Шторм в пиале (гет)

Иногда она ходит во сне.

Это случается нечасто — лишь в те ночи, когда кошмары так безжалостны, что даже травяной сбор Шуанга не в силах даровать ей покой. Катара почти ничего не помнит о своих приступах, но в такие дни её состояние неизменно удручает Айро. Лишь очень чёрствый, а то и откровенно жестокий человек остался бы равнодушным, глядя на глубокие тени под глазами девушки. Однако сейчас его тревожит не столько измождение подопечной, сколько места, куда заводит её недуг. Пока они жили в поместье, лунатизм следовал привычной схеме: библиотека, кухня или сад. Поутру они всегда знали, куда она могла пойти.

На корабле всё иначе: словно в попытке возместить скудость пространства, лунатизм Катары становится пугающе беспорядочным. Она заползает в столовую, сворачивается калачиком на солдатских койках, забивается в угол у штурвала. Айро не может уловить закономерности в этих блужданиях и боится, что команда примет её недуг за безумие; Катара и так заметно выделяется среди экипажа, и ему не хочется, чтобы её начали сторониться. Но опасения Айро оказываются напрасными: моряки не отворачиваются от девушки и не выказывают отвращения к её слабости. Напротив, они сочувствуют. Они позволяют Катаре свободно бродить в полузабытьи, зорко следя, чтобы она не упала за борт или в топку парового котла. Когда она, дрожа, засыпает в постели незнакомца, то просыпается укрытой одеялом. И что бы ни случилось, по утрам никто не заводит разговора о минувшей ночи — лишь подают на завтрак груши, приготовленные на пару и политые душистым мёдом. Айро искренне благодарен за это море заботы, но его мучает вопрос: откуда она берётся?

Свет на эту тайну проливает лейтенант Джи, появившись однажды ночью у двери Айро со знакомым свёртком — в руках у него мягкий спальный халат и растрёпанные тёмные волосы. Он бережно укладывает девочку на кровать с той нежностью и уверенностью, что выдают привычную сноровку. Айро наблюдает, как мужчина поправляет подушку, чтобы Катаре было удобнее.

— Моя дочь ненамного старше неё, — тихо говорит лейтенант.

Вот почему команда добра к ней. Вынужденные участвовать в поисках, которые многие считают безнадёжной затеей, они сами постоянно балансируют на грани отчаяния — и потому так легко находят сочувствие к маленькой голубоглазой бродяжке.

Зуко же не проявляет столь глубокого понимания.

Хождение во сне для него — новость, и нежелательная. Когда он спрашивает, почему об этом не упоминалось раньше, Катара, чьё терпение лопнуло из-за беспокойной ночи, огрызается — он никогда не спрашивал, так что пусть перестанет причитать по этому поводу.

— Тебя это не касается, верно? Не похоже, что ты можешь хоть что-то сделать, — последняя колкость, которую она бросает в его сторону. Остаток завтрака тонет в гнетущей тишине; шутки Айро разбиваются о стену отчуждения, не в силах её пробить. Двое забияк упрямо отводят взгляды, их позы сулят затяжное молчание.

Поэтому неудивительно, что два дня спустя Катара лежит без чувств у двери Зуко с закрытыми глазами и глубоким спокойным дыханием. Проходящий мимо охранник обнаруживает девушку и, будучи менее опытным человеком, чем Джи, совершает невинную ошибку, пытаясь разбудить её. Крик Катары — это слепой порыв паники и шока. Он разносится по коридору и, проникая сквозь железные стены, будит Зуко, который распахивает дверь и видит, как Катара истерично цепляется за руку, которую кто-то из лучших побуждений держит за локоть.

Далее следует короткий, обжигающий взрыв резких слов (Зуко), сбивчивые, ошеломлённые извинения (охранник) и приглушённые рыдания испуганного ребёнка (Катара).

Зуко впервые видит, как она плачет.

Оставшись наедине, они тонут в растерянности. Наконец Катара вытирает рукавом припухшие глаза — слишком уставшая и разбитая, чтобы хранить приличия или стыдиться их отсутствия, — и бормочет:

— Всё хорошо. Простите, что побеспокоила вас, принц Зуко. Я… я сейчас вернусь к себе. И на этот раз запру дверь. Или что-то вроде того. Извините.

Она избегает встретиться с ним взглядом, но опущенные плечи и осунувшееся лицо выдают её с головой — в них сквозит безысходность. Слёзы застыли на ресницах тяжёлыми каплями.

«Тебя это не касается, верно?» — сказала она. «Не похоже, что ты можешь хоть что-то сделать».

— Входи. Ты можешь переночевать сегодня здесь, — говорит Зуко.

Что более странно — то, что он предлагает, или то, что она принимает? В конце концов, оба жеста имеют одинаковую важность. Катара сворачивается калачиком на кровати изгнанного принца; Зуко смотрит, как покорительница воды подтягивает колени к груди, прячет ладони под щеку, чтобы стать как можно меньше.

— Хочешь, я оставлю свечи гореть? — спрашивает он.

— Мне нравится их сияние, — говорит она. — Но… ты останешься? Пожалуйста? Только пока я не усну.

Он остаётся.

Утром Катара просыпается в своей постели. Как обычно, она не может вспомнить большую часть кошмаров, что терзали её, — только пустоту, оставшуюся после их ухода. И всё же этим утром пустота не абсолютна. Рядом с ней — туманные воспоминания, отливающие золотом, о том, как она была потеряна, но в безопасности, как её держали сильные руки, и как тёплые пальцы касались влажных уголков её глаз.