Мы всё ещё можем быть теми, за кого себя выдавали (гет)

Гарри поднимает тяжёлую коробку из кузова грузовика и осторожно лавирует по тротуару. Заметив соседку-маглу, которая с любопытством выглядывает из-за живой изгороди, он пытается дружелюбно ей улыбнуться.

«Ничего особенного, — думает он. — Просто совершенно обычные люди переезжают».

Магла, похоже, не слишком в это верит и поспешно скрывается за листвой.

Перехватив коробку поудобнее, Гарри заходит в дом, минует прихожую и оказывается в комнате, которая, скорее всего, станет столовой. Он почти доходит до нужного места, когда слышит первый зловещий звук отклеивающегося скотча.

Он ругается себе под нос, когда дно коробки с треском лопается. Но каким-то чудом, прежде чем тщательно упакованный фарфор успевает коснуться пола, тарелки замирают в воздухе, идеально зависая в паре дюймов от него.

— Осторожнее! — предостерегает Гермиона, взмахнув палочкой.

Тарелки плавно поднимаются по дуге и аккуратно складываются в ровную стопку.

Гарри смотрит на неё с открытым ртом.

— Ты же сказала: никакой магии!

Не просто же так они последние три часа таскают коробки для её родителей.

Гермиона убирает волосы с лица.

— Да, ну… это был особый случай.

— Что? Сама понимаешь, это полный бред.

Ведь любой мог заглянуть в окно. Те же любопытные соседи, например.

И это после того, как она и так уже читала ему целый час лекцию о том, как важно её родителям произвести хорошее впечатление на новых соседей-маглов.

— Ничего не бред, а совершенно логично! — заявляет она, и её голос становится пронзительным.

Гарри, разумеется, очень рад возвращению друзей и, как только они приехали, был вне себя от восторга. Просто Гермиона с тех самых пор пребывает в таком взвинченном и почти маниакальном состоянии.

Они прилетели на самолёте вместе с её родителями, и Гарри встретил их, чтобы помочь с переездом в этот новый прекрасный дом, пусть он и находится в другом городе, не в том, где Грейнджеры жили раньше.

«Мы не хотим быть там, где были раньше. Мы хотим быть там, где ты», — судя по всему, именно так сказали её родители.

И, возможно, дело отчасти в этом — в переезде, в новом месте и в том, что родители теперь вроде как вернулись, но не совсем. Память-то к ним вернулась, но они уже не те люди. Не совсем те. С другой стороны, Гарри допускает, что никто из них уже не прежний.

Рон заглядывает в комнату, чтобы выяснить, из-за чего шум, и Гарри определённо рад его видеть, безмолвно умоляя вмешаться и разобраться в ситуации.

Рон просто поднимает обе руки и моментально исчезает, явно не желая испытывать судьбу и попадать под горячую руку своей спятившей девушки.

Гарри издаёт звук отвращения. Стоило ему оставить Рона одного на такой долгий срок, и тот, похоже, окончательно испортился.

— Эти нужно отнести на кухню, — говорит Гермиона, уперев руки в бока.

— Так почему бы тебе просто не отлевитировать их туда? — бурчит Гарри себе под нос.

— Что-что? — переспрашивает она тоном, пугающе похожим на МакГонагалл.

— Ничего.

Нагнувшись и подняв стопку тарелок, он послушно уносит их на кухню.

— Спасибо, Гарри, — говорит миссис Грейнджер и тепло ему улыбается; она сосредоточенно раскладывает столовые приборы по ящикам.

— Не за что.

Днём они наконец делают перерыв и втроём едят пиццу прямо на нераспакованной коробке. Теперь, когда Гарри не нужно таскать вещи или выслушивать крики Гермионы, он по-настоящему осознаёт, как же это здорово — просто быть здесь, со своими друзьями.

— Так когда ты успел вступить в австралийскую команду по квиддичу? — спрашивает Рон.

— Что? — удивляется Гарри.

Рон протягивает ему газету, развернутую на нужной странице. На ней напечатана фотография Гарри с Гвеног Джонс, сделанная во время его поездки в Хогвартс на прошлых выходных. Трудно сказать, кто из них двоих выглядит более скованным. В подписи к снимку утверждается, что Гарри тайно вступил в австралийскую квиддичную команду, пока был за границей, и вернулся лишь затем, чтобы присмотреться к потенциальным новичкам среди игроков школьных команд.

Возможно, это объясняет странную враждебность Гвеног. Она решила, что он пытается переманить Джинни в другую команду.

Слух нелепый во всех отношениях, но Гарри понимает, что у него нет другого правдоподобного объяснения своему присутствию на матче, если только не признаться, что он просто хотел увидеть свою девушку.

Он замирает.

Свою девушку.

Странно думать о Джинни в таком ключе, хотя, по сути, так оно и есть. Так ведь?

Он улыбается.

— Ты выглядишь… счастливым, — произносит Гермиона почти настороженно.

Гарри смеётся, бросая газету обратно на пол.

— Вы правда ожидали, что я буду грустить и хандрить без вас?

— Ну… — тянет Рон. — Да. Ожидали.

Он вглядывается в Гарри, словно по природе своей подозревая неладное в счастливом Гарри.

— Извините, что разочаровал, — говорит Гарри, глядя на свою пиццу.

Рон отмахивается.

— Да ладно, уверен, ты скоро вернёшься в норму.

Гарри чувствует укол совести. Скрывать отношения с Джинни казалось почти безобидной шалостью, пока всё ограничивалось тайными встречами в «Норе» и Хогвартсе да бесконечными попытками выкроить время друг для друга. Но теперь, когда Рон и Гермиона рядом… это всё больше походит на ложь.

Он говорит себе, что Джинни вернётся из Хогвартса меньше чем через два месяца. К тому времени всё должно уже достаточно устаканиться, и можно будет сказать правду.

И если из чувства вины он проявляет чуть больше терпения к перепадам настроения Гермионы, они, по-видимому, списывают это на то, что он просто соскучился.

* * *

— Ни за что в жизни, — отрезает Гарри, вскакивая на ноги и чувствуя, как в груди закипает яростный гнев.

— Гарри, — произносит Кингсли. — Важно…

— Мне всё равно, — перебивает его Гарри, и несколько человек в душном зале для совещаний ахают от его дерзости. Но, честно говоря, ему плевать, что перед ним сам грёбаный министр магии. — Вы хотите публично нацепить на меня какой-то орден перед кучей людей…

— Людям нужны герои, мистер Поттер, — говорит МакМиллан спокойным, невозмутимым голосом. Каждый волосок на его голове безупречно уложен и не шелохнётся, будто гнев Гарри до него просто не долетает. — Не думаете ли вы, что они этого заслуживают? Хоть чего-то позитивного посреди всего этого?

«Всего этого» — то есть войны, погибших, пропавших без вести и гигантского каменного монумента с высеченными именами, будто это может хоть что-то исправить.

— Люди заслуживают правды, — говорит Гарри. — А не лжи и пышных церемоний. Или вы все уже забыли, как мы вообще до этого докатились?

Кингсли хотя бы выглядит слегка смущённым, но остальные лишь смотрят на Гарри без малейшего впечатления.

Гарри упирается руками в стол, обводя яростным взглядом комнату, полную чиновников, уставившихся на него.

— Я ничего не буду делать без Рона и Гермионы. Если вам нужны герои, то настоящие герои — это они. Награждать орденом меня одного, а не их — ложь.

— Ордена — это не конфеты, чтобы раздавать их по вашему желанию, мистер Поттер, — сухо заявляет один из волшебников.

Гарри поворачивается к нему, и у него на языке вертится вопрос: где именно тот был во время войны? Отсиживался в каком-нибудь особняке? Торчал прямо здесь, боясь лишний раз шелохнуться? Сколько человек в этой комнате поступали точно так же?

— Кроме того, — произносит кто-то почти неслышно, — мисс Грейнджер ведь…

— Что — ведь? — резко бросает Гарри, пригвождая того тяжёлым взглядом. — Маглорожденная?

Мужчина густо краснеет.

— Разумеется, нет. То есть… да, но я не это имел в виду…

— Что маглорождённая не может быть награждена Орденом Мерлина? — заканчивает за него Гарри. — Уж наверняка она будет не первой.

Волшебники с тревогой переглядываются, и Гарри с неприятным холодком понимает, что, скорее всего, она как раз и станет первой.

С трудом подавив отвращение, он снова переводит взгляд на Кингсли.

— Они пожертвовали всем, чтобы помочь мне. Гермиону пытали; ей вырезали на руке «грязнокровка», но она не предала наше дело. Рон не раз спасал мне жизнь, едва не погибнув сам. И оба они сделали для уничтожения Волдеморта столько же, сколько и я, если не больше.

Почти все в комнате вздрагивают, и Гарри до сих пор не укладывается в голове, как много людей всё ещё не в силах даже слышать это имя.

Он выпрямляется и с силой задвигает стул; стол содрогается от удара. Пора убираться отсюда, пока он окончательно не сорвался.

— Мне не нужен этот грёбаный Орден. Честно говоря, я его вообще не хочу. Но если вам по какой-то причине кажется, что людям это необходимо, ладно. Тогда либо мы получаем его все, либо никто.

Он стремительно выходит из кабинета, едва удерживаясь от того, чтобы не хлопнуть дверью. Он почти доходит до лифта, когда кто-то окликает его:

— Гарри!

Он заставляет себя остановиться; будь на месте Кингсли кто-то другой, он бы даже этого не сделал.

— Гарри, — говорит тот. — Я понимаю, что ты чувствуешь.

— Да неужели? — огрызается Гарри.

Кингсли смотрит на него бесстрастно.

Гарри выдыхает. Да, конечно, понимает. Кингсли рисковал не меньше других, был там и сражался плечом к плечу. И, в отличие от большинства в той комнате, он действительно знает, что именно Рон и Гермиона помогли ему сделать.

— Простите, — говорит Гарри, взъерошив волосы.

Кингсли отмахивается от извинений.

— Я знаю, мы все хотим, чтобы мир был таким, каким нам бы хотелось его видеть, Гарри. Но правда в том, что сейчас всё ещё слишком нестабильно. Ситуация слишком шаткая, чем мне бы того хотелось.

Гарри замечает, как сильно тот постарел. В нём чувствуется изнеможение, вызванное уже не войной, а годом на этой должности.

— Нам важно показать единство, — добавляет Кингсли.

«Я не должен лгать».

Злость снова подступает к горлу.

— Если вы боитесь, что я выбегу отсюда и устрою из-за этой идиотской затеи скандал в прессе, значит, вы меня плохо знаете.

Со вздохом Кингсли кивает, признавая его правоту.

— Я достаточно ясно изложил свои условия. Всего доброго, господин министр.

Кингсли едва заметно вздрагивает от официального обращения. Гарри пытается устыдиться собственного тона, но он не намерен снова вставать на этот путь. Он не какой-то там чёртов символ. Он — человек.

— До свидания, Гарри.

Вернувшись домой, он тут же достаёт пергамент и выплёскивает на Джинни всю эту историю.

«Я правильно поступил?»

«Думаю, ты и сам знаешь ответ», — отвечает Джинни.

Гарри выдыхает, откидываясь на спинку стула. Она права, конечно. Он может ничего не смыслить в политике, но чертовски хорошо знает, что правильно.

«Жаль, что меня там не было и я этого не видела».

Гарри улыбается. Он на мгновение представляет Джинни рядом — как она прикрывает ему спину, точно так же, как на том ужасном ужине у Слизнорта.

«Я тоже этого хотел бы».

В конце недели Рону и Гермионе прилетают совы с уведомлением о том, что Министерство наградит их Орденами Мерлина первой степени на предстоящей памятной церемонии второго мая.

— Обалдеть, — выдыхает Рон с широко раскрытыми глазами.

— Вполне заслуженно, — говорит Гарри, хлопая его по плечу.

Гермиона долго смотрит на Гарри, но ни о чём не спрашивает.

* * *

При звуке вежливых аплодисментов Джинни резко возвращается к реальности и оглядывается по сторонам. Она запоздало присоединяется к овациям в «Салоне», понимая, что каким-то образом пропустила всю демонстрацию Николы, потому что её мысли витали очень далеко.

— Прости, — говорит Джинни Николе позже, уверенная, что та не могла не заметить её рассеянности.

— Всё в порядке, — отвечает Никола с натянутой улыбкой. — Мы все знаем, какой сегодня день.

— Да…

Сегодня во всём замке царит странная атмосфера: даже в Большом зале за ужином было непривычно тихо, а ученики сидели за столами, сбившись в маленькие группки, и почти не разговаривали.

— Покажешь ещё раз?

— Конечно, — говорит Никола, поднимая маленькую металлическую конструкцию.

Когда большинство девушек уже разошлись по спальням, Джинни понимает, что всё ещё не может уснуть. Она пристально смотрит на гладкую стену, где раньше находился проход в Выручай-комнату, давно исчезнувший вместе с самой комнатой.

Это было год назад.

Уже почти полночь, когда она наконец выскальзывает из «Салона» и проходит через тёмную, безлюдную гостиную. Однако вместо того чтобы идти в спальню, она направляется в глубь замка.

Добравшись до кабинета АД, она ничуть не удивляется, увидев там Ханну, Луну и Невилла. Они уже сидят вместе за небольшим столом.

— Привет, — говорит она, занимая дожидающееся её свободное место.

Ханна сжимает её руку.

— Тоже не спится?

— Даже не пыталась, — признаётся Джинни.

— Да уж, — соглашается Невилл; он выглядит почти таким же измученным, как и она сама. — Трудно поверить, что прошёл уже целый год.

— Кажется, что прошло гораздо больше времени, — замечает Ханна. — Но в то же время…

— Меньше, — подхватывает Джинни, понимая, о чём она.

Битва за Хогвартс кажется событием из прошлой жизни, и всё же она по-прежнему свежа в памяти, причиняет боль; стоит лишь моргнуть — и она снова вспыхивает перед глазами, становясь реальностью. Джинни чувствует, как всё это бурлит под самой поверхностью: паника, страх и ледяная решимость просто продолжать двигаться вперёд.

— Зато мы все здесь, — говорит Невилл. — Ну, то есть вместе.

Луна мягко улыбается ему.

— Интересно, где мы будем в следующем году? — спрашивает Ханна.

— Здесь же, — отвечает Невилл. — В смысле, если получится. Мы всегда должны стараться собираться здесь.

— Ага, — соглашается Джинни.

Хотя в глубине души она задаётся вопросом: настанет ли когда-нибудь время, когда они перестанут чувствовать необходимость отмечать эту дату? Не потому, что люди и их жертвы перестанут что-то значить, а потому, что ужас тех событий наконец утратит свою власть. Возможно, если второе мая станет обычным днём, как любой другой, это и будет лучшей данью памяти.

Но не в этом году, и, вероятно, не в ближайшие годы.

— Часть нас всегда останется здесь, — говорит Луна.

— Да, — соглашается Джинни. — Пожалуй, ты права.

— Я так и думала, что найду вас четверых здесь, — раздаётся чей-то голос.

Джинни оборачивается и видит МакГонагалл, стоящую в дверном проёме.

— Простите, профессор, — говорит Невилл; он выглядит встревоженным тем, что их застали здесь. — Нам просто не спалось.

Однако МакГонагалл, похоже, совсем не волнует, что время отбоя давно прошло.

— Можно к вам присоединиться?

— Конечно, — отвечает Невилл, вскакивая на ноги, чтобы придвинуть к столу ещё один стул.

Ханна смотрит на Джинни широко раскрытыми глазами, словно спрашивая, понимает ли та, как на это реагировать. Джинни лишь пожимает плечом — она и сама понятия не имеет.

МакГонагалл устраивается на стуле, поправляя мантию, и некоторое время остальные молча ждут.

— Я знаю, что вы не слишком любите публичное внимание, — говорит она наконец, — поэтому решила, что сейчас момент более подходящий, чем за ужином.

— Более подходящий для чего? — спрашивает Джинни.

МакГонагалл складывает руки на столе.

— Я понимаю, что даже приблизительно не знаю, через что вы четверо прошли в тот ужасный год и что сделали, чтобы помочь другим ученикам. — Она качает головой, заметив, как они тревожно переглядываются. — И я не прошу посвящать меня в подробности.

Джинни чувствует, как напряжение медленно отступает.

Выражение лица МакГонагалл смягчается, взгляд устремляется куда-то вдаль.

— Мы, наверное, слишком привыкли… слишком закостенели в стенах Хогвартса. Настолько, что забыли, какой должна быть эта школа. — Она обводит взглядом всех четверых. — Вы напомнили нам об этом. Во многом именно вы воплощаете всё лучшее, что есть в Хогвартсе: вашу хитрость, изобретательность, храбрость и, прежде всего, доброту и нежелание сдаваться. Я не министр и не имею права вручать вам медали, но, как напомнили мне на прошлой неделе многие из ваших однокурсников, у меня есть право сделать это.

Она выпрямляется и откашливается.

— Луна Лавгуд, Невилл Лонгботтом, Ханна Аббот и Джинни Уизли, — произносит она торжественно, — за самоотверженность и риск, выходящий за любые представления о храбрости, я награждаю вас особой наградой «За заслуги перед школой» и выражаю вам свою искреннюю благодарность.

Взмахом волшебной палочки она призывает в центр стола большую табличку из отполированной до блеска латуни, на которой чётко выгравированы их имена рядом с гербами факультетов.

— Она будет стоять в Зале наград в надежде, что это поможет нам никогда больше не забывать урок, который вы нам преподали.

Ханна сжимает руку Джинни почти до боли. Джинни переводит взгляд на Невилла, который в лёгком изумлении уставился на табличку, и на Луну — та довольно улыбается, явно радуясь признанию заслуг своих друзей.

— Спасибо, профессор, — говорит Джинни. — Но мы делали всё это не ради почестей, славы или наград.

Они делали это даже не ради друг друга. Они делали это, потому что так было нужно. Потому что это было мучительно необходимо.

И Мерлин тому свидетель, Джинни готова отдать всё, лишь бы подобная необходимость больше никогда не возникла.

— Знаю, — кивает МакГонагалл, — но это всё, что я могу вам дать.

— И мы это очень ценим, — спешит добавить Ханна. — Большое вам спасибо.

— Да, — с запозданием отзывается Невилл. — Спасибо.

МакГонагалл кивает, и табличка исчезает по взмаху её палочки.

— А теперь, прошу вас пройти со мной, — произносит она, поднимаясь на ноги.

Они настороженно следуют за ней в коридор и удивляются, когда вместо того, чтобы направиться к ближайшей гостиной факультета, она ведёт их к Большому залу.

Внутри уже находятся десятки учеников. С одной стороны накрыт стол с едой, с другой — разбросаны фиолетовые спальные мешки.

— Похоже, вы четверо не единственные, кому не спится этой ночью, — иронично замечает МакГонагалл. — Могу ли я рассчитывать, что вы присмотрите здесь за порядком?

Невилл широко улыбается и кивает.

— Конечно, профессор.

— Прекрасно. В таком случае я удаляюсь. Доброй ночи.

Когда их замечают, приветственный гул голосов становится громче.

— Вот теперь всё кажется правильным, — улыбается Ханна.

— Точно, — соглашается Невилл.

Луна берёт его за руку, увлекая к столу с пудингами.

— Я сейчас вернусь, — говорит Джинни Ханне и выходит вслед за МакГонагалл.

— Профессор! — окликает она, ускоряя шаг.

МакГонагалл замирает и оборачивается.

— Да, мисс Уизли?

— В Зале наград, — начинает она, слегка запыхавшись, — есть ещё одна табличка за особые заслуги…

Та, которой почти пятьдесят лет, — она увековечивает имя того, кто этого совершенно не заслуживает.

МакГонагалл задумчиво морщит лоб; ей требуется мгновение, чтобы понять, о какой именно табличке идёт речь.

Том Реддл.

— Я распоряжусь, чтобы её убрали, — обещает она.

Джинни с благодарностью кивает, радуясь, что не пришлось произносить это имя вслух — только не сегодня, не в такую ночь.

— Спасибо.

МакГонагалл протягивает руку и решительно, но мягко сжимает плечо Джинни.

— Ваш факультет должен очень вами гордиться. Как и все мы.

Джинни сглатывает подступивший к горлу ком.

— Спокойной ночи, профессор.

— Спокойной ночи.

Джинни возвращается в Большой зал к своим однокурсникам, чтобы вместе дождаться рассвета и того мгновения, когда солнце взойдет вновь.

* * *

Годовщина битвы за Хогвартс выпадает на воскресенье. В Большом зале, уже очищенном от спальных мешков и мусора, оставшегося после долгой ночи, ученики сидят за столами и тихо завтракают. Отчасти это из-за усталости, но, возможно, и из уважения к предстоящему тяжёлому дню.

Джинни сидит рядом с Тобиасом, безуспешно пытаясь заставить себя съесть хоть что-нибудь. Она старается думать о еде и простых, привычных движениях — и не думать о запахе гари в носу, о липкой крови Тобиаса на своих дрожащих пальцах.

Тобиас отодвигает почти нетронутую тарелку.

— Может, просто выйдем на улицу?

— Ага, — соглашается Джинни, поднимаясь.

Она берёт его под руку, и они молча идут по теперь уже полностью восстановленным коридорам. Тем же путем год назад она пробиралась сама, волоча его на себе.

Снаружи их встречают ясное небо и прохладный весенний ветер, наконец уступивший место тёплому солнцу. Прекрасный день для по-настоящему ужасного события.

Джинни делает глубокий вдох, стараясь позволить запахам травы, пыльцы и чистого воздуха вымыть из памяти всё остальное.

По лужайкам к сцене, возведённой почти у самого озера, тянутся ряды стульев. Это до боли напоминает ей похороны Дамблдора два года назад. Только теперь над бледной белизной мраморной гробницы возвышается огромный каменный монумент.

Люди уже собираются небольшими группами, а поток прибывающих тянется от ворот замка. Джинни предполагает, что из Хогсмида пустили кареты. Хогвартс-экспресс совершил специальный рейс из Лондона, чтобы привезти магловские семьи погибших и учеников. Даже маглоотталкивающие чары на время сняли ради такого случая.

Ближе к озеру они сталкиваются с Криви и ненадолго останавливаются, чтобы поздороваться. Дин обнимает женщину, которая, как может лишь предположить Джинни, является его матерью; Джастин Финч-Флетчли ведёт за собой пару потрясённых взрослых.

— Если это всегда было так просто устроить, — ворчит Тобиас, — могли бы и раньше разрешать родителям-маглам осматривать школу вместе с детьми, прежде чем отправлять их сюда учиться.

Джинни сжимает его руку. Его собственная семья сегодня не приедет: официальный предлог — здоровье Мэгс, но, судя по его настроению в последнее время, она подозревает, что причина куда сложнее.

Оглядываясь, Джинни нигде не видит Гарри. Она предполагает, что его прячут где-то до начала церемонии. Здесь и без того творится настоящий сумасшедший дом. Зато она замечает Гермиону. Это их первая встреча с тех пор, как та уехала в Австралию.

— Пойдём, — говорит Джинни, потянув Тобиаса за руку.

— Джинни! — восклицает Гермиона, заметив её, и крепко обнимает. — Как ты?

— Хорошо. А ты?

Гермиона неопределённо машет рукой, выглядя более чем растерянной, и поворачивается к стоящей рядом паре.

— Мам, пап… вы помните Джинни.

Повисает неловкая пауза; Гермиона заметно бледнеет, осознав, насколько неудачно подобрала слова.

— Да, разумеется, — говорит мистер Грейнджер, протягивая руку.

Джинни улыбается.

— Прошло несколько лет. Наверное, я выглядела гораздо моложе, когда вы видели меня в последний раз.

— Да, конечно, — кивает миссис Грейнджер, и на её лице мелькает что-то похожее на облегчение, когда она наклоняется, чтобы обнять Джинни. — Рада тебя видеть, дорогая.

Гермиона нервно потирает руки; её взгляд прикован к родителям, словно она выискивает малейший знак того, что они обо всём этом думают. Это, наверное, ужасно выбивает из колеи, когда две настолько разные части жизни сталкиваются таким невероятным образом.

Джинни знает, что это важная часть нового доверия, которое они выстраивают: Гермиона полностью впускает родителей в свою жизнь — и в прошлое, и в настоящее. Гарри рассказывал, как тяжело это ей дается.

— Рон здесь? — спрашивает Джинни. Его ей тоже ещё не удалось повидать после возвращения.

Гермиона хмурится.

— Да, кажется, он с Гарри. Мне, пожалуй, надо… — Она косится на родителей.

— Я останусь с ними, — предлагает Джинни. Возможно, ей и самой не помешает немного отвлечься.

— Спасибо, — отвечает Гермиона с совершенно измотанным видом. — Я собиралась попросить твоих родителей, но пока не...

— Всё нормально, — перебивает Джинни. — Мы сами их найдём.

Гермиона уходит, и Джинни представляет мистера и миссис Грейнджер Тобиасу. Тот с искренним энтузиазмом принимается расспрашивать их о стоматологии, пока Джинни высматривает родителей или братьев.

— Сюда, — говорит Джинни, наконец заметив их. — Кажется, они заняли нам места.

Молли обнимает и целует Джинни, отпуская её лишь затем, чтобы устроить вокруг Тобиаса бурную суету, и это, по крайней мере, вызывает у него настоящую улыбку.

— Огромное спасибо за сладости на мой день рождения, миссис Уизли, — говорит он.

— Ну что ты, дорогой! Мы так расстроились, что не увидели тебя на Рождество. Летом ты будешь заглядывать к нам гораздо чаще, чтобы это исправить, верно?

— Ну, — протягивает он. — Только если Джинни повезёт.

Джинни закатывает глаза и тащит его к свободным местам. В итоге она оказывается рядом с отцом Гермионы.

— Эта награда… — начинает мистер Грейнджер, пока все вокруг усаживаются поудобнее.

— Орден Мерлина, — подсказывает Джинни.

— Да, именно. А это… — он запинается, явно не зная, как сформулировать вопрос.

Но Джинни хочется, чтобы он понял. По-настоящему понял: всё, через что они прошли, все жертвы — это не было чьей-то прихотью. Это было мучительно необходимо.

— Это высшая награда, которая у нас есть.

Он улыбается.

— Как Нобелевская премия мира.

Джинни понятия не имеет, что это такое, если не считать части про мир. Возможно, у них стоило бы учредить нечто подобное.

В этот момент на сцену выходит Кингсли, и по толпе прокатывается волна выжидательной тишины.

Речь именно такая, какую и ждёшь от министра. Он говорит о героизме и самопожертвовании, о будущем Британии, о вере в новое поколение учеников и лидеров. О надежде на мир без войны.

Джинни пропускает бо́льшую часть мимо ушей, вместо этого наблюдая за лицами мистера и миссис Грейнджер. Время от времени они просят что-то уточнить, и она вполголоса объясняет, как может.

В завершение Кингсли зачитывает пятьдесят имён погибших, увековеченных на мемориале.

Джинни сидит, уставившись прямо перед собой, и слушает, как имена тянутся бесконечной чередой, одно за другим. Тобиас берёт её за руку, крепко сжимая пальцы.

— Мы знали, что всё было плохо, — шепчет миссис Грейнджер мужу, — но я даже не представляла…

Когда список заканчивается, Кингсли вручает посмертные награды членам семей погибших. Среди них — Андромеда с Тедди на руках; она принимает Ордена и за дочь, и за зятя. Без сомнения, это первый случай в истории, когда подобной чести удостоился оборотень.

Джинни цинично думает о том, что награду проще вручить тому, кто уже не сможет ею щеголять.

И только затем на сцену выходят Гарри, а рядом с ним Рон и Гермиона. Как только люди их замечают, в толпе нарастает гул.

— Это Гарри Поттер, — восторженно шепчет кто-то неподалёку.

— Я думал, он повыше ростом, — замечает другой голос.

Мистер Грейнджер смотрит на Джинни, пока имя Гарри разносится по рядам, подобно нарастающему жужжанию.

— Я и не знал, что Гарри…

— Самый известный волшебник Англии? — подсказывает Тобиас.

— Неужели это правда? — удивляется миссис Грейнджер так, будто не может в это поверить. — Он ведь такой милый, вежливый мальчик.

Услышав такое описание Гарри, Тобиас пренебрежительно хмыкает, а Джинни в отместку толкает его локтем в бок.

Тем временем на сцене Гарри, Гермионе и Рону вручают награды, прикалывая золотые медали к мантиям. Кингсли жестом просит Гарри выйти вперёд. Бросив взгляд на Гермиону и Рона, он делает несколько неуверенных шагов к краю сцены, обводя глазами огромную толпу.

Джинни знает, как сильно он боялся этого момента и как долго ломал голову над тем, что сказать. При всей своей способности находить единственно верные слова, когда ставки высоки, когда на кону выбор между добром и злом, Гарри куда труднее даются минуты затишья, политические и эмоциональные жесты. Стоять на сцене перед толпой — совсем не то же самое, что сражаться на войне.

«Что я должен сказать?» — написал он ей сразу же, как узнал, что ему придётся произносить речь.

Они оба понимали, что от него, скорее всего, ждут слов о том, какая это честь — получить такую награду; чего-нибудь в духе речи Кингсли — о героическом самопожертвовании и всеобщем благе.

Но сегодняшний день — не про Министерство, не про попытки успокоить публику и не про плетение героических легенд. Вместо этого Джинни спросила его, что бы он сам хотел услышать от кого-то в такой ситуации. Что, по его мнению, действительно важно. Не для журналистов или политиков, а для учеников, сидящих здесь и всё еще пытающихся осмыслить случившееся. Понять, что их ждёт дальше.

Гарри подносит волшебную палочку к горлу, и его голос, усиленный заклинанием, разносится над толпой.

— Альбус… — начинает он, но осекается и прочищает горло. — Альбус Дамблдор однажды сказал мне: «Не жалей мёртвых, Гарри. Жалей живых». И я жалею. Мне жаль нас — тех, кому приходится жить без них. Без тех, кого мы потеряли. Но я знаю, за что они погибли. Я знаю, что они пали в битве, которую выбрали сами, — ради тех, кого любили, и ради тех, кого даже не знали. Они сражались за то, чтобы мы могли жить. Чтобы у нас был шанс жить без страха.

Он делает паузу, обводя взглядом толпу и задерживаясь на чиновниках Министерства и представителях прессы.

— Мы обязаны им тем, что не позволим горю ожесточить нас или сделать злыми. Мы обязаны не позволить страху снова толкнуть нас на те же ошибки. Мы должны стать лучше. Мы просто обязаны быть лучше.

Он вдруг теряется на мгновение.

Джинни не сводит с него глаз с той самой секунды, как он заговорил, и Гарри встречается с ней взглядом, словно с самого начала точно знал, где именно она сидит.

«Просто представь, что разговариваешь со мной», — написала она ему вчера вечером.

Его плечи заметно расправляются.

— «Не жалей мёртвых. Жалей живых, — сказал Дамблдор. — И в особенности тех, кто живёт без любви». — Гарри умолкает, бросая взгляд на сияющий монумент с длинным списком имён. — Их всех любили.

Джинни сглатывает ком в горле, стараясь сохранить бесстрастное выражение лица. Позади она слышит сдавленные всхлипывания матери.

На сцене Гарри опускает палочку и начинает спускаться. Рон с Гермионой переглядываются и поспешно следуют за ним.

Раздаются нестройные, ошеломлённые хлопки — людям требуется мгновение, чтобы понять, что он уже закончил; его речь длилась едва ли малую часть того времени, что говорил Кингсли.

И тут где-то сбоку кто-то вскакивает с места и выкрикивает:

— Спасибо тебе, Гарри!

Словно по цепной реакции голоса множатся: кто-то повторяет его имя, кто-то благодарит. Сначала поднимается один человек, затем ещё кто-то, потом ещё несколько — и вот уже ученики Хогвартса встают со своих мест сплошной волной, вскидывая руки вверх.

Из волшебных палочек, поднятых высоко в небо, вырываются снопы света, сияя ослепительно ярко даже под лучами утреннего солнца.

Гарри замирает на самом краю сцены и оборачивается, глядя на море приветствующих его людей. Он выглядит оцепеневшим, не зная, как поступить, пока Рон не делает шаг вперёд и не обхватывает его за плечи, наклоняясь, чтобы что-то сказать.

Джинни видит, как Гарри слегка расслабляется и нерешительно поднимает руку в ответном жесте.

Мистер и миссис Грейнджер в изумлении оглядываются по сторонам. Джинни вскакивает на ноги и вскидывает палочку вверх; Тобиас поднимается следом за ней мгновение спустя.

* * *

Джинни касается золотой медали на груди Рона, думая о том, что она на самом деле олицетворяет, и гадая, действительно ли она настолько тяжёлая, как кажется.

— Здорово, Рон, — говорит она. — Отличный способ задрать планку для всех нас на недосягаемую высоту.

Он улыбается.

— Ну, я же не виноват, что настолько потрясающий.

— Придурок, — бросает она и обнимает его.

Он обнимает её в ответ, и они на несколько мгновений замирают так, не двигаясь. Оба остро осознают, как много они потеряли в этот день год назад и как много могли потерять ещё. Она бесконечно благодарна за то, что он здесь. Она скучала по нему гораздо сильнее, чем когда-либо решится признать.

Когда они наконец отстраняются друг от друга, на лице Рона появляется непривычно серьёзное выражение.

— Тебе, вообще-то, тоже следовало бы получить такую, — говорит он, кивая на свою медаль. — За то, что терпела Кэрроу.

Джинни качает головой, чувствуя, как внутри всё холодеет. Есть вещи, к которым она никогда не захочет прикасаться снова, не захочет вытаскивать на свет.

— Медали для героев.

Рон бросает на неё выразительный взгляд.

— Вот именно.

— Рон прав.

Джинни оборачивается и видит Гарри с Гермионой. Они наконец пробились сквозь толпу. На лице Гарри застыла мучительная смесь тоски и самобичевания: кажется, он уверен, что не заслужил всего этого и предпочёл бы сейчас оказаться в любой другой точке мира.

Джинни заставляет себя заговорить лёгким тоном:

— Разве ты ещё не усвоил, Гарри, что мы стараемся никогда не говорить Рону, что он прав? Он от этого становится невыносимым задавакой.

Рон щиплет её, и она подыгрывает ему, преувеличенно вскрикнув:

— Я всё маме расскажу!

— Забудь, — заявляет Рон. — Ябедам медали не положены.

Гермиона бросает на них обоих чопорный взгляд, и Джинни делает шаг вперёд, чтобы обнять её.

— Я буду паинькой, честное слово.

Гермиона фыркает.

— Поверю, когда увижу своими глазами.

И всё же на несколько мгновений крепко прижимает Джинни к себе.

Затем Гермиона встаёт рядом с Роном, привычным и уютным жестом вкладывая свою ладонь в его руку. В этот момент к ним подходят Билл и Перси, чтобы поздравить всех троих.

Джинни смотрит на Гарри.

— Поздравляю, — говорит она, чувствуя себя достаточно защищённой толпой родных вокруг, чтобы рискнуть его обнять.

Гарри отвечает на объятие с каким-то неожиданным напором; его пальцы буквально впиваются в ткань её мантии.

— В галерею? — шепчет она.

Он кивает.

— Через час, — говорит Джинни и лишь тогда отстраняется, нейтрально улыбаясь.

Она остаётся рядом с ним — близко, но не касаясь, пока её семья продолжает перемещаться вокруг, надёжно заслоняя Гарри от любопытных журналистов.

* * *

Гарри интересно, можно ли сломать себе руку, просто слишком часто пожимая её. Он старается не вздрагивать каждый раз, когда какой-нибудь незнакомец или едва знакомый человек гордо хлопает его по плечу, трясёт его ладонь и просит сфотографироваться.

К счастью, Рон и Гермиона держатся рядом. И всё же этот час кажется бесконечным, растягиваясь на целые дни.

Джинни тоже всегда неподалёку. Не настолько близко, чтобы он мог заговорить с ней или прикоснуться, но постоянно в поле зрения. Настолько, что он начинает подозревать: она делает это намеренно, хотя для него или для себя, он понять не может. Он ловит себя на том, что наблюдает за ней: за тем, как она разговаривает с людьми, как держится, как двигается. В этом есть что-то, напоминающее прошлое лето, — и ему это не нравится.

Это был ещё один проблеск той самой «другой» Джинни, о которой перешёптываются окружающие. Но ему нужна та Джинни, которую знает он.

Когда назначенное время наконец наступает, он поднимает взгляд и замечает, как Джинни выскальзывает из зала.

Он поворачивается к Гермионе.

— Попробую-ка я сбежать отсюда ненадолго.

Рон всё ещё беседует с секретарем чего-то там неподалёку, крепко сжимая руку Гермионы. Она поворачивается к Гарри и касается его локтя с обеспокоенным видом.

— Ты в порядке?

— Да, — отвечает Гарри, похлопав её по руке. — Мне просто... нужно немного прийти в себя.

Она кивает, прекрасно зная, как сильно он ненавидит всё это.

— Тебе составить компанию?

— Нет. Спасибо. — Он и правда считает, что Рон и Гермиона заслужили каждую минуту этого внимания. — Я справлюсь. Может, схожу поздороваюсь с Полной Дамой.

В любой другой ситуации он, возможно, и обрадовался бы возможности побродить по старым, знакомым коридорам, но сейчас он слишком сосредоточен на мысли о встрече с Джинни — на том, чтобы выкроить хотя бы пять минут наедине с ней. Он уверен, что если ему удастся просто поговорить с ней, то выдержит всё остальное.

«Рядом с тобой я всегда чувствую почву под ногами», — сказал он ей однажды, и он знает, что это правда.

Он улыбается Гермионе, сжимая её пальцы, и она улыбается в ответ. Их тут же ослепляют вспышки колдокамер, и Гарри тяжело вздыхает.

По пути к выходу его задерживают ещё три или четыре раза, из-за чего он опаздывает гораздо сильнее, чем ему хотелось бы.

Оказавшись, наконец, в коридоре, он накидывает мантию-невидимку, чтобы больше ни с кем не вступать в разговоры. И делает это как раз вовремя: мимо проходят двое министерских чиновников, в одном из которых он узнаёт Трентона МакМиллана.

— Любопытную речь выдал Поттер, — говорит тот.

Второй волшебник хмыкает.

— Дамблдор его хорошо натаскал.

У Гарри невольно сжимаются кулаки.

«Очень полезный инструмент».

— Скорее уж промыл ему мозги. К тому же парень почти столь же невыносим.

— Лишний повод взять его и его длинный язык под контроль.

— Всему своё время, — пренебрежительно отмахивается МакМиллан. — В конце концов, он будет чертовски эффектно смотреться в роли аврора, тебе не кажется?

— И это, по-твоему, хорошо? — скептически уточняет другой.

— Да его всё равно никогда не выпустят «в поле». Он слишком ценный кадр, и Робардс это понимает. Зато он станет прекрасным публичным лицом для обновлённого Департамента магического правопорядка. А разве не это самое главное?

Их голоса постепенно затихают вдали.

Развернувшись, Гарри быстрым шагом направляется в противоположную сторону и снимает мантию-невидимку, едва оказавшись в более безлюдной части замка. В груди всё сплетается в кошмарный узел из ярости, печали и стыда, и ему хочется лишь одного — как можно скорее добраться до того самого места.

Войдя в крытую галерею, он поначалу думает, что разминулся с ней. Но затем из-за колонны выходит Джинни. Она уже сбросила парадную мантию и осталась в школьной форме: чёрная юбка с серебристой каймой, белая рубашка и небрежно ослабленный, завязанный кривым узлом зелёно-серебристый галстук. В этот миг в ней словно воплощаются все самые светлые и уютные воспоминания о школе — всё то, чем это место когда-то было для него. Прогулы уроков и зубрёжка перед экзаменами, школьная форма и квиддичные матчи, а ещё смех.

Он пересекает пространство как можно быстрее и крепко прижимает её к себе. Она с такой же яростью обнимает его в ответ.

— Как ты? — спрашивает она. — И не смей кормить меня чушью, что ты в порядке.

— Я... — начинает он, но внезапно нахлынувшие эмоции не дают договорить. — Я так рад тебя видеть.

Её пальцы впиваются ему в спину.

— Я тоже, — шепчет она надтреснутым голосом.

Ему не хочется думать ни о чём из этого. Ни о битве, ни о теле Волдеморта, лежащем на земле, ни о крови Снейпа, стекавшей по его рукам. Не хочется думать об истории, которую Министерство пытается переписать. Ни о том, как они хотят его использовать.

Он просто хочет остаться здесь, в этом тихом, безопасном месте, и обнимать её.

— Ты так хорошо справился там, наверху, — говорит она.

Он качает головой.

— Я просто рад, что всё закончилось.

— То, что ты сказал, — произносит она ему в плечо, — это было идеально.

Он прижимается щекой к её макушке.

— Кто-то дал мне хороший совет.

Джинни судорожно вдыхает, её плечи напряжены. Гарри вспоминает её там, в толпе: лицо — безупречно спокойная маска; то, как она переходила от одного члена семьи к другому и была именно тем человеком, в котором они нуждались.

Он отстраняется, чтобы заглянуть ей в лицо.

— А ты как?

— Я…

На мгновение кажется, что она пытается снова взять себя в руки, и её лицо превращается в ту самую надменную маску, которую она носила там, в толпе.

— И не смей кормить меня чушью, что ты в порядке.

Она отводит взгляд, и всё, о чём он может думать, — это как они стояли здесь же, в этой галерее, год назад; тогда горе и год разлуки казались глухой стеной между ними.

Но сегодня она не отстраняется, а, наоборот, прижимается к нему всем телом.

— Я скучаю по брату, — признаётся она едва слышно.

Одинокая слеза всё же скатывается по щеке, и Джинни нетерпеливо смахивает её, будто злясь на себя за эту слабость.

— Джинни, — говорит он, бережно обхватывая её лицо ладонями. Он не знает, как правильно утешать; он просто хочет, чтобы она перестала вечно пытаться быть сильной. — Здесь только я. Больше никто не увидит.

Её глаза снова наполняются слезами, и вот она уже прячет лицо у него на груди, крепко вцепившись пальцами в спину.

Гарри обнимает её и не отпускает, пока она плачет.