жёсткость, морщины на лбу разгладились, и на губах была едва заметная улыбка — как у человека, который наконец уснул после долгой и тяжёлой работы. Барти смотрел на него несколько секунд — похоже, старик не на шутку переутомился, и теперь наконец получил отдых.

Покой.

Он тихо закрыл дверь. Его собственный путь был другим. Развитие. Рост.

Барти Крауч-младший действовал осторожно. Открытые вопросы только настораживают людей, поэтому сначала нужно было разобраться во всем самому и собрать нужную информацию.

Его мысли снова вернулись к Гарри Поттеру. История о том, как младенец победил Тёмного Лорда, всегда казалась ему странной. Даже во время войны она звучала скорее как удобная легенда, чем как реальное объяснение. Фактов в ней было очень мало — всё сводилось к пророчеству Сивиллы Трелони. А она никогда не считалась серьёзной прорицательницей; к её предсказаниям все относились с иронией. Тем не менее именно это пророчество объявило годовалого Поттера главным врагом Тёмного Лорда — и сразу после этого Альбус Дамблдор устроил Трелони преподавать прорицание в Хогвартсе, где она с тех пор и сидела безвылазно в своей башне.

Барти проверил архивы Министерства — с тех пор в Отдел Образования регулярно поступали жалобы на её манеру преподавания и даже на злоупотребление алкоголем. Тем не менее никаких мер так и не было принято.

Мало того — само пророчество никто, кроме Дамблдора, полностью не слышал. Все знали о нём только с его слов. Слишком удобно — для единственного волшебника, о котором Повелитель всегда говорил настороженно и который постоянно пытался ставить ему палки в колёса.

Если проанализировать известные факты, отбросив нелепую легенду о «мальчике, который выжил», картина выглядела так: Тёмный Лорд узнаёт о пророчестве, которое намекает на опасность со стороны младенца — сына Поттеров или Лонгботтомов, семей, близких к директору. Повелитель решает разобраться в этом — и отправляется в дом Поттеров. После этого он исчезает. Сами Поттеры погибают и уже ничего рассказать не могут. А затем директор объявляет, что их сын стал причиной гибели Лорда — фактически лишь на основании шрама на лбу у младенца.

Невнятно и нелогично.

Кроме того, Путь самого Поттера, недавно показанный Свечой Судьбы, тоже не подтверждал эту легенду. Мальчик вовсе не выглядел центром какой-то тайной подготовки к будущей войне. Напротив, судя по всему, он занимался ремеслом Поттеров — работой с артефактами, старой семейной магией, требующей терпения и точности, но никак не связанной с боевой подготовкой. Это, конечно, ничего окончательно не исключало, но выглядело странно.

Так, может быть, пророчество вообще было не о Поттере, а о Лонгботтоме? Ведь в тот давний вечер, когда они с Лестрейнджами пришли к Лонгботтомам, ребёнка они так и не нашли.

Поэтому Барти принял простое решение. Он будет наблюдать за Поттером. Без вмешательства, без контактов — только наблюдательные чары. Если вокруг мальчика действительно есть что-то необычное, оно рано или поздно проявится. А если нет — эту линию можно будет спокойно закрыть и сосредоточиться на другом.

Нужно будет поговорить со Снейпом, Малфоем и Беллатрикс. Возможно — и с Сириусом Блэком.

Стоит также проверить Путь юного Лонгботтома.

Барти на секунду задержал взгляд на окне кабинета, за которым мерцали огни ночного Лондона.

Получалось, что его первым шагом должен стать Хогвартс — там находились сразу три человека, которые его интересовали: Поттер и Лонгботтом, за которыми нужно понаблюдать — и Северус Снейп, с которым стоит поговорить.

Значит, нужно попасть в Хогвартс — и не вызвать при этом лишних вопросов. Но как это сделать?

* * *

Барти не стал торопиться. Несколько вечеров подряд он сидел в своём кабинете в Министерстве, просматривая папки с различными административными процедурами, которые так или иначе имели отношение к Хогвартсу. Стопки пергамента лежали аккуратными рядами, освещённые мягким зеленоватым светом старой настольной лампы. За высоким окном уже давно опустилась ночь.

Он перебирал документы быстро, почти машинально, пока одна тонкая папка не заставила его остановиться. «Лекционная программа Министерства магии для студентов Хогвартса».

Барти внимательно прочитал все бумаги из этой папки. Оказалось, что раз в месяц один из сотрудников Министерства отправлялся в школу и проводил лекцию о работе различных департаментов. Официально это называлось «укреплением взаимодействия между образовательной системой и государственными структурами». Чаще всего это сводилось к скучным рассказам, которые многие ученики слушали лишь из вежливости.

Барти перелистнул страницу. В этом месяце была запланирована лекция: «Неправомерное использование маггловских артефактов и ответственность волшебников». Лектор: Артур Уизли.

Барти тихо усмехнулся. Он прекрасно знал Артура. Добродушный, немного рассеянный человек, бесконечно увлечённый маггловскими вещами. Такой сотрудник не станет спорить с начальством и всегда старается выполнить работу как можно лучше. Идеально. И он написал Артуру официальное письмо на министерском пергаменте с гербами.

Дорогой мистер Уизли,

В связи с запросом Международной конфедерации магов Министерству требуется в срочном порядке подготовить краткий обзор британской практики регулирования маггловских артефактов с сопоставлением аналогичных процедур, действующих в магической Японии и магической Индии. Прошу подготовить обзор по форме М-Р-24 на основании текущей практики работы вашего отдела. Срок — три дня со дня получения настоящего запроса.

С наилучшими пожеланиями, Б. Крауч

Барти высушил чернила лёгким взмахом палочки, сложил пергамент и отправил служебной совой.

Ответ пришёл уже на следующий вечер. Сова Уизли была немного растрёпанной и пахла дымом из камина и вкусной едой — Барти машинально отметил, что еще не ужинал. Пергамент был исписан аккуратным, но явно торопливым почерком. Артур вежливо извинялся. Он писал, что сейчас завершает подготовку к лекции в Хогвартсе и никак не сможет закончить требуемый отчёт в такой короткий срок.

Барти перечитал письмо дважды. Затем медленно откинулся в кресле и усмехнулся. Именно этого он и ожидал. Он взял перо и написал ответ — на этот раз тон был почти дружелюбным.

Дорогой мистер Уизли,

Благодарю вас за быстрый ответ. Понимаю, что подготовка к запланированной лекции в Хогвартсе требует вашего времени. Вместе с тем запрошенный обзор необходим Министерству в установленный срок. В связи с этим, чтобы не затруднять выполнение данной задачи, я возьму на себя проведение лекции в Хогвартсе в текущем месяце. Таким образом, вы сможете сосредоточиться на подготовке требуемого документа.

С уважением, Б. Крауч.

Он запечатал письмо печатью департамента и отправил сову. Птица исчезла в ночном небе, а Барти некоторое время сидел неподвижно.

Теперь всё складывалось идеально. Через несколько дней он войдёт в Хогвартс официально, как представитель Министерства. Там он спокойно понаблюдает за Поттером, а главное — если удастся, поговорит со Снейпом.

Прежде. чем отправиться читать лекцию в Хогвартсе, Барти решил на всякий случай все-таки проверить Путь второго мальчика из пророчества — уж слишком мало артефактор Поттер подходил на роль соперника Темного Лорда. Он снова спустился в маленькую ритуальную комнату в глубине дома, и капля крови вновь упала в чашу.

— Невилл Лонгботтом.

У основания Свечи вспыхнул древний знак перемен — Daeg. Это было необычно.

Сначала пламя стало тусклым, почти серым. Внутри огня возник мальчик — неуклюжий, сутулый, словно придавленный огромным саркофагом, лежащим на его сгорбленной спине. Вокруг него тянулись слабые, оборванные линии судьбы, как нити, которые долго лежали без движения.

И вдруг огонь резко вспыхнул. Серые линии дрогнули и начали медленно выпрямляться. В пламени появился другой образ того же мальчика — стоящий прямо. Рядом возникли светлые фигуры других детей, и от них к нему протянулись тонкие золотистые нити. Поддержка. Пламя стало ярче, словно долго сдерживаемая сила наконец получила возможность дышать полной грудью.

Барти медленно выдохнул. Интересно. Путь Лонгботтома долгое время был почти неподвижен — но совсем недавно что-то изменилось. Его линия судьбы словно развернулась — такое происходило редко. Очень редко. Барти потянулся и медленно погасил свечу, накрыв пламя ладонью.

Значит, наблюдать придётся за обоими.

Оба мальчика учились на первом курсе Хогвартса. Если лекцию провести именно для младших курсов, а не для старших, как обычно, оба они окажутся в одном помещении с ним — и наложить наблюдательные чары можно на обоих одновременно.

На следующий вечер Барти сидел за письменным столом в своём кабинете в Министерстве. Перед ним лежал чистый лист пергамента. Он писал быстро и аккуратно — сухим почерком отца.

Дорогая профессор Макгонагалл,

Я пишу вам в связи с запланированной на этот месяц лекцией Министерства магии для студентов Хогвартса. Насколько мне известно, выступление должен был проводить мистер Артур Уизли. Однако в связи с текущими служебными задачами Министерства ему пришлось сосредоточиться на подготовке срочного аналитического отчёта. Поэтому лекцию в этом месяце проведу я. Предлагаемая тема лекции: "Как устроены международные отношения в магическом мире"

Размышляя о формате встречи, я пришёл к выводу, что наибольшую пользу она может принести младшим курсам. Старшекурсники, как показывает опыт, уже достаточно хорошо ориентируются в базовых вопросах международного магического законодательства, тогда как для младших студентов это может стать первым знакомством с работой Министерства.

Если это не создаст для вас организационных сложностей, я предложил бы провести лекцию именно для младших курсов, первого и второго.

С уважением, Б. Крауч

Минерва, отдохнувшая и чуть загоревшая, прочитала письмо, слегка приподняв бровь. Мистер Крауч, по-видимому, решил упростить себе задачу, ограничив лекцию младшими курсами. Тем не менее предложение было разумным. Она взяла перо и написала ответ.

Уважаемый мистер Крауч,

Благодарю вас за письмо. Замена лектора не создаст для нас затруднений. Лекция будет организована для студентов первого и второго курсов; соответствующие изменения будут внесены в расписание. Буду признательна, если вы сообщите предполагаемую продолжительность выступления.

С уважением, Минерва Макгонагалл, Заместитель директора школы Хогвартс

Затем она развернула длинный свиток расписания, лежавший на краю стола. Это был старый школьный артефакт: записи сами менялись, если в расписание вносились новые события.

Она аккуратно провела пером между двумя строками.

— Лекция Министерства магии. Младшие курсы.

Чернила на мгновение вспыхнули мягким золотым светом. Несколько уроков первого и второго курса переместились на другое время; появилась новая запись: Мистер Б. Крауч из Министерства магии. Тема: “Как устроены международные отношения в магическом мире”.

* * *

Деканы связались с Минервой по камину, чтобы уточнить детали предстоящей лекции. Ее, конечно, больше всего интересовала реакция нового декана Гриффиндора — Роланды Хуч.

С тех пор как Роланда стала деканом, в Гриффиндоре многое изменилось. К дисциплине она относилась так же, как к квиддичной тренировке — ясные правила, чёткий строй и никакой суеты. Гриффиндорцы быстро поняли, что спорить с судьей международного класса бесполезно. Теперь даже в Большой зал на обед они входили почти так же, как команда выходит на поле перед матчем: все собраны, идут ровными рядами; по команде старост наступает мгновенная тишина.

Сейчас Роланда просто коротко подтвердила, что студенты Гриффиндора будут на лекции вовремя. Закончив разговор с Минервой, она собрала гриффиндорских старост:

— Завтра в одиннадцать часов утра — министерская лекция для младших курсов. Гриффиндор сидит в первом и втором ряду. Старосты сидят по краям. Передайте младшекурсникам: те, кто попробует шептаться во время лекции, сразу после неё будут бегать пять кругов вокруг квиддичного поля.

* * *

Домовые эльфы Хогвартса работали быстро и почти бесшумно. Столы в Большом зале сдвинули, и впереди установили красивый дубовый пюпитр — его поверхность была покрыта едва заметными рунами усиления речи, древними чарами, благодаря которым говорящий мог спокойно разговаривать обычным голосом, а его слова всё равно доходили до последних рядов. Лицом к пюпитру стояли ряды стульев.

Без десяти одиннадцать утра из камина Макгонагалл вышел Барти Крауч. Он был одет в строгую министерскую мантию; на груди тускло поблёскивала маленькая серебряная булавка с гербом Министерства.

Двери Большого зала открылись сами, пропуская его внутрь.

Барти оглядел студентов. В первом ряду сидели гриффиндорцы. Ряды были ровными, почти как на построении команды. Рядом стояла Хуч, их декан. Чуть дальше, рядом со слизеринцами, стоял Снейп — его глаза внимательно скользили по залу. Барти позволил себе лишь короткий взгляд в его сторону. Позже. Сначала — Гарри и Невилл. Он сразу же узнал и того, и другого по фотографиям в документах Министерства. Интересно, что ни один из них не был на Гриффиндоре.

Макгонагалл представила его:

— Студенты, сегодня у нас гость из Министерства магии. Мистер Бартемиус Крауч проведёт лекцию о международных отношениях в магическом мире.

Барти сделал небольшую паузу и посмотрел на учеников.

— Прежде, чем мы начнём, — сказал он, — Министерство магии приготовило для вас небольшие подарки.

В зале сразу поднялся лёгкий шёпот. Барти слегка улыбнулся и взмахнул палочкой. В воздухе над кафедрой появилась аккуратная стопка маленьких коробочек. Они были перевязаны тонкой красной лентой, на крышке каждой сияла маленькая серебряная печать Министерства.

Коробочки мягко поднялись в воздух.

— Это памятные сувениры от Министерства.

Коробочки начали медленно разлетаться по залу. Каждая опускалась перед учеником и тихо раскрывалась. Внутри лежал небольшой круглый значок из серебристого металла. На нём был выгравирован герб Международной конфедерации магов — переплетённые волшебные палочки, образующие круг.

— Значки зачарованы, — пояснил Барти. — Они синхронно переводят с французского, японского и болгарского.

Ученики принялись рассматривать значки. По залу прошёл тихий гул любопытства. Все значки, кроме двух, были одинаковыми, и те две коробочки, что отличались от других, Барти направил отдельно — в суете этого никто не заметил. Одна мягко опустилась перед Гарри, другая — перед Невиллом. В эти значки были вплетены очень тонкие наблюдательные чары.

Теперь можно было начинать лекцию.

— Итак, — спокойно сказал Барти, опираясь ладонями о кафедру, — о международных отношениях магического мира…

После лекции студенты ещё некоторое время рассматривали значки, затем деканы увели их на занятия. Когда последний ряд стульев опустел, Барти поднялся из-за кафедры.

Наблюдательные чары на мальчишках уже работали. Заклинание было очень простым по форме, но тонким по исполнению: чары цеплялись за кожу в том месте, где человек коснулся предмета. Сам значок уже к следующему утру станет обычным куском металла — Барти предусмотрительно заложил в него самоуничтожение чар. Но следящие нити, закрепившиеся на коже, могли сохраняться около месяца. Они были практически незаметны, и активировались лишь тогда, когда Барти сознательно направлял на них внимание.

Лонгботтом сразу положил значок обратно в коробочку, но перед этим он подержал его в руках и провёл пальцами по лицу, поэтому чары остались на ладонях и на щеке. Поттер долго рассматривал значок, затем аккуратно приколол его к мантии. Наблюдательные нити закрепились только на его руках.

Хорошо, пока все идет по плану.

Теперь ему предстояло самое важное — разговор со Снейпом. Тот стоял у выхода из Большого зала, и Барти подошёл к нему.

— Профессор Снейп.

Чёрные глаза коротко скользнули по нему.

— Мистер Крауч.

— Я надеялся, что мы сможем побеседовать о предмете, важном для нас обоих. Может быть, найдётся место, где мы можем поговорить без посторонних?

Снейп ответил вежливо и абсолютно холодно:

— Боюсь, сейчас у меня занятия. Возможно, в другой раз.

Барти слегка наклонил голову.

— Разумеется.

Он сделал ещё одну попытку — послал тонкий мысленный импульс, почти неотличимый от обычного внимания — так иногда обращались друг к другу в Ближнем Кругу. Ответ пришёл мгновенно: стена. Чёткая, плотная, идеально выстроенная окклюментная защита, абсолютно непробиваемая — такую умели строить лишь те, кого этому учил сам Повелитель...

Барти поморщился. Мордред! Проклятая личина отца. Конечно же, она заставила Снейпа насторожиться! К ним подошла Макгонагалл, и разговор закончился сам собой. Барти попрощался и вернулся к камину.

В следующие несколько дней он почти не занимался министерскими делами. Наблюдение требовало времени.

Лонгботтом большую часть времени проводил в библиотеке вместе с какой-то девочкой или в теплицах. Его магия была неровной, иногда вспыхивала неожиданно ярко, но в целом оставалась тихой и неуверенной. Никто не говорил с ним о Лорде, никакого обучения боевым искусствам или даже окклюменции.

Поттера тоже никто ничему подобному не обучал. Он возился с артефактами и своим фамильяром — книзлом, дружил с мальчиком, похожим на Малфоя, и ещё с двумя учениками в слизеринских галстуках.

Единственный эпизод, заинтересовавший Барти, был вот какой. Поттер стоял на краю школьной территории, у границы Запретного леса. Перед ним был гиппогриф — большой, чёрный, с серебристым отливом на перьях. Мальчик поклонился. Гиппогриф ответил. Через несколько секунд Поттер уже сидел у него на спине, зверь расправил крылья и поднялся в воздух.

Барти долго смотрел на это через наблюдательную нить. Интересно. Очень интересно. Гиппогрифы не подпускали к себе людей без долгого приручения. И уж точно не катали первокурсников. Он задумчиво откинулся на спинку кресла. Если Поттер и не был соперником Тёмного Лорда… то, по крайней мере, он явно был необычным ребёнком. А значит, наблюдение пока стоило продолжать.

* * *

Старри почувствовал неладное не сразу. Почти всё время руки Гарри пахли обычной, знакомой магией. Но когда Гарри и Старри катались на Рэйвене, что-то вдруг дрогнуло — тонкий, чужой импульс. Так ощущалась чужая магия — книзлы хорошо чувствовали такие вещи — и сейчас на руках Гарри он чувствовал что-то постороннее — липкое, как паутина.

Гиппогриф приземлился. Книзл мгновенно спрыгнул с его спины, подошёл к мальчику и обнюхал его руки. Усы слегка дрогнули, он фыркнул.

Гарри посмотрел на него.

— Что?

Книзл коснулся лапой его ладони. Потом снова понюхал пальцы. Гарри нахмурился.

— Я мыл руки.

Старри раздражённо махнул хвостом. Слова были бесполезны, поэтому он послал образ. В голове Гарри вспыхнула странная картина: его собственные руки, но покрытые тонкими прозрачными нитями, словно паутиной.

Гарри моргнул.

— Э… что?

Старри снова отправил образ. Теперь нити тянулись от его рук куда-то далеко, исчезая в темноте. Гарри покачал головой.

— Старри, я не понимаю.

Книзл сердито прошёлся по столу. Затем резко остановился и послал ещё один образ. Кабинет Снейпа. Гарри. Его руки. Старри настойчиво толкнул его головой в локоть. Теперь было ясно.

— Ты хочешь, чтобы я показал руки Северусу?

Книзл сразу сел и довольно махнул хвостом. Гарри вздохнул, но спорить не стал. Если Старри что-то настораживало, обычно на то была причина. Через десять минут он уже стучал в дверь кабинета Снейпа.

— Войдите.

Снейп сидел за столом, проверяя пергаменты. Когда Гарри вошёл, его взгляд сразу стал внимательным.

— Гарри?

Старри без приглашения запрыгнул на стол.

— Что случилось? — спокойно спросил Снейп.

Гарри немного неловко поднял руки.

— Старри считает, что у меня что-то не так с руками.

Снейп отложил перо.

— Покажи.

Гарри протянул ладони. Северус провел по ним палочкой и слегка сузил глаза. Очень тонкая магия. Почти невидимая. Он тихо выдохнул.

— Интересно.

Он кивнул книзлу.

— Я уже вижу, Старри. Гарри, не двигайся.

Лёгкое движение палочки — и в воздухе на мгновение проявились серебристые линии. Тонкая сеть действительно тянулась от рук мальчика.

— Следящие чары. Очень аккуратные. Их накладывал мастер, — тихо сказал Снейп.

Он ещё раз внимательно посмотрел на магическую структуру.

— Сегодня ты брал в руки что-нибудь новое?

Гарри задумался.

— Сегодня — нет. Но, может быть, я просто не заметил.

Снейп провёл палочкой по чарам.

— Incende Speculam!

Серебристые нити вспыхнули, как будто сгорая, и рассыпались. Он внимательно осмотрел Гарри ещё раз, проверяя, не осталось ли следов чужой магии.

— Всё. Тех чар больше нет.

Старри довольно фыркнул, уменьшился, прыгнул в карман Гарри, устроился там и довольно мурлыкнул.

А Северус обсудил ситуацию с Блэком. Сириус тем же вечером прислал для Гарри амулеты Дома Блэк: защитный медальон, сбрасывающий любые наблюдательные чары, и тонкую серьгу с анти-легилиментным заклинанием. Северус лично проследил, чтобы Гарри надел и то, и другое.

* * *

На третий день Барти заметил, что наблюдательная нить, закрепившаяся на руках Поттера, погасла раньше, чем должна была. Он медленно выпрямился в кресле. Кто-то их снял. Это само по себе было интересно. Значит, у мальчика есть кто-то, кто умеет распознавать тонкие следящие заклинания.

Барти задумчиво постучал пальцем по столу. Если наблюдать за мальчиком напрямую сложно, можно попробовать понаблюдать за существом, с которым он проводит время каждое утро.

На следующее утро он отправился к границе школьных владений. Огромный чёрный зверь с мощными крыльями и серебристым отблеском на перьях стоял на знакомой поляне, Поттера рядом не было.

Барти медленно поднял палочку, чтобы наложить на перья гиппогрифа следящие чары, но зверь в секунду оказался рядом с ним, чёрный клюв молниеносно щёлкнул — и он едва успел отдёрнуть руку с палочкой. Надо же, какая внимательная скотина!

И как за тобой наблюдать?

Его охватил настоящий азарт, и через минуту на поляне уже не было человека: на высокое дерево поднялся сокол. С высоты можно было спокойно наблюдать за всем, а гиппогрифы никогда не охотились на соколов.

Через некоторое время действительно появился Поттер. Он поклонился гиппогрифу, сел ему на спину, и зверь легко поднялся в воздух.

Сокол последовал за ними на расстоянии, однако дракклов зверь оказался куда внимательнее, чем рассчитывал Барти. Гиппогриф внезапно нырнул вниз, а затем, набрав скорость, резко взмыл вверх прямо на него — как хищник, бросающийся на добычу. Барти резко ушёл в сторону, но гиппогриф ещё несколько секунд упрямо преследовал его.

Барти едва успел улететь.

Уже на безопасном расстоянии он раздражённо выдохнул. Глупо! Он ещё некоторое время летал над лесом, прокручивая произшедшее, и мысленно выругал себя за неосмотрительность. Надо действовать по плану. Импровизация — это всегда риск.