Смерть Альбéрта Рудольштадта. История одной вечной любви (гет)

Выйдя из своей комнаты, Консуэло увидела, как открываются двери замка.

Она испытывала пламенное желание видеть то, как будут вносить гроб её избранника, не пропуская ни одного мгновения, ловя каждый блик уже медленно угасающего дневного света на чёрной, безукоризненно гладкой лакированной крышке и безупречно ровных боках. Наша героиня считала это своим священным долгом. И она знала, что опаздывает — опаздывает всего лишь на несколько шагов — но эти шаги теперь определяли для неё всё. И потому Консуэло испытывала не сожаление, нет — но страх. Страх кары за то, что она пропустит эти мгновения. Понимание, что страх этот был беспочвенен, покинуло её в данную минуту, а дух её любимого не мог следовать за ней так поспешно (он стремился догнать её, но не мог сделать этого, будучи ещё не столь силён в проявлениях своей сущности). Она должна была стоять там, внизу, в гостиной, а затем — идти рядом — не отрывая глаз. Но её там не было. Не было.

"Господи...", — сердце нашей героини забилось быстрее, и она, с быстротой и лёгкостью лани пошла, почти побежала вперёд своими узкими, тонкими андалузскими ножками, стремясь пройти вместе с помощниками господина Седлака хотя бы половину дороги к спальне своего любимого человека.

Когда наша героиня наконец приблизилась к выходу из коридора, работники ритуального дома в сопровождении людей оттуда же, в чьих руках были козлы для удобства всего процесса, уже полностью внесли гроб и проделали полпути в сторону лестницы, ведущей в спальню Альберта Рудольштадта. Она осознавала, что нарушит правила приличия и уважения к чувствам родных её возлюбленного, если продолжит идти той же скорой походкой и потому чуть замедлила шаг, появившись из полутени в поле зрения семьи молодого графа и работников похоронного дома. Да, наша героиня знала — никто не скажет ей и слова: родные младшего из Рудольштадтов оправдают её по причине сострадания, слуги же и помощники хозяина ритуальной конторы — из соблюдения тех же предписаний такта и уважения — прежде всего к скорбящим родным — и потому здесь стоит добавить, что Консуэло хотела сохранить достоинство и перед самой собой.

Увидев её, работники ритуального дома лишь кратким, чуть неловким взглядом подали об этом знак нашей героине. На бледных, бескровных, почти серых, сухих лицах графа Христиана, барона Фридриха и графини Венцеславы не отразилось ничего, когда они заметили Консуэло, и она последовала за ними, пристроившись вначале между ними и слугами.

Но канонисса тихо сказала нашей героине, чуть обернувшись:

— Дитя моё, идите вровень с нами. Вы достойны этого, — и протянула руку, как бы призывая к себе.

Консуэло пришлось послушать пожилую графиню, дабы не создавать разговоров, не приличествующих моменту.

Но пройдя два-три шага, она словно бы забыла о том, что идёт вместе со всеми родными своего любимого, и, не отводя глаз, смотрела на гроб, и нашей героине будто уже грезилось, что её возлюбленный лежит там — безмолвно и тихо, с руками, сложенными на груди, с навек сомкнутыми губами, бледный и благородный — и черты её, и, казалось, всё существо невольно застыли в том же строгом и светлом выражении, во всей своей тонкости и красоте...

И лишь, когда Консуэло поняла, что их процессия подошла к лестнице — она словно невольно очнулась. Наша героиня осознала, что ничего ещё не произошло, что земной облик её избранника ещё не поместили в его последнее пристанище, что это лишь предстоит пережить ей и всем близким того, кого она любит больше жизни.

Консуэло приподняла подол платья, сожалея, что теперь не может лицезреть гроб, что ей нужно смотреть под ноги, и, склонив голову к ступеням, в окружении близких Альберта Рудольштадта, стала медленно подниматься к спальне своего избранника.