Боги тоже влюбляются (гет)

Мэнди смотрела на меня, не решаясь начать разговор, но я уже чувствовал, понимал ее страх, он был осязаем, как ледяной клинок, но под ним таилась глубокая, многолетняя тяжесть. Та самая закрытая дверь в её сознании сотрясалась, и в ее трещинах пульсировали обрывки образов: машина, дорога, ночь... Это было не просто воспоминание; это была темница, которую она построила вокруг себя.

—Райан… Я… я хочу рассказать тебе что-то очень важное. Это... Это очень личное, и я никому об этом не говорила. Ни родителям, ни подругам. Вообще никому, — ее голос дрожал, каждое слово было натянутой струной. Отвернувшись на мгновение, она поправила несуществующую складку на юбке — такой наивный, человеческий жест попытки обрести контроль.

—Я не знаю... вдруг ты будешь думать обо мне плохо. Вдруг ты сочтешь меня... какой-нибудь ненормальной. Или... или даже убийцей. Но я должна рассказать. Я не хочу, чтобы между нами было что-то недосказанное, —в её глазах, умоляющих и одновременно решительных, читалась мольба о принятии, понимании.

—Если ты после этого не захочешь меня видеть... я пойму... — Она закусила губу, чтобы сдержать слёзы. Это была крайняя степень уязвимости, открытости, Мэнди позволяла мне быть ее судьей, и от этого у меня сжималось сердце.

Я взял ее за руки. Мое прикосновение было твёрдым, заземляющим, якорем в шторме ее отчаяния. Это не был жест хитроумного бога; это была реакция существа, впервые ощутившего потребность защитить что-то хрупкое и чистое.

—Малышка, ты — первый человек, который ворвался в мою жизнь и заставил меня почувствовать себя... настоящим. Ты даже не представляешь, насколько ты изменила мою реальность. Ничто, из того, что ты расскажешь, не поменяет моего мнения о тебе. Твоя смелость и чистота видны мне. Просто скажи.

Мои слова были наполнены неподдельной глубиной и искренностью, которую я, Локи, редко позволял себе. Я не лгал. Она, мой Светлый Альв, действительно изменила правила моей игры.

В глазах Мэнди вспыхнула благодарность, смешанная с отчаянием, и плотина рухнула. Слова полились, сначала тихо, затем быстрее. Она рассказала о том вечере, два года назад. Тогда ей только исполнилось восемнадцать. Ей нужно было вернуться из соседнего городка в свой. Она часто так ездила, ничего необычного. Но именно в тот вечер автобус почему-то задерживался. Пустынная остановка недалеко от леса. Автомобиль. Предложение подвезти её. Вежливый отказ Мэнди. Угрозы.

—Он был... Он был намного старше. Может, лет сорок пять. Он затащил меня в свою машину, говорил такие мерзкие, пошлые вещи, угрожал мне. Я просто... я плакала и просила отпустить меня. Он ударил меня...

Мгновенно ее слова превратились в пульсирующие, яркие образы в ее разуме, а значит, и в моем. Я был там, рядом с ней, чувствуя леденящий ужас. Я видел ее маленькое тело, беспомощно сжимающееся под натиском.

—А потом он сказал, что... что убьёт меня, если я не сделаю, что он хочет. —Мэнди прерывисто вздохнула, судорожно сжимая руки.

—Райан, он говорил такие мерзкие слова, и смеялся... Он толкнул меня на сидение, пытался ... порвать одежду... И в этот момент... Я увидела его противоугонный замок, на полу машины, на коврике. Я схватила его и... и ударила. Один раз. Сильно. В голову.

В ту же секунду, когда Мэнди произнесла "ударила", ее сознание распахнулось настежь, и я больше не был сторонним слушателем — я стал ею, в том страшном моменте. Я увидел этого мерзкого, жирного подонка. Его потное лицо, оскалившееся в отвратительном наслаждении от ее страха и слез: "Не дергайся, сучка, самой же понравится..."

Я почувствовал ее ледяной страх, ее отчаяние, когда он толкнул ее на сидение и навалился сверху. Я ощутил ее неудержимое желание жить, ее глаза, метавшиеся по салону, и внезапную вспышку мысли: противоугонный ключ! Я ощутил вес этого замка в ее руке, будто сам держал его, и услышал глухой, ломающий удар. Кровь мгновенно выступила на виске того ублюдка. Я увидел его лицо — крупное, потное, с жесткими чертами, человека лет пятидесяти. Образ был чётким, как будто высеченным на камне, навсегда отпечатанным в моей памяти.

Я ощутил, как мой гнев — тот, что я научился сдерживать на протяжении веков, — рвется наружу. Мои руки, держащие ладони Мэнди, напряглись. Это была чистая, испепеляющая ярость против того, кто посмел причинить боль моему Альву.

—Я выскочила из машины и побежала. Я даже не оглянулась. Я не хотела проверять... жив ли он, — Мэнди заплакала, не в силах больше сдерживать напряжение.

—Я тогда не думала, я просто бежала. Я была уверена, что убила его. Я бежала через темноту, назад, до города, до автостанции, где успела на другой автобус... Дома я сказала родителям, что упала, ударилась... Я не могла сказать правду... Я боялась полиции, боялась, что они меня арестуют. Я была жертвой, но я могла стать убийцей. Я до сих пор этого боюсь...

Она посмотрела на меня умоляюще.

—Это мой самый большой кошмар. Я думала, я никогда не смогу доверять мужчинам. Но когда я познакомилась с тобой, этот страх... он впервые исчез. Ты другой, не знаю почему, но я почувствовала, что могу доверять тебе. Ты первый человек, которому я смогла рассказать это за все эти годы.

Она подняла на меня свои глаза, и в их глубине я увидел смесь страха, облегчения и той самой, почти болезненной, надежды, которая просила меня о спасении. Её взгляд говорил: "Ты правда не считаешь меня... чудовищем? Скажи мне, что я не заслуживаю этой тьмы..."

Моя маленькая, бедная девочка... Она боялась, что станет для меня чудовищем. Мои губы едва заметно дрогнули.Чудовище? Она проявила чистую волю к жизни. Я видел ее страх, ее силу, ее право на выживание. Я отпустил одну ее руку и большим пальцем вытер дорожку слез с ее щеки.

—Райан... — слова замерли, Мэнди не договорила, прижимаясь ко мне с отчаянностью утопающего. Она почувствовала, как многолетняя тяжесть, напряжение, которые она несла, словно физически уходят из мышц.

Мой гнев всё ещё горел, но при виде её, маленькой, сжавшейся в моих объятиях, он сместился, сузился до единственной цели: защитить её от боли, которую я не мог предотвратить.

Я отпустил её руки и притянул ещё ближе к себе, обнимая крепче.

—Тише, тише, храбрая девочка. Ты не убийца. Ты — выжившая. Ты сделала то, что должна была сделать, чтобы остаться в живых. В тебе нет вины. — Я поцеловал её в волосы, вдыхая её запах — нежный аромат тюльпанов.

—И я никогда не перестану думать о тебе хорошо. Никогда.

Я немного отстранился, мои зелёные глаза смотрели на неё с твёрдой решимостью, которая должна была быть для неё якорем.

—Слушай меня внимательно, Мэнди. Я знаю некоторых людей... у меня есть кое-какие связи, в полиции. Если ты хочешь, я могу узнать, что случилось в той местности. Была ли там эта машина? Нашли ли кого-то? Я могу это проверить. Просто чтобы ты знала наверняка и смогла, наконец, отпустить этот страх.

Я не сказал ей, что я уже видел лицо нападавшего. В моём сознании уже начал формироваться план, словно лезвие, отточенное для единственного удара. Я успокою Мэнди, естественно, я дам ей именно ту информацию, в которой она нуждается, но сам я не успокоюсь. Этот... это подобие человека не может остаться безнаказанным. Не после того, как он коснулся её.

—Ты правда можешь это сделать? — В её голосе легко читалось и удивление, и надежда.

​

Моя наивная девочка. Конечно, могу. Назови это одолжением, платой за твою... искреннюю заинтересованность мной. За твою драгоценную жизнь, которую ты не дала так бессмысленно оборвать.

Ты хочешь знать, жив ли этот подонок? Хочешь облегчить свою совесть, которая так некстати цепляется за жалкие крохи морали? Это так... по-мидгардски. Ты сомневаешься, стала ли ты убийцей, когда этот червь заслуживает гораздо худшей участи, чем просто смерть от твоего удара.

Естественно, я не мог сказать ей всего этого; я сильнее прижал Мэнди к себе, целуя светлые локоны.

—Я сделаю всё, чтобы ты больше не боялась, — прошептал я ей, и в этом шепоте звучало не только обещание мужчины, который любит, но и холодная, нерушимая клятва Бога.

Тот, кто напал на Мэнди, потерял свое право жить. И я говорю это как тот, кто повидал достаточно смертей, чтобы знать истинную цену жизни и правосудия.

Я снова взял ее за обе руки, сжимая их крепко. Она доверила мне свою тьму, свою боль. И если тот ублюдок выжил, что ж, я исправлю это. Я смог увидеть его лицо через память Мэнди, и теперь, если этот ничтожный смертный еще дышит, я найду его. Я не стану тратить время на человеческое правосудие, оно часто необъективно.

Моя справедливость будет быстрой, личной и, несомненно, более запоминающейся.

Мэнди подняла голову, ее глаза, до сих пор влажные, сияли новой, удивительной верой.

—Спасибо, Райан, — прошептала она. И это была не просто благодарность. Это было признание "Я доверяю тебе свою жизнь". И это было больше, чем я заслуживал. Я наклонился к ней. Мой поцелуй был не страстным, не требующим. Он был клятвой. Твердой, как Асгард, и нерушимой, как время. И в этот момент, глядя на ее свет, я понял, что впервые в жизни у меня есть что терять. И я не проиграю. Я обманывал королей и богов, но ее доверие... Оно было самой ценной наградой, которую я когда-либо получал. И я готов был сражаться за нее с целыми мирами.