Смерть Альбéрта Рудольштадта. История одной вечной любви (гет)

— Мы всё сказали тебе, Альберт. И теперь мы готовы стоять здесь весь этот вечер и всю ночь, — проговорила канонисса, не сводя взгляда с застывших черт своего молодого племянника. — Мне кажется, что смерть никогда не исказит твоих черт. С каждым часом они становятся только тоньше и прекраснее.

Консуэло же, также не отрывая глаз от лица своего возлюбленного, казалось, вновь ушла в свой мир, забыв о том, что окружена ещё троими людьми — близкими её любимому человеку пусть не по духу, но по крови.

"Как же мне больно оттого, что вы прощаетесь со мной, — подумал призрак Альберта, не сдерживая слёз, — Вы убеждены, что я больше никогда не вернусь к вам... Господи, дай мне прожить эти несколько дней, когда я ещё не могу явить себя вам, в терпении...".

Первым ко гробу подошёл граф Христиан. Он опустился на колени возле груди Альберта и начал читать от самого сердца. Эти слова сейчас стояли вместе со слёзами в его горле, они исходили из той тишины, что воцарилась в спальне. Голос его дрожал. Он произносил псалмы, опустив голову на сложенные в замок руки.

— По молитвам святых отцов наших, Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас.

Царь Небесный, Утешитель, Дух Истины, везде пребывающий и все наполняющий,

Сокровищница благ и жизни Податель, приди и вселись в нас, и очисти нас от всякой скверны, и спаси, Благой, души наши.

Святой Боже, Святой Крепкий, Святой Бессмертный, помилуй нас.

Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу, и ныне, и всегда, и во веки веков. Аминь. Пресвятая Троица, помилуй нас; Господи, очисти грехи наши; Владыка, прости беззакония наши...

Начав вторую молитву, он замолчал, и, не в силах читать дальше. Он знал, что Господь не простил их и не простит уже никогда — ибо смерть необратима, и все его просьбы стали бессильны с того самого мгновения, когда из уст его сына прозвучал последний вздох.

Старый граф с усилием поднялся с колен и отступил назад, к канониссе и своему брату.

Следующим, повинуясь не обычаям религии, но велению сердца, у последнего пристанища своего племянника оказался Фридрих Рудольштадт.

Он встал в ту же позу, что и граф Христиан.

— Блаженны непорочные на путях своих, соблюдающие закон Господень.

Блаженны познающие откровения Его, всем сердцем ищут они Его.

Ибо те, кто не творит беззаконий, путями Его ходят.

Ты заповедал крепко хранить заповеди Твои...

Он смог сказать только эти слова. А дальше были только мысли:

"Но я, и все мы — не хранили в своих сердцах, не следовали главной из всех заповедей: "Возлюби ближнего своего как самого себя". Я не старался понять и принять тебя вполне — быть может, это спасло бы тебя от той страшной смерти, что постигла тебя...".

Консуэло хотела было подать руку и отцу, и дяде Альберта, и разрывалась между желанием помочь и стремлением соблюсти приличия и не нарушить духовную интимность.

Канонисса, подойдя, осталась стоять у гроба своего племянника.

— Отче наш, Сущий на небесах! Да святится имя Твое; да придет Царство Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе... Но Твоя воля уже свершилась в своей необратимости. И Царство это придёт, но не для нас, а Твоё имя будет светиться там, на небесах, и здесь, на земле — для таких душ и сердец, коими обладал наш мальчик..., — она хотела коснуться хотя бы края гроба, но не смогла, и вместо этого также молитвенно сложила ладони. Глаза пожилой графини были опущены, но она не смела смотреть на застывшие черты того, кто с момента смерти Ванды фон Рудольштадт стал её сыном — хотя это и не было утверждено законом.

Консуэло не знала ни одного псалма. А, быть может, она их попросту не запомнила — из того многого, о чём рассказывал ей Альберт. Но из его слов она впитала атмосферу великой духовности и религиозности — не обрядов и обычаев, отнюдь нет — но веру в Бога и в Христа, и ту самую скромность и аскезу, кои были и её чертами, и потому так крепко запечатлелись в её сердце.

Она молчала, но внимательный зритель той сцены увидел бы в её глазах то, для чего не нужны были никакие слова.

"Я смогла спасти тебя от смерти в подземелье, но теперь... теперь я думаю, что, быть может, наша "невстреча" стала бы большим благом для тебя... да, ты прожил бы на несколько лет меньше, но твоя смерть была бы не такой мучительной... Быть может, ты умер бы от голода и жажды, но не в той страшной агонии, на кою я обрекла тебя... Уходя, ты сказал мне, что любишь меня, что я ни в чём не виновата — но как ты мог знать это наверняка? Потому как — признаться честно — я всегда сомневалась в том, где пролегает грань между безумием и ясновидением. Твоими безумием и ясновидением... Прости меня за это. И... неужели же всё моё мужество, что было проявлено в тех душевных и физических испытаниях — не стоит ничего?.. Быть может, я и не имею права называть своё чувство к тебе любовью, но... я не знаю других слов, чтобы дать ему имя... Господи, как же глупо и малодушно загубила я свою судьбу!..".

"Я умер бы несчастным, среди страшных, тёмных, мрачных трёхсотлетних призраков древних битв... быть может, несчастнее всех людей на свете..., — мысленно отвечал ей Альберт. — И каков бы был наш союз, коли бы он был омрачён сомнениями? Твоими сомнениями. Господь дал тебе время. Тебе и мне. Всё сложилось так, как и должно было сложиться. Не кори себя ни в чём. Я люблю тебя, и ты знаешь это. Мы встретимся на земле и уйдём отсюда вместе. Это и есть любовь — не мучить того, кто любит взаимно, неопределённостью чувств."